Sunday's family

      Правила просты, как виски-кола.       Хочешь стать сильнее? Хочешь расти? Будь там, где всё плохо, умей слушать тех, кто страдает, и поддерживать их. Вливай в глотки огненную воду, подставляй плечо и слушай их бесконечные истории о жизни, перекладывая на свою — не-жизнь.       Голос, взгляд, движения — автобиография моей жизни, которую я никогда не писал, — всё это давно стало разбавленным и безвкусным. Лёд в этом коктейле давно растаял, и теперь по запотевшему бочку рокса ползёт одинокая слеза.       Чья?       — Итак, детектив…       В моем кармане жалобно вибрирует телефон, рука будто бы сама собой достает мобильник, взгляд — на экран.       Правила просты, как виски-кола.       Мертвецы не разговаривают, господа присяжные. У мертвецов в принципе очень, очень узкая сфера возможностей: иногда они подают голос из зазеркалья, гремят своими цепями по ночам да от скуки разводят кровавые пятна прямо под ступнями решивших прогуляться в темноте.       Или пишут сообщения тем, кто давным-давно вычеркнул их из жизни. Такая вот трагедия живого мертвеца.       Чтобы получить в ответ что-то вроде: «Не пиши мне больше».       Или: «Перестань унижаться, щен». И еще…       «Абонент вне зоны действия сети. Пожалуйста, прохрипите предсмертные мольбы позднее».       Пережить, изменить, уничтожить собственными руками — ладонями размером с лилии Вербрюггена, — я должен решить, что делать, а что — нет. Стереть слезку с запотевшего бочка рокса.       Чью?       Воспитать в себе безразличие.       Тебя бросила жена, а тебе все равно.       Тебя кинул клиент, а тебя это совершенно не колышет.       Не заплатили? Подсунули вместо американской мечты испортившийся американский пирог?       Похрен. Похрен. Похрен.       Ты не злишься, а знаешь, что теперь просто нужно уничтожить зло — это такая своеобразная обязанность, личная ноша на плечах Титана, только вместо шара земного тот держит вечный груз несбывшихся желаний и надежд.       Всё просто, как виски-кола.       Это просто реакция на раздражитель. Кто сказал, что при этом нужно что-то испытывать? Зачем?       — …Задать?       Сандей перехватывает мой взгляд, щурится так, будто читает меня как открытую книгу. Будто я — лягушка, с которой дали поиграться шибко любопытным детишкам со скальпелем. И ладонь моя рефлекторно тянется к животу — мне бы не хотелось, чтобы неаппетитные внутренности вывалились наружу прямо здесь и сейчас.       Жаль, что безразличию я так и не научился. И это — тоже маленькая трагедия живого мертвеца.       — Да, я хотел, — я прячу мобильник обратно в карман, — задать пару вопросов.       Вдох. Выдох. Вдох.       Вспоминаю нашу первую встречу: тогда Сандей вёл себя точно так же. Сидел точно так же. Улыбался точно так же — так улыбаются больному в терминальной стадии, и на секунду мне кажется, что сейчас он подойдет, возьмет меня за руку и скажет что-то о том, что скоро все закончится.       Вы послужили хорошую службу, детектив. Теперь вы можете покаяться во грехе. Очистите свою душу и сердце перед Богом, и тогда он распахнет для вас врата рая, детектив.       Рай? Ха-ха, да вертел я его.       Я будто бы играю в «найди десять отличий» и не нахожу ровным счетом ни одного, кроме того, что мы сидим сейчас не в его личном домике, насквозь пропахшим ладаном и какими-то вонялками, а в крошечной комнате, где из всей мебели: стол, пара кресел-стульев и широкий книжный шкаф. Взгляд сам собой цепляется за сиротливо выглядывающий из-под бумаг газетный заголовок, и я пытаюсь прочесть написанное вверх ногами. Вижу следы кофе, пару книг на краю стола — все в закладках.       Потому что хороший детектив всегда подмечает детали.       — Скажите, детектив, у Вас есть близкие?       — Какое отношение это имеет?..       — Да или нет, детектив?       Правила просты, как…       Хороший детектив всегда правильно подходит к своему заданию. Он заранее подготавливается к допросу, а после использует известную ему информацию тогда, когда е м у это нужно.       Это — стратегическое использование данных.       Это — туннельный подход.       — Я был женат.       В рамках такого подхода детектив задает кучу вопросов, далее постепенно конкретизируя ход разговора в зависимости от того, как допрашиваемый отвечает на эти самые вопросы.       — Чудно. Вы в разводе? Я не был женат, но у меня есть сестра. У вас есть сестра, детектив Галлахер?       Используя особые техники, детектив делает так, чтобы допрашиваемый не знал, что важно для хода расследования.       — К чему эти вопросы?       Благодаря этому допрашиваемый не будет знать, что ему нужно скрыть.       Сандей кривовато улыбается, перебирает пальцами в воздухе и кивает на выглядывающий из-под бумаг клочок газеты.       — На мою сестру недавно напали. О, не переживайте, все в порядке. Чаю? Или, — он заглядывает куда-то под стол, скрипит дерево о дерево, — что-то крепче? Расслабьтесь, детектив, я отвечу на все Ваши вопросы.       Детективу нужно, чтобы человек расслабился и перестал сопротивляться.       — Я не пью на работе.       Желательно стараться понравиться допрашиваемому, потому что сотрудничество со следствием — это то, что человек делает по своей воле.       — Даже чай?       Темная комната, одинокий стол, ножки которого ввинчены в пол, и стул, одинокая лампочка под потолком — это всё прошлый век. Сейчас полицейские участки и допросные комнаты — оплот уюта и атмосферы доброжелательности, даже если разговор будет вести не самый добрый в мире коп. Сейчас комнаты — проветриваемые, помещения — светлые, то тут, то там натыкана удобная мебель для того, чтобы подозреваемый в расслабленной обстановке рассказал всё, что надо.       — Я не пью на работе.       — Нет так нет.       Взгляд его сужается, и я всё больше и больше ощущаю себя препарированной лягушкой. Почти на целую минуту между нами завязывается мертвая тишина, и он смотрит на меня так, словно все терзания моей бессмертной души у него на ладони.       Молчание начинает раздражать. Его улыбка, взгляд всепрощения и всепринятия — всё это давит, уплотняет воздух своей бешеной энергией.       Беспрерывный поток одной и той же эмоции.       Сидя с ним в одной комнате, я ощущаю себя на приеме штатного психиатра.       Считаете ли вы себя частью коллектива?       Вы подвергаетесь давлению со стороны коллег?       Мучает ли вас бессонница? Ночные кошмары?       Как часто вы выпиваете?       Да. Нет. Не знаю.       Без комментариев.       Каждый подобный письменный опрос — все они образцы идеально заполненной анкеты вполне стабильной личности, у которой нет проблем с алкоголем, сном и тем, что в обществе принято называть «моральные устои» и «гуманность».       Если верить этому, я вполне способен обеспечить себе блистательную карьеру, удовлетворяя собственные амбиции.       — Давайте заключим сделку, детектив Галлахер.       Если верить этому, я вполне способен построить нормальную семью, которая станет образцовой ячейкой общества.       «Абонент временно недоступен. Пожалуйста, прохрипите предсмертные мольбы позднее».       Если верить этому, у меня сейчас должно быть двое детей-погодок, глуповатый золотистый ретривер и баночка пива в руке. С запотевшим бочком и капелькой-слезкой, которую я стряхну и вытру ладонь о штанину видавших виды джинсов.       Не пиши мне больше.       Если верить этому, я не должен сидеть здесь сейчас, цепляясь за это дело как за последнюю соломинку.       Перестань унижаться, щен.       Если верить этому, я вполне способен построить нормальную семью, которая станет образцовой ячейкой общества.       Но я утопающий. И ноги мои заботливо окунули в таз с цементом.       Взболтать, но не смешивать.       — Какая еще, мать твою, сделка?       — Я ждал, что Вы об этом спросите!       Хороший детектив знает, куда и как надавить, чтобы развязать допрашиваемому язык, вывести на нужные эмоции. И не обязательно для этого использовать киношные штампы вроде полулегальных наркотиков, прицельных ударов по почкам или ребрам; не обязательно пытать ледяной водой или стращать видавшими виды плоскогубцами — никому не нужна лишняя кровь. Никому не нужны проблемы, если подозреваемый совершенно самостоятельно запнется и упадет лицом на угол стола, раскроив себе щеку и выбив пару-тройку зубов, а это кто-то увидит.       Хороший детектив предлагает сделку.       Сандей касается пальцами висков, прижимает к коже светлые пряди и массирует так, будто от обилия речей праведных ему самому тошно и болит голова. И лицо его изображает печаль, отобранную у мужа скорбей.       — Ну и? Я спросил.       Всё просто, как дважды два. Ты мне — я тебе.       Потому что хороший плохой коп хочет информацию. Подозреваемый — хочет поскорее на свободу. Или скостить срок.       — Вы знаете.       Сандей кивает на выглядывающий из-под бумаг газетный заголовок, вытаскивает и показывает мне.       Как же. На очередную певичку напали особо рьяные поклонники, и теперь ее синячки и пара ссадин затмевают собой кричащие заголовки о пропаже ребятишек.       Элизу Лэм нашли. Правый нижний угол. Под анонсом новой телепередачи.       — Это начинает утомлять, Сандей. У меня, знаете ли, времени не так уж и много, чтобы вести разговоры ни о чем.       Хороший детектив знает, чем зацепить. Он своего рода рыбак, который мастерски подсекает желанную рыбку. У этой рыбки белая чешуя и взгляд — очень мертвый, несмотря на то, что живой.       — Но ведь это Вы захотели со мной переговорить? Задать мне вопросы.       Он улыбается. И мне совершенно не нравится то, как ломаются его губы, — наверняка с таким же выражением лица этот святоша в детстве потрошил лягушат, рыбок и прочую мелкую живность, которая не могла дать ему отпор. Сандей поднимается со своего места, опирается бедром на край стола и глядит на меня совершенно нечитаемо. Глядит так, что мне становится дискомфортно.       Так смотрят на тех, с кем все давным-давно стало понятно.       Выпотрошенная лягушка, к которой потеряли интерес.       — Так что, детектив, Вам лучше бы не опускаться до такого блефа. Мы с вами в одной лодке, разве нет? Вам нужно раскрыть дело, задать мне пару вопросов. Вы заинтересованное лицо. Неужели я ошибаюсь? Послушайте же меня, детектив Галлахер. Слушайте меня внимательно.       Его слова обжигают горло, словно кипяток, и внутри меня все горит, горит.       Его язык скользит по губам, узкие плечи медленно опускаются и поднимаются, когда он разводит руки в стороны, будто вот-вот снова начнет читать свои глупые проповеди глуповатому стаду овец, что следует за ним по пятам и заглядывает в глаза с верностью служебной собаки. Будто готов обнять весь мир одним прикосновением.       Есть в нем что-то такое. Аура, которой невольно подчиняешься. Аура, от которой начинает трещать башка, будто кто-то сжал несчастный череп в тисках.       И я закрываю глаза.       И я не хочу видеть ничего.       Потому что иногда жесты подавляют сильнее слов.       — Я слушаю вас, пастор.       Оратор тела — этот святоша умеет вызывать и взращивать в человеческой душе всё что угодно. Но сейчас его движения не принесли бы ничего, кроме боли, желания сбежать и снова боли.       Такой талант. Это убийственно.       — Что вам удалось узнать, детектив? Вы славно погуляли по нашей ферме, поболтали с членами моей Семьи. Вы убедились в том, что здесь нигде не прячут бедных детишек? Без ордера я не пущу вас дальше, чем вы смогли забраться сейчас, а если вы попытаетесь, то мне придется предать огласке тот факт, что вы здесь вынюхиваете…       Такой талант. Я почти готов склонить голову.       — …И боюсь, что ваша карьера может пойти под откос. Ваше дело передадут другому детективу, все ваши записи и зацепки.       Такой талант. Я глотаю его слова, его интонации — они травят меня быстрее, чем отравил бы цианид, заботливо подмешанный мне в стакан с бренди.       В висках ноет, а голос Сандея кажется еще громче, чем есть на самом деле. Но не открывать же мне все свои глубокие, просто по самую гарду вогнанные тайны. Одна мысль об этом бесит до огня в крови, и я закрываю глаза, пытаясь абстрагироваться от внезапной вспышки холодной ярости.       — Посмотрите на меня, детектив.       И я открываю глаза. И — Боже — в следующее мгновение этот святоша в светлых одеждах уже стоит рядом.       — Да как ты это…       Какое-то время он все еще неотрывно вглядывается в мои глаза, а затем коротко кивает, видимо, убедившись в каких-то своих выводах. Его лицо смягчается перед тем, как принять оттенок отстраненного равнодушия.       А я даже не замечаю, как перескакиваю с ним на «ты».       — И поэтому я предлагаю Вам сделку, детектив. Я позволю Вам остаться здесь: ройте землю носом, опрашивайте членов моей Семьи столько, сколько угодно, если вы свято уверены в том, что кто-то может быть замешан в пропаже этих невинных детей. А взамен вы найдете тех, кто попытался навредить моей сестре. Приходите ко мне завтра, я предоставлю вам всю имеющуюся у меня информацию. К сожалению, мои руки связаны, и я не могу заняться этим самостоятельно. Вы же мне поможете, о детектив? Так говорит пророк, предсказывая приход мессии и вознося спасителя к высотам милосердия и благодати. Так говорит одержимый о своей идее, сдавившей в тиски и мучающей его до конца дней. Меня неприятно трясет от его взгляда, какая-то тварь облизывает изнутри хребет и заставляет выпрямиться, скрестить руки на груди. Мне хочется многое сказать, но кто-то заботливо зашил мой рот шелковыми нитями послушания. Нет. Эй. Все должно быть совсем наоборот. Но вместо этого я судорожно тяну носом тяжелый воздух, ощущаю себя в этом кресле настолько неуютно, насколько это в принципе может быть возможно. Люди, посаженные на дыбы, ощущали себя комфортнее, чем я сейчас. И мне приходится взять себя в руки, чтобы вырваться из этого странного оцепенения. — Я не… — О, и, конечно, я отвечу на все ваши вопросы, детектив. Сандей подходит ко мне ближе, тянет эту свою улыбку и протягивает мне руку. Дьявол, забравшийся одежды святого. Его слова — яд в меду. И, к сожалению, я уже послушно открыл рот, и убийственная сладость растеклась по пищеводу. Я практически вижу, как падаю на пол и начинаю биться в судорогах, но замираю на долгие несколько секунд. И тяну руку. У Сандея узкая и холодая ладонь. Это — рука мертвеца. Рука человека, которого здесь быть не должно. Все просто, как виски-кола.