Bloodflood

Алек знал, что Джейн была любимым близнецом. Это началось еще в раннем детстве, когда Алек стал небольшим сюрпризом для своей матери, потому что близнецы никогда не были обычным делом в предыдущих поколениях. Так что маленький Алек стал незапланированным ребенком в то время, когда они с Джейн родились, если подобное понятие вообще существовало в тот далёкий век. Роды у их матери были долгими и тяжёлыми, хотя само рождение Джейн случилось достаточно быстро. Алеку удалось задержаться на целый долгий день. Оба они были невелики, и родились недоношенными, как и многие близнецы. Но с самого момента сравнительно лёгких родов Джейн, она стала любимицей. Джейн была послушным ребенком, она практически не жаловалась и не плакала, у нее никогда не было проблем с кормлением. Она даже могла проспать всю ночь, не подняв никакого шума. Алек, с другой стороны, был абсолютным маленьким чудовищем, как его и называли позже. Алек категорически отказывался есть, его младенческий плач почти никогда не был таковым, это были просто громкие, почти непрекращающиеся крики, которые будили не только его мать, но должно быть и половину той маленькой деревни, в которой они родились. Очевидно, его, должно быть, что-то мучило, почему он не мог быть так спокоен, но тогда еще никто не мог этого знать, чтобы иметь возможность помочь ему. Его мать часто уносила его из одной крохотной комнатки их деревянного дома в другую, опасаясь, что он помешает спать не только ей, но и своей сестре, и не возвращалась, пока он не уснет или не охрипнет. От этого, на самом деле, становилось только хуже, потому что чаще всего, он успокаивался только тогда, когда мог увидеть Джейн. С самого рождения близнецы были невероятно сильны в ощущении присутствия друг друга, и Джейн было почти всегда достаточно, чтобы успокоить неугомонного Алека. Иногда, просто того, что они лежали в одной колыбели, было достаточно, чтобы младший брат перестал плакать. Тем не менее, когда они выросли, было легко понять, что Джейн продолжала оставаться любимой из близнецов. Она легко заводила знакомства с соседскими детьми, она была очень умна, у нее было спокойное непринуждённое поведение вместе с ангельским детским личиком и облачком золотых волос. Алек же, как и в младенчестве, был громче. Даже когда он только учился говорить, он повторял все новые слова за Джейн, но громче, чтобы его тоже слышали. Чтобы он тоже удостоился благосклонного взгляда матери, потому что он не отставал от своей старшей сестры. Но Джейн, казалось, была единственным человеком, слушавшим его без раздражения, и была действительно внимательной к нему. Так или иначе, его громкость приводила его ко многим инцидентам с его криками и другими детьми. Но не желая быть единственным, кто кричит и смущается, Алек начал огрызаться на детей и дразнить их. В конце концов, его тон стал больше походить на спокойный тон Джейн, поскольку он заметил, что ее надменные замечания в адрес его обидчиков были более действенными, чем его неосторожная громкость. Итак, Алек решил стать тихим и подлым, после чего его вскоре начали избегать, когда с детьми, доставлявшими ему проблемы, начали происходить странные вещи. Джейн загадочно улыбалась, когда всех несушек во дворе Джека Брауна одним солнечным утром нашли задушенными, и у его семьи не осталось яиц, которыми они могли бы торговать. Это было не так уж важно, поскольку Алек все равно не хотел играть с каким-то глупым Брауном. Он, конечно, мог справиться и сам, когда у него была Джейн. Но некоторые вещи, вопреки равнодушному отношению, которое демонстрировал Алек, все же беспокоили его. Он заметил, как его мама быстро и без раздумий наказывала его, когда он немного хулиганил, случайно или нет, и делал то, что по ее мнению, никогда не сделала бы Джейн, с ангельским выражением на ее невинном лице. Его всегда обвиняли первым, даже когда Джейн заступалась за него. Единственный случай, когда никто не слушал Джейн, это когда речь заходила об Алеке. Алек даже один раз ходил в поле в знойный день с горячим лбом и слезящимися от головной боли глазами, его руки тряслись, пока он пытался справиться с граблями. Но все потому, что его мать подумала, что он притворяется, чтобы привлечь к себе внимание, и не поверила Джейн, когда она послушно сообщила, что Алека вырвало посреди ночи. Но Алек, конечно, мог с этим справиться. Не похоже, что он знал, что он может сделать, чтобы исправить это. Не то, чтобы его мать была плохой. Вероятно, потому он так себя и вёл, чтобы привлечь внимание. Любое внимание было лучше, чем никакого. Когда в его голову впервые прилетел камень, он вернулся домой раньше, чем Джейн, потому что хотел, чтобы мама помогла ему вытереть кровь. Он вошёл осторожно, едва скрипнув дверью, потому что его мама ненавидела этот звук, а потом услышал из соседней комнаты, где он не мог ее видеть, женский плач. Ему стало страшно, он никогда не видел, чтобы его мама плакала. Он хотел узнать, что случилось, но потом услышал сквозь потоки ее всхлипов молитву, и он остановился, потому что ему было запрещено отвлекать маму, когда она молится. Она спрашивала у Бога, чем она заслужила такое наказание. Она говорила ему, что все исправит, что сделает что угодно, что он скажет ей, потому что это было слишком тяжело. Ей было бы тяжело справиться с одним, но у нее были двое, и должно быть, кто-то проклял ее, потому что все, о чем она мечтала тогда, когда ей еще не удалось вытолкнуть второго, это о смерти. Она извинялась и плакала, потому что мысли о смерти были таким большим грехом, но она ничего не могла поделать с тем, что должно быть, сам дьявол засел в ее утробе, когда тот солдат покрыл ее. Она умоляла о помощи, потому что ей было так тяжело. Она просила о благословении, что могло бы очистить ее от присутствия нечистых сил. Она просто больше не могла с этим справиться. Поэтому, тем вечером, Алек просто тихо вышел из дома и пошёл к реке, чтобы отмыть своё лицо самостоятельно. Он пробыл там, на берегу, до самого заката, слушая шелест воды и собственное затруднённое дыхание, когда вдруг увидел в воде, посреди речных волн, чей-то силуэт. Ему чудилось, что его зовут на помощь, и если не его, то хотя бы кого-нибудь, кто может слышать. Алек уже был по пояс в воде, когда понял, что ему только показалось. Джейн спросила у него, почему он весь мокрый, когда он вернулся. Алек решил, что ему никто не нужен, потому что у него уже была Джейн, и ему это было достаточно. Когда Алеку исполнилось двенадцать, его неутешительно часто начали мучать головные боли. Он и привык к ним, и одновременно страдал каждый раз, когда давление сжимало его голову изнутри, а натягивание за глазами мешало моргать, но он никогда не говорил никому, что его мучает, кроме Джейн, потому что когда у соседского мальчика, уже почти готового стать мужчиной, заболела голова, по всей деревне поползли слухи, что в его черепе засели демоны. Его челюсть и веки дёргались и подрагивали от спазмов, но все вокруг смотрели в его лицо и говорили, что из его глаз на них смотрит сам дьявол. К этому мальчику тогда зашёл старик, странствующий лекарь, появление которого не случалось раньше, чем раз в шесть лун, но всегда сопровождалось облегчением и надеждой, что хотя бы кто-нибудь из хворающих сможет встать на ноги, и тогда в деревне не станет меньше рабочих рук. Так думал и отец мальчика, когда приглашал лекаря в свой дом. На следующий день его юное тело горело на костре, его голова лежала обездвиженная, с глубоким отверстием в виске. Все в деревне тогда вздохнули спокойно. Джейн тогда загнала Алека в угол, и заставила поклясться, что он ни за что никому не расскажет, от чего он мучается время от времени. Она сказала ему, чтобы он терпел изо всех сил. Алек поклялся ей, и с тех пор только яростно стискивал зубы, когда солнечный свет в поле был невыносим для его зрения и у него темнело в глазах. Но Алек любил Джейн больше всех на свете, поэтому он не смел разочаровывать ее. Он терпел. Терпел и терпел. Изо всех сил. Джейн никогда не показывала, как бы тяжело или неприятно ей ни было существовать, но Алек замечал, с каким пренебрежением она смотрела иногда на соседских девушек, с которыми ей приходилось жить и работать. Они с Джейн почти не обсуждали это, но оба они, с каждым прошедшим днем, когда покидали дом, в котором родились, возвращались с ощущением, что закопаны в  яму неизбежности еще глубже, чем в день, предшествовавший этому. С взрослением Джейн наскучила компания «пресмыкающихся девиц», как она их называла, потому что они больше ни чем не могли говорить, кроме как о доме и родильном ложе, чтобы продолжить этот круг крестьянского невежества, частью которого они все являлись. Алек знал, что каждый проведший день его сестра с нетерпением ждала приближения воскресенья, чтобы она могла попасть в церковь, потому что ни в какой другой день туда нельзя было войти женщине. Церковь в их деревне была маленькой и деревянной. Внутри, она с жаждой рассматривала дорого украшенные иконы и кресты, сложные росписи на них, слова, значение которых она так силилась узнать, но не могла. Это было единственное — неизвестное, что могло вернуть ей интерес в те мрачные дни, поэтому Алек сделал это своей главной задачей, чтобы Джейн получила то, чего она так хотела. Поэтому, когда она подкралась к нему ночью, пока их мать спала, и спросила, пойдет ли он с ней в церковь прямо сейчас, чтобы она могла посмотреть, что было написано у епископа в той книге, он согласился без промедления. Это, конечно, было опасно, но Джейн была столь стремительна в своём желании неизвестного, что ни разу не поколебалась, пока Алек в темноте ночи беглым взглядом проверял углы и улицы на наличие нежелательных глаз. Они влезли в церковь через раскрытые деревянное окно, и Джейн посмеялась над деревенской недальновидностью, как будто закрытые двери  могли удержать кого-либо от такого проникновения. Окрылённая лёгкостью их шалости, Джейн говорила, что в деревнях побольше церкви были каменными, и там им, конечно, было бы сложнее, чем здесь. Но и книг там, сказала она, тоже было бы больше. Они проскользнули мимо лавок прихожан, довольные своей незаметностью. Там, в конце зала стоял алтарь с крестом и двумя незажженными свечами в красивых подсвечниках, а за самим алтарём, на тумбе лежало то, зачем Джейн так стремилась попасть сюда — церковный трактат, на который никто не мог взглянуть, кроем церковных епископов. Они зажгли свечи, по одной из двух на каждого, восторженно трогая дорогие подсвечники, которые были как будто приготовлены только для них, двоих. Открывая тяжёлую книгу аккуратно, как будто она была самой хрупкой вещью на земле, и свете дрожащего пламени свечей  вглядываясь в незнакомые буквы, Алек и Джейн почувствовали как будто в центре мира, прикасаясь к тому, что им, на самом деле, никогда не должно было быть доступно. Они знали, что это был особенный момент, только для них двоих, который они запомнят на всю своих жизнь. “Historia ecclesiastica gentis Anglorium” — читали они, не имея понятия, как эти волшебные слова на самом деле звучат. Джейн поставила свою свечу на тумбу, где они открыли книгу. Они смотрели и смотрели, листали и перелистывали, пальцы Джейн аккуратно и восхищённой прикасались к ровным строкам, выведенным вручную. Свеча, которую она оставила, опрокинулась от взбудораженного движения ее руки. Она упала, прозвенев грохотом в ночи. С ужасом они смотрели, как огонь забрался в щель между половыми досками, лизнул опилки, а потом начал жрать дерево. Напуганные, они захлопнули книгу и, спотыкаясь, бросились прочь. А потом, едва они успели добраться до окна, Джейн вдруг развернулась и побежала назад, за книгой, единственной ценной вещью, которая не должна была сгореть по их вине. Алек смотрел на нее, холодное удушье паники заморозило его на месте, в центре церковного зала. Его взгляд обратился к огню, что поглотил стены вокруг. За горящими окнами слышали испуганные крики. Церковь, церковь горела, вестник и божественная надежда каждого живущего здесь. И Алек, здесь, со своей сестрой, стоял в центре этого пожара, и смотрел, как слезы льются по ее румяным от жара щекам, а руки прижимают церковный трактат к ее дрожащей от страха груди. Она плакала, содрогаясь. — Прости меня, — ужасным от страха и слез голосом пыталась она перекричать грохот пламени, и пожар не смог заглушить громкую тревожность ее криков. Когда она крепко обняла его, прижав к себе, и книга застряла между их хрупкими рёбрами, Алек понял, что тоже плачет. А потом кто-то снаружи выбил запертую входную дверь, огонь вспыхнул еще жарче, от приникнувшего внутрь ночного воздуха. Алек обернулся, увидев на входе кузнеца их деревни, который не желал брать его к себе в подмастерье, потом схватил сестру за плечи и вытолкнул себя вместе с ней наружу. Они остановились на пороге пылающей пламенем церкви, запрещённая для них бесценная книга была зажата между ними, дерево стонало и рушилось вокруг. Столб пламени в ночи оттенял их силуэты, пока вся деревня стояла перед ними, наблюдая с леденящим ужасом в их смертных душах за этой катастрофой. За спинами плачущих от страха Алека и Джейн разверзлись ворота в Ад.