Sunday's family

      Мне не чужда привилегия делить кровь на двоих — я привык делать это с самого детства. Я научился этому так же неосознанно, как человек впитывает человеческую речь. Робин, сама того не зная, стала моей неотъемлемой частью.       Частью, которая, защищая, делает уязвимым.       Семья дает человеку чувство защищенности, но она же — его ахиллесова пята. И это — Порядок вещей. Закон, который соблюдает каждый человек, желает он того или же нет.       И теперь так будет всегда.       Я ступаю по деревянному полу, и вместе со мной делают шаг поколения наших предков. В моих — ее — жилах течет та же кровь, те же кровяные тельца, тот стыд и та сила, непокорность и преданность. Я несу кровную связь, которая выделяет людей из тысяч, и помечаю тех, с кем стану близок по определению, алым клеймом жертвенного ягненка.       Я ступаю по деревянному полу, касаюсь чужих рук так же, как касался бы теплых ладоней сестры, и говорю:       — Не пойте о своих кумирах, не пойте обо мне. Пойте о нас, о будущем и о том, чего мы вместе добьемся.       Я касаюсь чужих волос — заплетенных в тугие косы и распущенных, коротких и длинных, кудрявых и прямых — так, как касаюсь сестры, и говорю:       — Принято культивировать время в идеологию, плакать о его разрушительной силе. Но вылечиться от этого нельзя, как и нельзя достать из себя то, что мы с вами будем помнить всю жизнь. Это то, что делает нас людьми. То, что делает меня близким к вам, а вас — ко мне.       В сестре я нашел человека, которого никогда не трону и пальцем. И мысль об этом делает меня светлее в собственных глазах. Человечнее.       И теперь так будет всегда.       Делить кровь на двоих. Поделиться этой связью с каждым, кто, сам того не желая, становится одним целым со мной.       Одним целым с Семьей.       Ибо таков порядок вещей.       Ибо такова моя Любовь.       На самом деле, все куда проще, чем может показаться на первый взгляд.       Можно искренне ненавидеть бездомных, мелких карманников и беспризорных детей, толкая циничные речи о том, какие они жалкие. Можно презирать наркоманов и считать их тупиковой ветвью человеческого развития. Ветвью, которую можно отсечь острыми садовыми ножницами, не задумываясь ни о каком человеколюбии. Можно посылать донос за доносом, гонять соседского пацана от новенькой тачки и кричать в лицо пьяному бездомному, какое он ничтожество.       Но однажды кто-то из близких звонит тебе среди ночи или вечером, пока ты не спеша читаешь вечерние газеты и ужинаешь. Этот кто-то, едва-едва ворочая языком, попросит тебя забрать его из какого-нибудь затрапезного бара. Попросит забрать из притона. Попросит внести залог в полиции. А ты, слушая его негромкую речь, невидящим взглядом зацепишься за бессмысленные заголовки. Заголовки, которые ты не запомнишь, потому что в этот момент в сознании рушатся Башни-близнецы и кто-то решает спастись самоубийством. Это, должно быть, последняя надежда на жизнь как-у-всех. Американская мечта рушится на счет раз… На счет два.       На счет…       Или, что хуже, ты узнаешь это случайно. Просто волей случая находишь чужие ролексы под матрасом или небольшой целлофановый пакетик, набитый под завязку тем, чем даже ты в самом нежном возрасте еще не баловался. Впрочем, источник информации не важен. В этом и заключается главное преимущество информации. Она как деньги — ей всегда рады, каким бы ни был способ добычи.       Сквозь стиснутую гордость и все то, что говорил раньше, ты кладешь своему сыну-дочери-мужу — кто там тебе дорог — руку на плечо, борясь с самим собой.       И в голову приходит страшное понимание: все эти философы всегда были правы и мораль всегда была в сути своей ошибочна. И все, что создано руками человеческими, — ошибочно.       Потому что всегда есть человеческий фактор.       И в голову приходит страшное понимание: объект твоей слепой любви воплощает собой всё то, что ты так ненавидишь. Все те гнойные слова, слетающие с губ в сторону маленьких бледно-героиновых принцев и принцесс с припухшими голубоватыми венами, внутри которых вместо крови циркулирует сплошная смесь химии, были адресованы человеку, который для тебя важнее всего. Вообще всего, что только можно себе вообразить. Жизни, принципов, дежурных рукопожатий с начальником и банки пива за вечерним телешоу. Следующее осознание бьет сильнее, чем таран в ворота Трои, только ты не какой-то там Менелай Александрийский, и в гробу ты видел эту Елену. В эту минуту. Сейчас. С сегодняшнего дня. В голове происходит экстренное крушение привычных понятий морали.       Лжец.       Вот кем ты ощущаешь себя в этот момент. Помимо ярлыков, вытатуированных на теле с течением жизни, появляется новый. Новый социальный статус. Его можно выточить прямо на руке, где особенно чувствительные девочки-мальчики предпочитают показательно оставлять резки. Вот здесь — где-то между зажившим «холерик» и не стирающимся «идиот».       — …Поэтому я люблю вас всех, и вы все для меня — члены моей Семьи. Так же, как и я — вашей. Не глядя на изъяны ваших характеров, я не хочу быть и не буду тем, чьи слепые глаза откроются только тогда, когда станет поздно. Я не буду тем, кого когда-нибудь обязательно накроет полное разочарование в своих убеждениях.       Потому что человечество и есть сплошной изъян.       Но я улыбаюсь собравшимся в зале людям так, как никогда не улыбался ни отцу, ни сестре. Я развожу руки в стороны так, словно собираюсь обнять всех и каждого в один момент. Так, словно каждому достанется толика моего внимания.       Моего принятия.       Моей любви.       Любви к искалеченному сброду, часто озлобленному и немощному, разлагающемуся под воздействием сотен факторов.       Я улыбаюсь бывшей элите, отказавшейся от всех своих денег и привилегий, еще вчера презирающей бедных за нищету.       Улыбаюсь бывшим врачам, тайно выписывающим рецепт на ксанакс без острой на то необходимости.       Бывшим полицейским. Проституткам. Наркоманам в завязке. Бездомным. Всем.       — Я принимаю всех, кто только посмел когда-то вдохнуть полной грудью. И…       Тяжёлая дверь практически бесшумно открывается, когда Галлахер проходит внутрь моей маленькой обители всепринятия. Каждый его шаг — яркое сияние преисподней. И она сжигает толпу людей, стоящих в очередях за расплатой. На секунду мне кажется, что огонь облизывает острым своим языком волосы и кожу, пляшет на мышцах и костях всех тех, кто собрались здесь. И на моих — тоже.       Грани естества размываются. Наши души смешиваются в одну, отвергая его. Здесь и сейчас личное пространство исчезает вообще.       Галлахер прислоняется лопатками к стене, отрешенно смотрит на меня. Туда, где у нормальных людей должно быть сердце. Он завалился в помещение с сигаретой в зубах. Он расслабленно курит: его плечо медленно двигается, ключица опускается и поднимается каждый раз, когда он подносит сигарету к губам.       Винное пятно на белоснежной сорочке. Если не вывести его сразу, едва-едва заметный отпечаток останется с тобой навсегда.       В каждом его движении — отнять всё, что принадлежит. Даже последний клочок воздуха. Показать свою силу — все цепляются за вещи и среду, считая обладание хоть чем-нибудь источником этой силы.       Духовной или физической — не имеет значения.       Кто-то цыкает на Галлахера, но он только показательно глубоко затягивается, выпускает сизый дым через нос и стряхивает пепел прямо на пол. Сейчас здесь царит странная атмосфера: она будто тусклее, чем есть на самом деле. Он вытягивает краски и жизнь.       — Зачем вы здесь собираетесь?       Тон его голоса мне не нравится. Таким тоном очень хороший плохой коп глубокой ночью спрашивает у странно выглядящего парня, что в его карманах. Таким тоном очень хороший плохой коп просит проехать с ним в участок.       Такой тон говорит: «Я не верю ни единому твоему слову, дружок, и тебе придется очень сильно постараться, чтобы переубедить меня».       Я уверен — он сам и не понимает, какая разрушительная у него аура. Я знаю — он словно глаза, на которые иммунная система не дает ответа и не замечает их, но стоит произойти небольшому сбою, и человек ослепнет. Природой Галлахеру дан иммунитет от самого себя, а так везет не каждому.       Устать от себя удивительно просто, не нужно даже стараться. Устал ли он?       И я выдыхаю, и вместе со мной выдыхают все те, кто собрались здесь сегодня. Вместе со мной выдыхают поколения тех, кто был и будет связан со мной алым клеймом. Я улыбаюсь самой доброжелательной улыбкой из всей своей коллекции улыбок и вижу облегчение на лицах тех, кто собрались здесь сегодня. И они тоже улыбаются. Так улыбаются, когда наконец слышат добрую весть от гонца, а метафорический палач в это время убирает в долгий ящик остро наточенный топор.       — Итак. Как правило, к нам редко приходят новые люди, которые не являются частью нашей семьи. Господа, — я шагаю вперед, и вместе со мной шагают поколения тех, кто жили и будут жить. Я указываю ладонью на Галлахера, и вместе со мной — десятки поколений до и после меня. — Детектив Галлахер. Он прибыл, чтобы расследовать дело о странных исчезновениях детишек. Верно я говорю, детектив?       — Ага. На вопрос ответите, пастор?       Рядом с таким человеком, как он, не расслабишься, не будешь пить чай с ним за одним столом, потому что он непредсказуем, ни капли не поддается контролю. Есть объекты и их модель поведения, но я уверен — когда дело касается этого чертова детектива, нет ничего.       — Я счастлив, что вы находитесь здесь и будете свидетелем нашей миссии. И, возможно, станете частью нашей большой Семьи. Друзья, у Галлахера сейчас непростой период. И его вопрос, как мне кажется, вполне справедлив. Зачем мы здесь собираемся? Зачем мы здесь: возделываем землю, стараемся жить обособленно и не зависеть от мира снаружи? Зачем живем там, где далеко город и люди? Зачем строим свой социум? Свою Семью, где все равны? Может, ну ее? Вернемся в безопасность: туда, где привычно и комфортно.       Недостаток в том, что непредсказуемость — понятие удивительно широкое; оно включает в себя любое поведение, адекватное и не очень.       — Потому что мой выбор… Нет, наш выбор — это стоять на своем. Так? Искать дальше. Искать залежи чистого, неукротимого единения: с людьми вокруг, с природой и Богом, что дает нам возможность собирать урожай, готовить близким еду и не переживать о завтрашнем дне. Это — сокровище, которое поистине бесценно. И куда сложнее — смелее — идти за мечтой.       Я останавливаюсь около стройного ряда пластиковых стульев, укладываю ладонь на теплое плечо. Этот парень — Майк — невинное дитя с оленьим и преданным взглядом. Он всегда отвечает правильно. И я наклоняюсь к нему, сжимаю пальцы чуть крепче и говорю чуть тише:       — Майк, что есть главный враг Семьи?       Хочешь усилить свое психологическое давление — прикасайся как можно больше и держи чужие руки крепче. Если, конечно, не боишься, что тебе за такое от души съездят по зубам.       И моментальный ответ:       — Хаос.       Недостаток в том, что непредсказуемость — это как держать в руках пистолет и наугад нажимать на спусковой крючок, проверяя, заряжен или нет, а при этом дуло прямо у виска.       Щелчок.       Холостой.       Бам.       Кровавая овсянка разлетается по полу, красит уродливыми кляксами светлые стены и забирается под плинтус.       Кое-кто с хрустким треском проигрывает в русскую рулетку.       — Хаос… Страшное слово, не так ли? Он безжалостен — этот хаос. Он душит надежду и скрывает величие. Но, друзья, я вижу величие в каждом из вас.       Я отпускаю острое плечо и устремляю взгляд на Галлахера. Он тушит сигарету о дверной косяк, и на белой краске расползается уродливое пятно. Я улыбаюсь и говорю всем, кто собрались здесь сегодня.       Улыбаюсь и говорю персонально е м у.       — И я знаю, кто вы на самом деле.       На секунду мне кажется, что лицо Галлахера меняется. Всего лишь мгновение, как двадцать пятым кадром в фильме Финчера, но я вижу, что выражение его лица м е н я е т с я. Он молчит, и я могу его понять. Потому что это проще. Это удобно — совершенно не требует усилий. А еще то, что можно объяснить, — понятно без слов, а растолковывать остальное — пустая трата времени.       И еще — на одного человека всегда приходится как минимум две истины, и незачем усугублять положение лишними словами. Особенно теми, которые можно истолковать иначе.       Верно, детектив?       Но драма кроется в том, что люди обожают путать и обманывать друг друга, сбивать с толку, водить по лабиринтам фактов и выдумок, стремящихся в никуда, и не понять, где что. Ведь даже если человек совершенно не дурак, то он точно когда-то им был, и это, к сожалению — или счастью, не проходит бесследно.       — Совсем недавно мы совсем не были знакомы, а теперь мы одна отважная Семья. И всё благодаря вам. Таким, как ты, Майк, — я по-отечески касаюсь его затылка, иду дальше и мажу подушечками пальцев по плечу сидящей позади него девушки. — И таким, как ты, Джоан. И ты, Саймон. Николь, Марта, Колин… Я помню имена каждого и каждый день благодарю Бога за то, что он свел наши души вместе.       И еще несколько шагов, касаясь членов моей Семьи. И еще. Немного. Ближе. Настолько, чтобы еще немного, и я мог почувствовать запах сигарет, оседающий на мне вуалью.       — И таким, как Вы, детектив Галлахер.       Я удивляюсь тому, как он спокоен здесь, на чужой территории. Он явно не чувствует себя стесненно, наоборот — расслабленно и уверенно. На его месте я не упустил бы из виду ни одной детали, в то время как он будто бы вряд ли сразу вспомнит, не глядя, какого цвета здесь пол и во что я был одет.       Маленькая драматическая пауза, и я чувствую себя Гамлетом в этом театре. И я говорю ему. Говорю им.       И себе — тоже.       — Мне нужно Ваше доверие. И это — очень непросто. Вы — моя опора. Вы — наша опора. Без Вас не было бы Семьи.       Мы все вдоволь наелись этих лозунгов об исцелении всех болезней, которые только известны науке. У всех сидят в печенках обещания вечного братства, вечного счастья, поделенного на всех в равной степени, но люди продолжают верить в это. Продолжают стремиться и тянуть в исступлении иссушенные руки к едва-едва заметному проблеску света в кромешной темноте, которой окутана суровая реальность. И кто я такой, чтобы лишать этих славных овечек их любящего пастуха?       — Вам нужно отречься от чувств, навязанных вам обществом. Нам пора избавиться от хаоса, который царит под прикрытием равенства. И тогда мы наконец позволим себе принять правду — на самом деле мы жаждем порядка. Позвольте вашему сознанию погрузиться в этот мир и в эту правду. Позвольте себе узнать, какой должна быть ваша жизнь.       От собственных мыслей меня немного тошнит и лихорадит, но я уже не способен удержать свое сознание. Я представляю Галлахера загнанным, закованным в цепи, как слабое животное. И тело накаляется оттого, как мне нравится этот образ.       Фаренгейту не снились такие температуры.       Обоюдоострый взгляд скользит по моему лицу, и я пытаюсь сделать так, чтобы он не смог ничего прочесть.       И я ловлю себя на одной простой мысли.       Как же я ненавижу то, что сердце в его груди — я могу вырвать его, вырвать, сломав не одно ребро, — еще сокращается.       Унизить, раздавить — всё это так привычно, так желанно, давно не важно, придется ли удар в спину или в грудь. Главное, чтобы он был смертелен и неизлечим, как сам эгоизм. Мне ли, самому преданному из любовников человечества, не знать, какой разрушающей может оказаться эта приятная сердцу черта.       Это — мой маленький талант. Но я предпочел бы, чтобы Галлахер о нем никогда не узнал.       Талант — это хищник, он поглощает жертву, заставляя ее мыслить по-иному, сжирает с потрохами за считанные секунды, в корне меняет характер, делая его таким же чудаковатым, как и открывшиеся возможности.       Чувство тошноты от себя, одиночества и собственного зашкаливающего самолюбия, переходящего все рамки разумного эгоизма, — все это побочные эффекты, проявление которых куда разнообразнее, чем сам человек.       И я продолжаю говорить, глядя ему в лицо:       — Всегда будут люди, которые захотят нажиться на нашем статусе. И они придут за нами, друзья. Они уже идут за нами. И я готов пожертвовать всем ради вас. Я отдам все ради возможности создать лучший мир для нас всех.       Так говорит пророк, предсказывая приход мессии и вознося спасителя к высотам милосердия и благодати.       Так говорит одержимый о своей идее, сдавившей в тиски и мучающей его до конца дней.       — Но чтобы защитить вас, мне необходима ваша верность. Я поворачиваюсь к Галлахеру спиной, и мне становится физически некомфортно. Наверное, если бы он мог просверлить в человеке дыру взглядом, то у меня в груди была бы сквозная рана, а сердце упало бы к ногам страждущих.       – Всегда ли вы держите свое слово? Держите обещание? Мне нужно ваше доверие. И это — очень непросто, я знаю. Но вы моя опора, как и я — ваша. Без вас не было бы Семьи.       Все просто — красота кроется в контроле.       Все просто — изящество кроется в симметрии.       И еще — Порядок кроется в подчинении.       Ибо таков порядок вещей.       Я слышу позади себя шаг, и поворачиваюсь к Галлахеру полубоком. Я поворачиваюсь, и вместе со мной поворачиваются десятки тех, кто пришли сегодня выслушать меня. Тех, кто пришли за утешением и помощью. Пришли за наставлением.       Тех, кто добровольно готовы забраться в золотую клетку, чтобы позволить мне заботиться о них. Сегодня. Завтра. И всегда.       — Пропавшую девочку нашли, господин пастор.       — О, правда? Я не вижу радости и облегчения на Вашем лице, детектив.       Он — воплощение тех жестоких нравов, от которых я сознательно открестился и предпочел не иметь с ними ничего общего.       Он — опухоль на теле моей Семьи.       Мне не нравится эта маска на его лице. Так выглядит охотничья собака, которая взяла след. И я веду себя так, словно глубоко внутри моего черепа не звучит тревожный набат. Я знаю — я был не совсем хорошим мальчиком, но зато очень умным.       И еще я знаю, кто из нас двоих умрет быстрее, если что-то вдруг пойдет не так.       Галлахер делает шаг вперед, и вместе с ним ко мне приближается его чудовищная аура.       — Мне нужно задать Вам несколько вопросов, пастор.       И я практически задыхаюсь.       — Конечно. К Вашим услугам.