Сахарный полумесяц

Когда он проснулся, за окном уже стемнело. Небо было тёмным, мягким и глубоким, словно чернильно-синее домашнее молоко, и в нём кусочком белого сахара плавал полумесяц. Голова раскалывалась от боли, его трясло от холода, хотя он был закутан в одеяло. Эс через силу вытянул одну руку из-под одеяла и прижал тыльной стороной ладони ко лбу. Рука была холодной, как лёд, что приятно контрастировало с жаром. Однако сам факт того, что у него поднялась температура, оказался огорчающим открытием. Он заставил себя встать, пошёл на кухню и выпил стакан воды, потому что пить хотелось так, что он не мог разлепить губы, боясь обжечь и без того саднящее горло пыльным сухим воздухом. Тело двигалось вяло, сознание было затуманенным, но он помнил, что должен сегодня ещё вывесить бумажный фонарик возле дверей. Вернувшись в комнату, он вытащил из ящика стола сложенную основу украшения, аккуратно поставил туда заранее зажжённую свечку и медленно, чтобы случайно не задуть огонь, понёс его к дверям. После духоты дома влажный воздух на улице казался таким сладким, что Эс чуть не потерял сознание. Ослабевшими руками мальчик повесил фонарик на специально для этого вбитый крючок возле дверей и присел на крыльцо. Ночь дышала покоем. Мерцание звёзд в тёмной вышине так точно попадало в такт стрекотания сверчков, что казалось, будто этот звук издают сами звёзды. Пахло скошенной травой и цветами, которые росли на клумбах вдоль дороги. Всё было погружено в непроглядную тьму. Однако вскоре его глаза привыкли к слабому свету луны и фонарика. Он разглядел на другом конце улицы силуэт, в котором узнал молодую девушку. — Суми! — хрипло, тихо-тихо позвал он. Тёмная фигура направилась к нему, но в последний момент повернула в сторону и скрылась на соседней улице. Конечно, это не могла быть Суми, подумал Эс. Суми была намного более худой и у неё были длинные волосы. Наверное, это была какая-то другая душа, которая торопилась к другим поминающим её людям, а может и вовсе живая девушка. Просидев на крыльце ещё минут двадцать, он с горьким вздохом встал, вернулся в дом и снова упал на кровать. Знобило ещё сильнее, чем прежде. Голова продолжала болеть, снова хотелось пить, но встать во второй раз у него уже не хватало сил. Вместо этого Эс завернулся в одеяло и уткнулся носом в подушку. Ему было очень тяжело, но он не плакал — скорее впал в какое-то апатичное, выжидающее состояние, какое бывает у детей, которых оставили одних дома. Ребёнок знает, что взрослые никуда не исчезли, просто ненадолго ушли, а он остался на хозяйстве. Скоро они закончат свои дела и вернутся. Но время идёт. Проходит час, другой, третий, а в квартире всё так же пусто и одиноко. За окном темнеет, становится страшно. Ребёнок дрожит, беспокоится, ругает маму за то, что его бросили, но ничего не может сделать. Он заперт один в пустом доме. Если бы Эс жил в однушке, то одиночество не тревожило бы его. Но в доме было намного больше комнат, чем нужно одному человеку. И в этих комнатах хранились вещи, которые явно принадлежали не ему. И глядя на эти комнаты и эти вещи, Эс понимал, что здесь должен быть кто-то ещё. Просто они куда-то ушли. Внезапно послышался долгожданный скрежет ключа. Эс вздрогнул и рывком вскочил с кровати. Неужели… У него перехватило дыхание. Он бросился к дверям и практически влетел в прихожую. Наконец-то. Наконец-то! Он даже не слушал, что ему говорят. Он просто начал обнимать маму, папу, старшую сестру и рыдал, как ребёнок. Как они могли так его напугать? Он слишком долго ждал. Он слишком много боялся. Они не имели права оставлять его одного! Глупые эгоисты! Так же нельзя! — Хватит, успокойся, всё хорошо. — сказала мама, прижимая сына к груди. — Ты же знаешь, что мы тебя не бросим. Не надо плакать. — Я просто очень рад… — хрипло прошептал Эс, глядя снизу вверх ей в глаза. — Я очень испугался… Мам, я хотел тебе сказать… Просто у тебя не было времени… Я очень хорошо учусь в школе. Стараюсь изо всех сил. И учителя оценивают мои старания… Помнишь, ты меня просила? Так вот, я это хотел тебе сказать... — Конечно, милый. Я тобой очень горжусь. Но даже если бы ты учился плохо, я бы тебя не ругала. Ты же знаешь, что я тебя люблю. Только не плачь. Эс кое-как утёр слёзы и улыбнулся. — А я, пока вас не было, сам всё делал. Сам себе готовил и посуду за собой мыл. Я ведь молодец, правда? Я ещё тот ящик разобрал, в котором ты никак не могла навести порядок. Пойдём покажу! Он выбежал из прихожей в кухню, застыл и обернулся, ожидая, пока мама его догонит. Но мама почему-то не торопилась взглянуть на его труды. В прихожей было тихо. — Мам, ну ты идёшь? Тишина. — Папа? Суми? Никто не отвечал. «Наверное, решили сначала вымыться.» — он побежал и заглянул в ванную. В ванной было пусто. Он вернулся в прихожую и снова никого не обнаружил. Дверь была отперта. За ней качался фонарик и колыхалась ночная мгла. — Мам… — ещё раз неуверенно позвал Эс. Никто не ответил. Эс почувствовал, как в горле снова образуется противный ком. В груди разлилась неопределённая давящая боль. Слёзы снова потекли из глаз, но уже не брызнули фонтаном счастья, который вызвало возвращение родных, а тихо просочились сквозь щёлочки и процарапали солью щёки. Он медленно опустился на колени и притих. — Мам… Ты же сказала, что не бросишь меня… Почему вы снова ушли? Я даже не успел тебе ничего рассказать… Это нечестно! Почему вы опять… — у его не хватило сил закончить. Он стоял на коленях перед распахнутой дверью и дрожал. Ему было обидно. Вот так придти, наговорить глупостей и снова исчезнуть могли только его родители. И за это он их ненавидел. Он не помнил, сколько времени так простоял. Из этого странного состояния его вывел рингтон мобильника, запиликавший в комнате. Эс с трудом поднялся, поплёлся в свою спальню и взял трубку. — Ты представляешь, Му всё-таки потащили на этот дурацкий парад! Потом начался дождь и у меня вся укладка испортилась! Ну разве так можно… Му потом весь день плакала… Я едва успела спрятаться под какой-то навес! А какой-то чудик ещё и стоял под дождём и смотрел, как будто вообще не врубался, что происходит. К нему какая-то сердобольная девушка с зонтиком подошла, а он её прогнал и ушёл… Дурак. — Хочешь посмешу тебя? — А? — Это был я. — А, ну тогда понятно. Да, от тебя такого можно ожидать. Подожди, ты был на празднике? Я же сказала тебе туда не ходить! — А я пошёл… — У тебя поэтому такой голос? Ты простудился? — Да… — Вот дурачок… За тобой нужно как за ребёнком присматривать что ли? — Наверное… У меня вообще с самого утра в голове бардак. — Горе моё! Выпей противовирусное и ложись спать. Я завтра приду тебя лечить. Трубку бросили. Эс вздохнул и сел на кровать. — Что мне делать, Джек? Вот просто скажи мне, что мне делать? «Джеком» звали плюшевого кролика с пластиковыми рогами, который жил у Эса на тумбочке рядом с кроватью. Кто додумался сделать такую странную игрушку, Эс понятия не имел, но Джек был с ним практически с детства и он по-своему его любил. Кажется, это был подарок папы. Да и имя ему тоже дал папа, в честь какого-то своего британского друга. Эс давно перерос такую детскую привычку как сон с мягкими игрушками, но с Джеком расставаться не хотел, поэтому превратил его в своеобразный предмет интерьера, а в какой-то степени и воображаемого друга. Впрочем, и такую детскую привычку, как воображаемые друзья Эс тоже давно перерос, так что не мог представить себе, что Джек может начать говорить или двигаться. Он просто разговаривал с ним, когда было грустно. — Я чувствую, что схожу с ума. Это уже давно началось, но теперь стало совсем плохо… Но если я попрошу кого-то о помощи, меня ведь отправят туда, откуда я… не вернусь? Джек молчал, глядя на Эса чёрными бусинками бездушных глаз. Эс протянул руку к тумбочке. — Джек, скажи, меня кто-нибудь любит? Мама точно меня любила… У нас был уговор. Пока я послушный и хорошо учусь, она меня любит. Но теперь… — он почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. — Я честно исполняю свою часть уговора… Я ведь умница, Джек? Я ведь хорошо себя веду? Но взамен ничего не получаю… — он не мог больше говорить, у него перехватило дыхание. Джек молчал. Эс не мог, как раньше, убедить себя, что у этой игрушки есть живая душа и его друг детства сейчас ему сочувствует. Джек не слышал его. Его никто не слышал. Он был один. Эс встал с кровати, поставил игрушку обратно на тумбочку и отправился на кухню — искать лекарство. Противовирусного в доме не оказалось. В аптечке было всё что угодно на все случае жизни, но вот только кроме простуды! Это вызвало у мальчика настоящую злость. Чуть не плача от досады, Эс заварил себе чай с лимоном и пил его приблизительно до полуночи. Заснуть ему удалось только к четырём часам утра.