Принц Луны

      Тёплая вода тихо журчала, стекая по плечам Тэхёна и окрашиваясь в бледно-розоватый оттенок там, где касалась свежих ссадин. Он сидел в глубокой ванне, сжав зубы, будто пытаясь не выдать боли, хотя усталость с каждым вдохом всё сильнее наваливалась на тело. Голова его склонилась вперёд, мокрые волосы прилипли ко лбу.       Чимин стоял рядом, молча, с небольшой чашей в руках. Он осторожно черпал воду и лил тонкой струёй на спину друга, смывая следы лесной пыли, крови и ночного безумия. В ванной было тихо — только дыхание, плеск воды и редкие вздохи.       — Всё уже, ты дома, — почти шёпотом сказал Чимин, проводя влажной тканью по плечу Тэхёна. — Ты в безопасности.       Внутри Пака всё кипело — не от злости, нет. От страха, от ужаса, который сжимал его с той самой минуты, как он увидел раненого и измотанного Тэхёна. Когда он узнал, что омега сбежал ночью, пробрался в лес, в самую глотку территории клана Чон — к тем, кто с рождения считал его семью врагами — у Чимина буквально перехватило дыхание. Он метался, дрожал, не находил себе места, но всё-таки на секунду смог взять себя в руки, чтобы набрать другу горячую ванну.       Каждый раз, закрывая глаза, он видел, как Тэхёна тащат в цепях. Видел холодный камень темницы, в которую его могли бросить. Слышал, как тот кричит в темноте — эти образы терзали его, разрывали изнутри. Он с трудом скрывал панику, сжимая чашу с водой так сильно, что она вот-вот могла погнуться.       Сейчас… сейчас он рядом, и всё, что Чимин чувствовал — это хрупкое, до слёз болезненное облегчение, вперемешку с обидой. Он хотел закричать на него, ударить по плечу, встряхнуть — «Как ты мог?!» — но вместо этого просто продолжал осторожно смывать кровь, будто боялся, что любое грубое движение заставит друга исчезнуть, как сон.       Он посмотрел на лицо Тэхёна, затуманенное усталостью.       «А если бы ты не вернулся? Если бы тебя не отпустили? Если бы я больше никогда не услышал твой голос?» — хотел спросить он, но слова застряли в горле, горьким комком. Он не простит себе, если это когда-нибудь повторится.       Тэхён слабо кивнул, не открывая глаз. Его пальцы цепко сжимали край ванны.       — Хосок… он не хотел меня слушать, Чимин, — пробормотал он, — его голос… будто лёд. А взгляд полный презрения. У него ни один мускул на лице не дрогнул, когда он повелевал бросить меня в темницу, — устало вздохнул он. — Они видели, что я пришёл с благими намерениями, но всё равно…       — Ты храбрый. Безумно. Глупый, но храбрый, — произнёс Чимин, уже с улыбкой, — будь моя воля, я бы тебя привязал к кровати, чтобы ты не сбегал снова.       Тэхён слабо рассмеялся, приоткрыв свинцовые веки. Спать хотелось до безумия — он еле держался, чтобы не уснуть прямо в воде. Омега откинул голову на край ванны, выдохнул медленно, будто только сейчас позволил себе отпустить напряжение. Вода, мутная от пыли и крови, едва колыхалась вокруг его тела. Чимин всё ещё осторожно смывал грязь с его плеч, но Тэхён словно не чувствовал прикосновений — он смотрел в потолок, будто сквозь него, куда-то далеко, за пределы этой комнаты, этого дома, этой реальности.       — Когда я оказался в темнице, — начал Тэхён, не отрывая взгляда от пустоты, — я думал, всё. Конец. Но Чонгук… пришёл. Один. Дал мне свой плащ, чтобы сбить след. Провёл через весь замок. И смотрел на меня… так, будто я не ошибка. Не угроза.       Он сделал паузу. Чимин ничего не говорил. Только слушал.       — Его глаза… они не были злыми. Не были надменными. Они были… тёплыми. Печальными. И будто… полными вопросов. Он смотрел на меня, Чимин, будто бы я — ответ, который он искал.       Тэхён прикрыл вновь глаза, дыхание стало тише.       — Я не знаю, зачем он это сделал. Не знаю, что это значит. Но… он спас меня. И теперь его образ стоит передо мной, даже когда я закрываю глаза.       Чимин опустил мокрую тряпку в воду и на секунду задержал руки, взгляд его стал острым, но в нём не было укора — только беспокойство. Он пристально посмотрел на Тэхёна, словно пытаясь прочесть между строк его молчания.       — Ты… не влюбился в него, случаем? — негромко, но с подколом в голосе спросил он, наклонившись ближе. — В этого… разбойника? Напомни мне, это ведь он со своей сворой в первый же день чуть не украл тебя из кареты, когда мы только приехали в Мунакр? Или я что-то путаю? — Пак выпрямился, откинув волосы со лба. На лице играла легкая, ироничная усмешка — но глаза оставались серьёзными.       Тэхён молчал долго. Вода в ванне остывала, капля со лба стекала по щеке, но он не замечал. От вопроса друга он неожиданно распахнул глаза и смотрел в одну точку, будто оттуда мог вытащить ответ, который сам в себе ещё не осознал. Он перевёл взгляд на Чимина, и голос его стал чуть тише, но тверже:       — Я не влюбился. Но он оставил что-то внутри. В ту ночь он стал единственным, кто поверил мне. А может, я просто хочу в это верить.       — Тэхён, — мягко добавил он, — ты только что сбежал из темницы, где мог погибнуть. Ты… вероятно, перенервничал, поэтому тебе кажется всякое. Я понимаю, что такая доброта со стороны представителя кровожадного клана сбивает с ног, но не стоит привязываться к тому, кто просто не посмотрел на тебя, как на врага. Это просто благодарность и всё.       — Но это не просто благодарность. Это как… глоток воздуха, когда тонешь. — Тише ответил Ким, устало смотря на друга.       Пак вздохнул и коснулся пальцами мокрых вьющихся волос Тэхёна.       — Просто прошу: не дай своей душе утонуть в этом «глотке воздуха». Не сейчас.

***

      Тэхён сидел в полумраке комнаты, в которой стены дышали теплом, а вода в ванне всё ещё хранила в себе тревогу той ночи. Его плечи были обмотаны полотенцем, но он ощущал не ткань — он чувствовал руки Чимина, бережные и нежные.       Чимин не говорил почти ни слова, и от этого его забота становилась ещё весомее. В ней не было торопливости, не было вопросов — только тихое, кропотливое присутствие. Он двигался будто вне времени, как будто в этом действии — помочь другу выбраться из воды, отряхнуть холод и одеть в чистое — заключён был священный, безмолвный ритуал.       Тэхён смотрел на свои руки. Они дрожали. Но не от холода. Он вспомнил лес, ссадины, кровь, крик ястреба над головой, взгляд Хосока, особенно, тишину темницы. И теперь — в контрасте — тепло пальцев Чимина, поправляющих ворот его спальной сорочки, казалось ему чем-то нереальным, почти неловким в своей доброте.       Чимин медленно провёл Тэхёна по коридору, поддерживая его под локоть — не потому что тот не мог идти сам, а потому что сейчас любая поддержка была важна. Их шаги звучали глухо, будто даже дом понимал: усталость у этого омеги не телесная — она глубже, в самом сердце.       Когда они вошли в комнату, тёплая тишина окутала их. Воздух был плотный от покоя и лёгкого запаха жасмина, что пропитал здесь каждый уголок. Чимин мягко направил младшего к кровати и, не произнося ни слова, начал заботливо расправлять одеяла. Он взбил подушки — одну, другую — пока они не стали пушистыми и немного выше, как любит его друг.       Тэхён присел на край кровати, тихо вздохнул, будто всё внутри него медленно сдавалось на милость тишине. Чимин помог ему лечь, аккуратно поправил плед на плечах, подоткнул его по бокам, словно укрывал не взрослого, а кого-то очень дорогого, нуждающегося в безопасности. Потом подошёл к окну. Солнечные лучи пробивались сквозь кружевную ткань тюли, слишком яркие для уставшего взгляда. Чимин отдёрнул плотные, тяжёлые шторы — и свет отступил, оставив после себя прохладный сумрак.       Когда он обернулся, Тэхён лежал, уже прикрыв глаза. Лицо его было всё ещё напряжено, но дыхание начало выравниваться.       — Отдохни, — тихо сказал Чимин, больше себе, чем ему.       И сел на край постели, чтобы остаться. Не как страж, не как нянька, а как друг. Тот, кто всегда остаётся рядом.

***

      Тэхён не знал, сколько времени пролежал вот так — в полутьме, в тишине, среди тяжёлых дум, которые сменялись одна за другой. Время растянулось, потеряло очертания, стало вязким, как смола. Рядом дышал Чимин — тихо, осторожно. Он думал, что Тэхён спит, и не хотел нарушать этот вымышленный покой. Несколько раз он тихонько поправлял край пледа, чуть-чуть взбивал подушку, как будто был уверен, что даже во сне Тэхён всё это ощущает. А потом — после очередного взгляда на лицо друга, слишком спокойное, решил сходить к повару, чтобы попросить для Кима какой-нибудь успокаивающий отвар к его пробуждению и что-нибудь вкусное, ведь когда друг проснётся, наверняка будет очень голодным и обессиленным.       Пак двигался мягко, так, чтобы ни один шаг не вызывал ни скрипа, ни шороха. У дверей он задержался. Что-то в нём колебалось, как стрелка на компасе, не уверенная в магнитных полях. Он оглянулся, ещё раз посмотрел на Тэхёна, а затем закрыл за собой дверь — беззвучно, как будто хотел сохранить внутри тишину, как редкую породу птицы, которую пугает любой звук.       А Ким в этот момент думал… бесконечно думал. Как остановить проклятье, которое словно уже висело над Мунакром, холодное и неумолимое? Где найти Лунное ожерелье, если даже ключ — утерянный, найденный, возвращённый — не дал ответов? Мысли ходили по кругу. Он чувствовал себя одиноким узлом в огромной паутине, которую кто-то сплёл задолго до его рождения. А потом… тишина нарушилась.       Шорох.       Тихий, еле различимый — будто коготки пробежались по камню. Тэхён вздрогнул, напрягся, сердце отбило тревожный ритм. Крысы? — мелькнула мысль, и по спине прокатилась дрожь. Он знал, что старые стены могли скрывать кого угодно.       Шорох повторился. Становился громче. Протяжнее. И вдруг — щёлк. Где-то рядом с камином послышался странный звук — будто воздух с шипением проскользнул в трещину. Тэхён резко сел, сжал одеяло, как щит — смешно, но инстинктивно. Взгляд метался по комнате в ожидании очередного кошмара.       Часть стены, прямо рядом с камином, дрогнула. Она вдруг начала отступать внутрь, словно подчиняясь чьей-то воле, и медленно открылась, как потайная створка, скрытая веками. Из проёма выскользнул силуэт. Тэхён замер, сердце уже стучало в горле, руки побелели от напряжения.       Но в следующий миг, при мягком свете от гаснущих углей, он узнал лицо. Сокджин. На мгновение между ними повисла тишина. А потом выражение облегчения скользнуло по чертам старшего — такое настоящее, тёплое и тяжёлое, как долгожданный вздох.       — Ты цел… — выдохнул он, шагнув ближе, словно не верил своим глазам.       А Тэхён всё ещё держался за одеяло, не зная, чему верить — страху, удивлению… или тому, что он пришёл.       Сокджин стоял у распахнутой потайной двери, словно тень, вынырнувшая из снов. Его взгляд скользнул по лицу Тэхёна, по дрожащим пальцам, сжимающим одеяло, по приподнятым плечам — и в старшем отразилось что-то между заботой и виной.       — Прости, — тихо сказал он, закрывая за собой потайную дверь. Та бесшумно слилась со стеной, будто её никогда и не было. — Я не хотел пугать тебя. Просто не мог ждать дольше.       Он подошёл ближе, осторожно, будто подходил к раненому зверю, и опустился на край кровати. Тэхён отпустил одеяло, но всё ещё напряжённо молчал. Его глаза не отрывались от лица Сокджина — будто искали ответы, которые не давала ему ни эта ночь, ни сны, ни дневной мир.       — Как ты… откуда ты знаешь, что здесь есть дверь? — хрипло спросил он наконец.       Сокджин чуть приподнял брови, как будто вопрос был ожидаемым, и слабо улыбнулся — не радостно, а с оттенком болезненного воспоминания.       — Потому что я жил в этом доме, Тэхён. Долгое время. — Он провёл рукой по изящной резьбе деревянного изголовья, словно вспоминая то, как сам её выбирал. — Я был тем, кто придумал эту комнату. Кто настоял, чтобы в ней было немного звездного света, немного тишины и… немного тайны. Я создал её для… неважно — тяжело вздохнул омега, опустив взгляд.       Тэхён, ошеломлённый, приподнялся на локтях, моргая, будто не мог поверить в услышанное:       — Ты… жил здесь? В этом доме?       — Да. Я был помолвлен с твоим дядей, — сказал Сокджин так просто, как говорят: «Сегодня будет дождь». Только глаза его в этот момент смотрели куда-то сквозь — в прошлое, которое не хотело отпускать.       Слова повисли в воздухе, как медленно опускающийся пепел. Тэхён замер. Сокджин продолжил, тяжело выдохнув, будто звук давался ему с трудом:       — Он был другим тогда… мягче. Мы любили друг друга. Я думал, мне удалось найти дом. — Он отвернулся, будто не мог выдержать взгляда Тэхёна. — Но когда я признался ему, кто я на самом деле… что я — из клана Чон… всё разрушилось.       Тишина снова воцарилась, но уже другая. Не чистая — с привкусом соли, как след от слёз, которых больше нет.       

***

      Это была середина осени — тот самый её короткий миг, когда воздух уже прохладен, но деревья ещё пышно горят золотом и медью. Листья под ногами шуршат, будто тихо переговариваются о чём-то своём, и день кажется таким спокойным, что даже птицы поют тише, чтобы не нарушить этот покой.       Сокджин прибыл в деревушку на закате — без сопровождения, с небольшой упряжкой и плотно застёгнутой сумкой травника через плечо. Его пригласил старый знахарь, которого он знал по случайным встречам и общему делу. Один из альф в деревне заболел. Болезнь была странной: тело слабело, но сознание оставалось ясным — врачи столицы разводили руками. Сокджина вызвали как того, кто умеет слушать не только пульс, но и травы, и землю, и знаки.       Жил он у того же знахаря на окраине деревни, в маленькой комнатке, где окна выходили на поле с усыпанной тыквами землёй. Он собирал травы по утрам, лечил больного, беседовал с местными на рынке, принимал угощения, и вёл себя тихо, почти незаметно.       Но незамеченным он не оказался.       Намджун впервые увидел Сокджина на площади, возле колодца. Был тёплый полдень, свет играл на поверхности воды, и в руке у молодого, только-только вступившего в права главы клана альфы, была книга — том философских эссе, тут же забытый с открытой страницей.       Он не сразу понял, что именно привлекло его. Может, лёгкость, с которой незнакомец касался трав — так, будто разговаривал с ними. Может, движения — плавные, без суеты, почти театральные, но без притворства. Или лицо. Лицо, которое словно не принадлежало ни одной эпохе. Оно было слишком красивым.       Он стоял и смотрел. Не из праздного интереса, а из чувства, как будто кто-то неведомый подсказал ему: смотри, это важно.       Сокджин заметил взгляд, но не испугался. Он встретил его — спокойно, прямо, будто давно знал, что кто-то будет смотреть именно так.       — Вы из столицы? — спросил Намджун, уверенным шагом подходя к омеге.       — Да, — соврал Сокджин. — Но мне кажется, я всегда немного отовсюду и ниоткуда.       С тех пор Намджун начал приходить всё чаще. Иногда — будто случайно. Иногда — совершенно осознанно. Он приносил с собой яблоки, старые книги, а однажды принёс мед — редкий, густой, как янтарь, и Сокджин тихо рассмеялся, впервые открыто.       — Почему Вы это делаете? — спросил он.       Намджун не сразу ответил. Он смотрел, как солнечные пятна танцуют на коже Сокджина. Потом сказал:       — Потому что Вы мне нравитесь.       Когда больной альфа пошёл на поправку, Сокджин стал собираться в путь. Он не любил оставаться дольше, чем нужно. Но за день до отъезда, вечером, когда улицы деревни были уже в тени, а окна светились теплом ужина, Намджун пришёл в дом знахаря. Он стоял на пороге, неуверенно, а Сокджин пригласил его войти — заварил чай, нарезал фрукты. Они молчали. Долго.       — Я не знаю, как сказать это иначе, — произнёс Ким. — Но, останься. Просто… останься.       И Сокджин остался.       А любовь выросла. Нечаянно. Необъяснимо. И слишком сильно, чтобы от неё отмахнуться.

***

      Большой зал особняка был окутан мягким светом. Ночь за окнами казалась почти застывшей, как будто сама луна задержала дыхание, чтобы не потревожить этот момент.       Сокджин стоял в центре зала — босиком, но в свадебном наряде цвета молочной слоновой кости, почти светящемся в полумраке. Его волосы были аккуратно зачесаны назад, на пальцах сверкали тонкие кольца с прозрачными камнями, а на поясе — тонкая вышивка, сплетённая из узоров древнего рода. Он выглядел как сон — как образ из сказки.       Намджун подошёл к нему неслышно. На мгновение альфа остановился — просто смотрел. Грудь его поднималась неровно, словно он только что бежал. Он не мог поверить, что это существо, это чудо, это дыхание в человеческой форме — принадлежит ему. Принадлежит на всю жизнь.       Откуда-то заиграла музыка — негромкая, почти неуловимая, и они медленно закружились в вальсе, словно были одни на всём этом свете. Под высокими потолками, среди стёкол, их шаги звучали, как сердце, бьющееся у общего будущего.       Намджун держал его крепко, но осторожно. Его губы снова и снова касались лба, щёк, запястий Сокджина. Он не мог остановиться.       — Джин, — выдохнул он, зарываясь носом в шёлковую ткань его воротника. — Тебе ведь нельзя быть в этом наряде до свадьбы. Это… плохая примета.       Сокджин засмеялся тихо, почти шёпотом.       — Какая глупость. Разве может быть плохой приметой то, что ты видишь меня — настоящего? Разве не к этому мы шли? — Его голос был мягким, но под ним дрожала тонкая струна.       Намджун снова поцеловал его — на этот раз дольше, тише. Но Сокджин вдруг отстранился, не резко, а с почти неуловимым напряжением в пальцах.       — Намджун, — сказал он. — Мне нужно сказать тебе кое-что очень важное.       Музыка, игравшая из неоткуда, остановилась. Воздух сгустился.       — Что-то случилось? — Насторожено спросил альфа, пока неприятное волнение подкрадывалось к его сердцу.       Сокджин отвёл взгляд. Он подошёл к одному из окон, глядя на отражение луны в стекле.       — Я хотел рассказать тебе это раньше. Но всё откладывал. Я… боялся. Ты для меня очень важен и я люблю тебя.       Он обернулся. Его голос стал ровным, но в глазах стояла боль.       — Я не из того рода, что ты думаешь. Я не просто травник. Я… я из рода Чон.       Молчание, густое, как ночь. Намджун не сразу понял. А потом — понял.       — Что? — Голос его сорвался.       Сокджин шагнул ближе.       — Я не шпион. Я никому не передавал секретов. Но кровь во мне — клан Чон. Намджун, послушай меня пожалуйста, — омега буквально подлетел к своему любимому и схватил того за руки, крепко прижимая их к своей груди, — Мы можем остановить эту вражду, наша любовь может всё закончить и это проклятье…       Сначала в лице Намджуна появилась пустота. Потом — гнев. Он отступил, резко, как будто воздух между ними стал ядом.       — Твой отец тебя прислал, да? Чтобы ты выведал где лежит ключ от этой чёртовой шкатулки? Чтобы найти это дурацкое ожерелье лунного принца? Я тебя разочарую, ни того ни другого у меня нет! - Пальцы его дрожали, а голос срывался на крик.       Сокджин снова сделал шаг вперёд, но Намджун, как будто в панике, отшатнулся.       — Ты врал мне. Каждый день. Всё, что у нас было… всё это — ложь?       — Нет! — Сокджин закричал. — Всё, кроме моего имени, было настоящим.       — Кроме имени? — с иронией прошептал Намджун. — Что ещё ты мне не сказал, Джин?       Он прошёл мимо, задел плечом свечу — пламя дрогнуло, словно весь воздух в зале содрогнулся. Он подошёл к столику, где стояла хрустальная ваза, наполненная полевыми цветами, которые Джин сам собирал утром, чтобы украсить место их будущей клятвы.       И он разбил её.       Стекло с глухим звоном разлетелось по полу, как хрупкое сердце.       — Уходи, — произнёс Намджун чужим голосом. — Сейчас. До того, как я скажу что-то, о чём пожалею.       Сокджин не двигался. Он стоял, как будто у него отняли голос. А потом кивнул, очень медленно. Повернулся и ушёл, не оборачиваясь, оставляя за собой следы от босых ног — по каплям воды, разлитым вместе с лепестками на полу.       И за окнами стало казаться темнее.

***

      Тэхён лежал, повернувшись боком к Сокджину. Голова юноши покоилась у старшего на груди, а тонкие пальцы Джина медленно и с неуловимой заботой скользили сквозь его волосы, поглаживая виски, словно утешая.       Когда рассказ закончился, в комнате на мгновение воцарилась тишина, слишком глубокая, чтобы быть просто отсутствием звуков. Тэхён будто замер, обдумывая услышанное, а потом — резко выдохнул, словно отпуская всё накопившееся негодование.       — Гордый глупец, — произнёс он тихо, почти срываясь на шёпот, — вот кто он. Мой дядя.       Он приподнялся чуть-чуть, взглянув в лицо Сокджину, в котором всё ещё жила давняя печаль. Взгляд Тэхёна был острым, но не злым. Скорее — исполненным ярости за то, как несправедливо обошлись с тем, кто достоин был любви.       — Как он мог? Как можно вот так… просто отвернуться от того, кого любишь? Только из-за крови? Из-за предрассудков?       Сокджин не ответил, только продолжил медленно водить ладонью по волосам юноши. Его движения были медленные, будто он сам утешался этим прикосновением.       — Ты не заслуживал этого, — продолжил Тэхён, его голос становился всё тише. — Никто не заслуживает быть оставленным из-за того, кем родился… А ты — особенно.       Слова начали путаться с дыханием. Гнев сменялся усталостью. Будто сам воздух в комнате стал тяжелее, мягче, убаюкивающе-плотным. Пальцы Джина теперь скользили по щеке, по виску, и он снова заговорил — тихо, мелодично, почти как сказку на ночь:       — Иногда… даже любовь не способна победить. Но это не значит, что её не было. Просто кто-то оказался слабее, чем думал.       Тэхён уже почти не слышал. Его веки начали медленно опускаться. Он чувствовал себя маленьким мальчиком, которому читают перед сном. Джин пах лавандой и дождём, а его голос был тем самым звуком, что идёт из-под земли, из глубин сна: тёплым, низким, мерным. Убаюкивающим.       — Когда-нибудь… всё станет иначе, — пробормотал Тэхён, уже сквозь дрему. — Когда-нибудь… ты снова будешь танцевать в белом. И никто… не уйдёт.       Сокджин улыбнулся — мягко, печально. Он наклонился и поцеловал его в висок.       — Спи, Тэхён.