Парень с переписки

***

Тишина в комнате была густой, тягучей, словно её тоже можно было резать на куски. И голос Скарамуччи прорезал её начисто, холодно и бескомпромиссно. – Прекрати копаться в чужих жизнях, Люмин. Он выдохнул это не как просьбу, а как приговор. Признание, которое зрело в нём годами, наконец сорвалось с языка, отягощённое горечью и знанием. Он знал. Знает всё. О том, что она, Люмин, случайно наткнулась на тайну его происхождения, выцарапала когтями любопытства правду о той женщине, что когда-то назвалась его матерью. И он знал, что она эту правду скрывала. Всё раскрылось — по глупой, нелепой случайности, благодаря смятой бумажке, оброненной в прошлом. Люмин замерла. Мир накренился, поплыл, сузившись до бледного, напряжённого лица Скары. Глаза её широко раскрылись, в них мелькнул чистейший, животный ужас узнавания. Как? Мысль билась, как птица о стекло. Она ведь выбросила ту записку. Точнее, ей казалось, что выбросила. Ещё в школе, в мусорное ведро в пустом коридоре, с дрожащими руками и стуком сердца в висках. Или… нет? – Скара… Как ты… – голос сорвался в шепот, слова застряли в пересохшем горле. – Нашёл. В мусорном ведре, – отчеканил он, и каждый звук падал, как камень. – Твой почерк. Твои выводы. Всё было там, как на ладони. По спине Люмин пробежала ледяная волна мурашек. Ей стало физически дурно от стыда, от тягостного ощущения собственной низости — все эти годы притворяться, делать вид, что не ведает того, что знала наизусть. Она хотела уберечь его! Тогда, в далёком прошлом, ей казалось, он не готов, что правда его сломает. Разве не так? Теперь же её рот был полон пепла. – Скара, я… – Замолчи, – отрезал он, и в его перебивающем жесте была такая сила, что она физически отпрянула. – Я уже всё понял. Я, глупец, надеялся — признаешься. Рано или поздно. Но дни сложились в месяцы, месяцы — в годы. А ты продолжала играть свою роль. Игриво улыбаться. Строить из себя незнайку. – Он сжал кулаки так, что кости побелели. – А ведь ты в курсе, как я отношусь ко лжи. Взгляд её прилип к его дрожащей, сведённой судорогой руке. Этот жест, немой крик сдержанной боли и ярости, ранил глубже, чем самые отточенные оскорбления. Она инстинктивно шагнула вперёд, рука сама потянулась — коснуться, унять дрожь, загладить вину. Но застыла в полуметре от него. Право на утешение было безвозвратно утеряно. – Я не лгала, – выдохнула она, и в тихом голосе зазвучала отчаянная оборона. – Я просто… хранила молчание. Это не одно и то же, Скара. – Не одно и то же? – Горькая, короткая усмешка вырвалась из его груди. В глазах, всегда таких насмешливо-колких, теперь бушевала открытая, неприкрытая мука. – Молчание, когда владеешь правдой, способной перевернуть чужую вселенную, — это самая изощрённая форма лжи. Самая подлая. Я же рассказывал тебе… рассказывал, что сам вычеркнул мать из своей биографии. А ты всё равно полезла. Своими любопытными ручонками. В мою жизнь. В моё прошлое. Он резко отвернулся к окну, где сгущались сумерки. В его профиле, резко очерченном угасающим светом, читалась бесконечная, копившаяся годами усталость. – Мне не нужна была нянька, Люмин. Мне нужна была искренность. Правда. От единственного человека, которому я… – голос его дрогнул, он с силой сглотнул. – Которому я позволял себе доверять. Недосказанное повисло между ними тяжёлой, звенящей глыбой. Люмин почувствовала, как в горле вставает колючий, горячий ком. Она с трудом протолкнула слова: – Я боялась, – и её голос, предательски, сдал на первой же ноте. – Боялась, что правда причинит тебе ещё больше боли. Что ты возненавидишь меня за неё. Боялась, что ты не выдержишь. Я хотела… я пыталась защитить тебя. Как друг. – Я не хрупкая кукла, – резко парировал Скарамучча, оборачиваясь. От былой насмешливости не осталось и следа — лишь обнажённая, кровоточащая рана. – Ты всё решила за меня. Ты проигнорировала мои слова и пошла на поводу у собственного любопытства. Утолила его, не подумав, что лезешь в чужие раны, в глубины, тебя не касающиеся. Не хотел это говорить, но… ты эгоистка, Люмин. Слово ударило с физической силой, вышибая воздух из лёгких. Пол будто качнулся, поплыл у неё под ногами. Эгоистка. Её впервые назвали так. И это прозвучало страшнее, унизительнее любой брани. – Скарамучча… Прости, я правда желала только добра… – Добра? – он перебил с ледяной ясностью. – Самое доброе, что ты могла сделать — ничего не делать. Кадзуха знает. И он — ничего. Потому что он настоящий друг: он не роется за спиной. Он просто есть рядом. Голос его внезапно сорвался, обнажив ту самую трещину, того самого раненого мальчика, которого Люмин так отчаянно боялась потревожить. – И что мне теперь делать с этой правдой, которую ты так старательно выудила на свет? – спросил он, и в этом вопросе звучала беспомощность. – Теперь, когда ты в курсе… ты смотришь на меня и видишь не Скарамуччу, а того самого брошенного щенка? – Нет! – крик вырвался из самой глубины, был острее и искреннее любых клятв. – Я вижу тебя! Только тебя! Всегда! И мне… мне невыносимо жаль, что я стала причиной этой боли. Больше всего на свете. Он замолчал, впиваясь взглядом в её черты, выискивая тень жалости, фальши. Но видел лишь смятение, раскаяние и тот самый упрямый, назойливый свет в её глазах, который всегда необъяснимо притягивал и раздражал его одновременно. – Мне твоя жалость не нужна, – пробормотал он, но прежняя сталь в голосе растаяла. Ярость выгорела, оставив после себя выжженную, пустую равнину усталости. – А твоё молчание… оно было горше любой жалости. Я годами таскал в себе ощущение грязного секрета. А ты… ты просто наблюдала со стороны. – Я не наблюдала! Я была рядом! – воскликнула Люмин, и слёзы, наконец, хлынули, беззвучные и обжигающие. – Каждый день, глядя на тебя, я спрашивала себя: сказать сейчас? Или подождать? Ждала «того самого» момента. А он не наступал. И страх рос. А тишина между нами… она становилась всё громче. Я слышала её, Скара! Она оглушала! Он вздрогнул, увидев слёзы. Они всегда действовали на него парализующе, лишали опоры. Он ненавидел их. Ненавидел эту беспомощность — и свою, и чужую. – Прекрати, – буркнул он, уже без прежней резкости. – Я не для того всё это затеял, чтобы ты… – Чтобы я что? Рыдала? – Она смахнула влагу с щёк тыльной стороной ладони, подняв на него взгляд, мокрый, но неуступчивый. – Я плачу не от жалости, Скарамучча. Я плачу от стыда. Перед тобой. И от ужаса, что… что разрушила всё. Нашу дружбу. Твоё доверие. Всё, что было. Он снова отвернулся к окну, где ночь уже полностью воцарилась. Его отражение в чёрном стекле было призрачным и невероятно одиноким. – Ты ничего не разрушила, – тихо прозвучало в темноте. – Всё было разрушено… давным-давно. Ещё до того, как мы встретились. Люмин замерла, не смея дышать. – Но ты могла… – он запнулся, подбирая слова с нехарактерной для него осторожностью. – Ты могла не притворяться. Могла оставаться собой — со всей своей навязчивостью и досадным желанием лезть не в свои дела. А не играть в «идеальную подругу», которая печётся о моих хрупких чувствах. Он повернулся, и в его взгляде плавала неприкрытая тоска. – Я устал от ролей, Люмин. От масок. Сначала в «той» жизни, потом… везде. С Кадзухой, Сяо, Венти — они исключение. А с тобой… я думал, что будет также. Но зря. Эти слова пронзили её острее любых упрёков. Она сделала медленный, осторожный шаг вперёд, как приближаются к опасному, искалеченному зверю. – Ты и не надеваешь её, – прошептала она. – Даже сейчас. Даже в гневе. Это и есть настоящий ты. И он… мне небезразличен. Ни капли. – Я не знаю, как это исправить, – призналась она с пугающей прямотой. – Но я хочу попытаться. Начну с того, что перестану молчать. Научусь слушать. По-настоящему. Если… если ты позволишь. Скарамучча закрыл глаза. Гнев, долго копившийся и питавший его, отступил, оставив после себя лишь привычную, вымотанную пустоту и… непривычное чувство лёгкости. Тайна, которая годами разъедала его изнутри, была вытащена наружу. Она была уродливой, болезненной, но теперь ею можно было дышать. – Позволю, – тихо произнёс он, словно пробуя это слово. Оно было горьким и хрупким, как первый ледок. Он открыл глаза. Перед ним стояла она — заплаканная, проигравшая, но неотступная. Всегда неотступная. – Но с условием. – С любым. – Больше никогда. Никогда не решай за меня, что мне лучше. Не скрывай от меня правду. Даже самую горькую. Даже если тебе кажется, что она меня убьёт. Люмин кивнула, слишком быстро, с детской готовностью. – Обещаю. Тишина в комнате снова воцарилась, но теперь она была иной — не давящей и враждебной, а усталой, истерзанной, но… живой. За окном, в бархатной толще ночи, зажглись первые звёзды — робкие, одинокие огоньки в беспредельной тьме. Их было немного. Но они горели.

***

Так с их последнего серьёзного разговора прошёл год и месяц. Скарамучча уже начал забывать об этом разговоре и о боли в тот день. Но вот теперь перед ним стояла его мать, собственной персоной. Она выглядело уверенно и молодо, совсем не так, как представлял Скара. И вот теперь перед ним стояла та, что связана с ним, с его прошлым и которая теперь знала ответы. Его цель была перед ним. Тишина стала плотной, как стекло. Скарамучча застыл, каждый мускул в его теле напрягся до предела, будто готовясь к удару, которого не видел. В ушах зазвенело. Мир сузился до одного лица — до этих пронзительных фиолетовых глаз, которые он знал лишь по старым, пожелтевшим от времени фотографиям, спрятанным на самом дне чемодана. «Не может быть». Но это была она. Райдэн Эи. Время почти не тронуло её черты. Тот же прямой, высокомерный взгляд, тот же безупречный, холодный покрой одежды, тот же воздух отстранённости, словно она смотрит на мир сквозь толстое, непроницаемое стекло. Единственное, что изменилось — фиолетовые пряди волос были аккуратно убраны в изящную косу, спадавшую на плечо. Косу, которую маленький Куникудзуси любил рассматривать. Имя, давно похороненное. Имя, от которого он сбежал. Она моргнула, и в её взгляде мелькнула секундная растерянность. Она явно не ожидала здесь никого встретить, тем более… его. Её губы, подведённые дорогой помадой, слегка приоткрылись, но звука не последовало. Она просто смотрела. Сначала на Скарамуччу, потом, скользнув взглядом, на Кадзуху, и снова вернулась к нему. Взгляд её стал аналитическим, оценивающим, будто она изучала странный, неожиданный экспонат. «Мать». Слово ударило по баpaбанным перепонкам изнутри, глухим, болезненным гулом. Райдэн Эи лишь слегка наклонила голову, её фиолетовый взгляд скользнул по его лицу — бесстрастный, оценивающий, словно она рассматривала не сына, а необычный предмет интерьера, помещённый не на своё место. — Скарамучча? — произнесла она. Имя на её устах прозвучало холодно, чисто, как отчеканенная монета. Без дрожи, без узнавания, без той трещины, что должна была бы появиться в голосе матери, увидевшей дитя после долгих лет. — Неожиданная встреча. Он не смог вымолвить ни слова. Горло сжалось в тугой, болезненный узел. Все его мышцы, отчаянно ноющие после репетиции, вдруг одеревенели, превратив его в статую, высеченную из ледяного ужаса. Он видел, как губы женщины шевельнулись, слышал звуки, но смысл уплывал, не задерживаясь в сознании, захлёстанном приливом первобытной паники. Кадзуха, мгновенно оценив ситуацию, встал. Его движение было плавным, но в нём читалась собранность щита, готового принять удар. — Мисс Райдэн, — его голос, обычно мягкий, прозвучал с неожиданной твёрдостью. — Мы как раз уходим. Извините за беспокойство. Он положил руку на плечо Скарамуччи, пытаясь мягко развернуть его к выходу. Но плечо под его ладонью было каменным, негнущимся. Райдэн Эи не отвела взгляда. Она медленно, с невозмутимым достоинством, сделала шаг вперёд. — Подожди минуту, — сказала она. Не Скарамучче. Себе. Миру. Этому стечению обстоятельств. — Ты… вырос. Три слова. Простых, бесстрастных. Но они сработали как щелчок выключателя. Ледяной панцирь внутри Скарамуччи треснул, и наружу хлынула лава — не ярости, а жгучего, невыносимого стыда. Стыда за свою растерянность, за потный тренировочный костюм, за усталость, написанную на лице, за то, что она видит его таким — не идеальным, не сильным, не тем, кем, наверное, должен был стать сын Райдэн Эи. Он не знал что сказать. Скара понимал, что сейчас его шанс узнать всё, расспросить её, потребовать ответов. Но увидев её в живую, человека, которого, он пытался забыть, пошатнуло его из колеи. — Ты… — голос сорвался, хриплый, чужой. — Что ты здесь делаешь? — Примеряю платье к благотворительному вечеру, — ответила она, как если бы вопрос был о погоде. Её глаза на мгновение скользнули по его костюму, по Кадзухе, застывшему в защитной позе. — А ты? Я слышала, ты… занимаешься музыкой. «Занимаешься музыкой». Как о хобби. Как о чём-то несерьёзном, мимолётном увлечении подростка. Вся его борьба, пот, амбиции, боль — всё это сжималось в её устах до размера безделушки. — Мы уходим, — резко, перебивая, сказал Скарамучча. На этот раз его ноги повиновались. Он рванулся к выходу, не глядя, сбиваясь с шага, почти выбежал из комнаты ожидания в основной зал бутика. Прохладный, наполненный запахами роскоши воздух обжёг лёгкие. За его спиной раздался лёгкий, почти неслышный вздох. Потом шаги. Не быстрые, не преследующие. Просто шаги. — Скарамучча. Один момент. Он обернулся, не в силах отказать этому тону — тону привычной, неоспоримой власти. Она стояла в нескольких шагах, держа в руках маленькую, изящную визитницу. Вынула одну карточку. — Я буду в городе неделю. Если… если у тебя возникнут вопросы. Ко мне. Она протянула карточку. Бумага была плотной, дорогой, с рельефным тиснением. Он смотрел на неё, как на ядовитую змею. Вопросы? К ней? После всех этих лет молчания? Кадзуха мягко, но настойчиво взял карточку из её пальцев. — Мы передадим, — сказал он, его голос был барьером, стеной. Райдэн Эи кивнула, её лицо вновь стало непроницаемым, словно мимолётная трещина — если она и была — тут же затянулась. — Хорошо. Всего доброго. Когда оба юноши вышли в коридор, в этот момент вернулась Тиори. Она скользнула взгляом на этих двоих, её проницательный взгляд мгновенно оценил атмосферу — напряжённую, наэлектризованную, полную невысказанного. Её глаза перебежали с бледного, застывшего лица Скарамуччи на озабоченное лицо Кадзухи, потом на дверь, через которую только что вышла её клиентка. — А, — произнесла она мягко, и в её бархатном голосе прозвучало понимание. Глубокое, безжалостное понимание. — Я вижу, вы… пересеклись с мадам Райдэн. Непредвиденное стечение обстоятельств. Надеюсь, это не доставило вам… значительных неудобств? Её вопрос был выверенным, как и всё у неё. Она не спрашивала «вы знакомы?». Она уже всё поняла. Скарамучча резко повернулся к ней. В его глазах, ещё секунду назад пустых, вспыхнул дикий, отчаянный огонь. — Это было специально? — прошипел он. — Она здесь… это твоих рук дело? Ты и Люмин снова что-то затеяли?! Тиори не моргнула. Она выдержала его взгляд с холодным спокойствием скалы. — Мадам Райдэн — влиятельный партнёр из Инадзумы с безупречным вкусом и связями. Она популярная актриса и модель. Её визит был запланирован задолго до того, как я получила заказ от вашего агентства. А ваше присутствие здесь сегодня — следствие вашей собственной, весьма насыщенной, репетиционной деятельности. Случайность, молодой человек. Порой мир устраивает такие встречи. Без сценаристов и режиссёров. Она сделала паузу, давая своим словам осесть. — Что касается мисс Люмин… Я ценю её деловые качества, но не настолько, чтобы позволять устраивать мелодраматические сцены в моём ателье. Это дурной тон. Её слова, холодные и логичные, как удар холодной воды, несколько отрезвили Скарамуччу. Ярость схлынула, оставив после себя лишь жгучую, унизительную усталость. Он снова почувствовал дрожь в ногах, ту самую, от репетиций. — Извините, — глухо пробормотал он, отводя взгляд. — Я… не это имел в виду. — Вам не за что извиняться, — сказала Тиори, и её тон смягчился на полтона. В нём появилась тень чего-то, отдалённо напоминающего… понимание? Нет, не сочувствие. Скорее, уважение к сложности человеческих узлов. — Иногда прошлое имеет наглость являться без приглашения. Но вы здесь не для прошлого. Вы здесь для будущего. Для сцены. Не позволяйте одному призраку испортить весь спектакль. Она повернулась к ожидавшей ассистентке. — Проводите господ. И упакуйте для них образцы тканей, как мы договорились. Она кивнула им на прощание — тот же безупречный, сдержанный кивок, — и удалилась вглубь ателье, оставив их на попечение ассистентки. Дорога назад в машине прошла в полной, оглушающей тишине. Скарамучча снова уставился в окно, но теперь он не видел огней. Он видел только её лицо. Её холодные, фиолетовые глаза. Слышал её голос: «Это было очень давно… Имена и роли имеют свойство меняться». Кадзуха не пытался заговорить. Он просто сидел рядом, тихий и присутствующий, как тень, готовая стать щитом. Когда машина остановилась у их общежития, Скарамучча механически открыл дверь. – Я покурить, — сухо сказал он, не смотря на Кадзуху. Воздух в машине стал невыносимо спёртым. Скарамучча выскользнул из салона, даже не взглянув на Кадзуху — просто тень, отделившаяся от темноты салона и растворившаяся в сырой вечерней мгле. Слова Тиори всё ещё звучали в голове, назойливой мухой бились о стекла сознания: «Иногда прошлое имеет наглость являться без приглашения». Прошлое. Теперь это слово казалось насмешкой, острой и жестокой. Прошлое не просто явилось — оно ворвалось, с грохотом вынесло дверь с петель, бесцеремонно уселось в кресло напротив и закинуло ногу на ногу, глядя на него с ледяной усмешкой. Кадзуха бесшумно опустил стекло. Сквозь пелену накрапывающего дождя он следил, как Скарамучча достает из кармана помятую пачку. Руки его дрожали — мелкой, едва уловимой дрожью, но Кадзуха знал эту дрожь так же хорошо, как знал собственное дыхание. Он помнил её ещё с тех времён, когда они только начинали. Скара тогда схватился за сигареты, чтобы задушить нервную дрожь перед выступлениями или заглушить вой кошмаров, что рвались из подсознания по ночам. Остальные в группе морщились и ворчали, но Скара никого не слушал. Он вообще редко кого слушал. Кроме Кадзухи. И Кадзуха знал: каждая затяжка — это попытка погасить пожар в груди, заткнуть боль под ребрами дешёвым никотиновым пластырем. — Скара, — позвал Кадзуха тихо, будто боясь спугнуть дикого зверя. — Может, поднимешься? Дождь начинается. — Отстань. Слова вышли глухими, сдавленными, словно их выдавили из пересохшего горла. Скарамучча чиркнул зажигалкой — раз, другой. Ветер, злой и мокрый, тут же слизывал огонь. Короткое ругательство слетело с губ. Он чиркнул снова. Пальцы предавали, скользили по колёсику, не в силах совладать с проклятой механикой. Кадзуха вышел из машины. Медленно, плавно, как подходят к раненой птице, боясь, что она сорвётся в небо и разобьётся о скалы. Он встал рядом, почти вплотную, заслоняя Скару от ветра своим телом — хрупким, но неожиданно надёжным барьером. — Закуривай. Скарамучча вскинул на него глаза. В них плескалось что-то дикое, загнанное в угол: злость, боль и тот липкий, первобытный ужас, который не имеют права видеть посторонние. Но Кадзуха выдержал этот взгляд. Он всегда выдерживал. Спокойно. Твёрдо. Без тени жалости, которая бы добила Скару быстрее любого ножа. Щелчок. На этот раз огонь послушался. Скарамучча затянулся глубоко, жадно, до рези в лёгких, до кашля, сотрясшего всё тело. Выдохнул серый дым в чёрное, беспросветное небо, и дождевые капли тут же впитывали его, стирали. — Она смотрела на меня... — начал он и осёкся. Слова застряли в горле, царапая его изнутри битым стеклом. — Как на... — Как на чужого, — тихо закончил Кадзуха. Это был не вопрос. Приговор, который они оба прочли в глазах той женщины. Скарамучча дёрнулся, будто от пощёчины. — Ты тоже заметил? — Это было невозможно не заметить. Горькая усмешка, кривая и злая, искривила его губы. — А я надеялся... — он коротко, почти зло рассмеялся. — Глупец. Всё ещё надеялся, что она хоть как-то... — Он с силой провёл ладонью по лицу, стирая с него дождевую влагу и это дурацкое, мальчишеское выражение боли, которое, как он думал, он давно похоронил. — Зачем она дала эту карточку? Думает, я прибегу? Буду хвостом вилять, вопросы задавать? «Мамочка, почему ты меня бросила?» — последние слова он выплюнул, словно ядовитую косточку, с такой концентрированной ненавистью, что Кадзуха невольно поморщился. — Может, она действительно готова ответить. Может, время пришло. — Готова? — Скарамучча резко развернулся к нему, и в глазах его полыхнуло то, что тлело там годами — старая обида, въевшаяся в самые кости. — Шестнадцать лет молчала, а теперь, когда я перестал быть проблемой, когда вырос и стал экспонатом в кунсткамере — теперь она готова? Нет, Кадзуха. Ей просто любопытно. Как на диковинку в музее поглазеть. «Ах, это тот самый ребёнок, которого я когда-то...» — он осёкся, проглотив конец фразы, слишком страшный, чтобы произнести вслух. Кадзуха молчал. Где-то в вышине провыл мотором самолёт, разрезая мокрую вату облаков. Иногда молчание было единственно возможным ответом. Он знал это по себе, по тем ночам, когда собственные демоны, нагулявшись, приходили к нему и тяжело садились на край кровати, глядя пустыми глазницами. — Ты не обязан идти, — произнёс он наконец, и голос его был ровным, как гладь озера перед грозой. — Можешь порвать эту карточку в клочья. Можешь забыть, что вообще видел её сегодня. Можешь сделать вид, что ничего не было. — Нет, — перебил Скарамучча, и в голосе его неожиданно прорезалась сталь. — Я должен знать правду. Сказал — и сам удивился собственной твёрдости. Но внутри, где-то глубоко, он уже понял: от прошлого не сбежать. Оно настигло, вцепилось мёртвой хваткой. Он принял эту гонку. Он хотел знать. И страх, липкий и холодный, не имел права решать за него. Кадзуха взял его за запястье. Крепко, но не больно. Просто напоминая, что он здесь, что он рядом. — Ты уверен? А вдруг правда окажется не такой, какую ты ждёшь? Вдруг она сожжёт дотла всё, что ты успел построить? Скарамучча замер. Сигарета в его пальцах догорела почти до фильтра, жаля кожу. Он не замечал. Он смотрел в одну точку, в мокрый асфальт у своих ног. — Я сам не знаю, — выдохнул он, бросая окурок в лужу. Тот зашипел и погас. — Но я должен. Кадзуха долго всматривался в его лицо, в эту внезапно проступившую решимость в глазах. Наконец, он вздохнул и разжал пальцы. — Значит, позвонишь ей? Скарамучча покачал головой, глядя куда-то сквозь пелену дождя. — Нет. Я пойду к той, кто знала всё с самого начала. Кадзуха удивлённо моргнул, но через секунду понимание вспыхнуло в его глазах. Яэ Мико. Лучшая подруга Эи и та, кто присматривала за ним и Нахидой. Она всегда знала больше, чем говорила. Она видела всё с самого начала. На губах Кадзухи заиграла мягкая, понимающая улыбка. — Думаешь, она расскажет? Скарамучча хмыкнул, пряча дрожащие руки в карманы куртки. — Расскажет. Придётся. Кадзуха кивнул, принимая этот ответ. — Когда поедешь? Скарамучча пожал плечами, глядя на мокрый фонарь, размывающий свет в дождевой мороси. — Да хоть завтра. — Если Люмин отпустит, — напомнил Кадзуха с тенью улыбки. — Завтра же тренировки. Она с тебя шкуру спустит, если прогуляешь. Скарамучча закатил глаза, фыркнув, как раздражённый кот. — Значит, прикроешь меня. Это был не вопрос. Это была констатация факта. И Кадзуха, глядя, как ветер треплет его волосы, лишь кивнул, принимая эту ношу на свои плечи. Как делал это всегда. — Как всегда. – сказал он, без насмешки, а с настольгией в голосе. Скара хмыкнул, ничего не сказав, и уже собирался взять ещё одину сигарету, но Кадзуха его остановил. – Эй, ты говорил раз в неделю. Скарамучча замер с сигаретой в пальцах, не донеся её до губ. В свете уличного фонаря Кадзуха увидел, как дрогнули его ресницы — всего на мгновение, но этого хватило. — Это не считается, — буркнул Скарамучча, пряча взгляд. — Нервный срыв — это исключение из правил. — Третья за час. — Кадзуха говорил всё так же ровно, без тени осуждения. Просто констатировал факт. — Ты сбиваешься на вторую пачку, Скара. Скарамучча фыркнул, закатил глаза, но пачку послушно засунул обратно в карман. Жест получился слишком резким, слишком нервным. — Просто... ты не понимаешь, как это помогает. В такие моменты. Когда внутри всё горит, а снаружи — холод. Это как якорь. Как глоток воздуха под водой. Кадзуха вздохнул. Взгляд его расслабился, потерял ту строгую сосредоточенность, став бесконечно усталым и бесконечно добрым. — Надеюсь и дальше не пойму, — тихо сказал он. — Не хочу всем этим заниматься. Не хочу знать, каково это тонуть и хвататься за дым. Скарамучча усмехнулся уголком губ. — Ну какой же ты святой, Кадзуха. Прямо житие писать можно. Они замолчали. Дождь шумел, укутывая их двоих в хрустальный кокон, отгораживая от всего мира. И в этом молчании было всё: и прошлое, и будущее, и липкий страх, и надежда, и тёплое, верное плечо друга.