Часть 4
18 ноября 2024 г., 02:26
***
С тех пор как Феликс попал в этот дом, он, словно пленник крестража — наипорочнейшего из всех волховских измышлений, ступил на скользкую дорожку темного пути. Нарушать правила, лгать, тая на сердце камень злого умысла, ему было не свойственно, противно до тошноты. И тем не менее он в очередной раз застыл змеей среди камней, прильнув к холодной стене коридора, и нагло подслушивал то, что явно не предназначалось для чужих ушей… — Такой серьезный, такой преданный. Так охраняешь своего хозяина, — ласковый смех тек по венам отравляющим соблазном первородного греха. Слушая его, Феликс ощущал почти непреодолимое желание прикрыть глаза и утопить сознание в столь сладких звуках. — Ты знаешь, я люблю собак и потому могу оценить слепое рвение безусловной привязанности. Но Минхо на это не способен. Возможно, он кошатник? Как думаешь? — Хватит! — стальной голос Хана звенел. — Иди к себе. Сейчас не место и не время… — Не время? Отчего же? Мне нужно всего несколько минут и пара слов… Феликс не видел говорящих, но в гулкой тишине коридора слышал их сбивчивое дыхание, шорох одежды, движения, шаги… столкновение тел, физический контакт. — Убирайся! — Хан с силой отпихнул от себя настырного упрямца, не давая пройти, буквально загораживая собой проход. — Ты просто жалок! Не можешь свыкнуться со своим положением, используешь любую возможность продемонстрировать себя? С каким лицом ты заявишься посреди вечера? В качестве кого? Вязкое гнетущее молчание разлилось вокруг всего на несколько секунд, после чего взорвалось звонким хохотом, искрящимся задорным огоньком бикфордова шнура. — Думаешь, я жажду выйти в свет? Джисон, ты бредишь? Феликс глотал собственное дыхание, задерживал свистящий в глотке воздух, чтобы не выдать себя ни единым самым тихим звуком. Его пальцы онемели от холода, пока он стоял, вцепившись в гладкие камни стены, будто боясь упасть. — Хёнджин… Чего ты добиваешься? — Хан тяжело выдыхал слова. Этот странный разговор, казалось, выворачивал его наизнанку, являя на свет глубоко запрятанную эмоциональную суть всегда сдержанного, спокойного мажордома. Феликс обжегся щекой о гранитный лед стены. Ему захотелось спрятать лицо в этой немой каменной преграде, как на груди живого человека и беззвучно закричать от внезапно окатившего его волной осознания. …Хёнджин… так вот как зовут неземное создание, лунного ангела, прекрасного настолько, что в его существование так трудно поверить. Потерянный в собственных глупых фантазиях, Феликс вдруг ощутил незыблемую почву под ногами, столкнувшись с реальностью. Словно имя, подобно заклинанию, призвало, заставило материализоваться мечту из небытия. Вдохнуло жизнь и сделало осязаемым бесплотный образ. — Я же сказал, — Хёнджин вздохнул, размял плечи, сбрасывая напряжение. — Мне нужно с ним поговорить. Это важно. — Настолько, что не терпит отлагательств? — фыркнул Хан. Он почти взял себя в руки, снова напуская безразличный вид, закрываясь в панцире равнодушия. — Минхо устал терпеть твои капризы. Чего ты хочешь? Оставь его в покое хотя бы на один вечер! У него день рождения! Когда ты научишься думать о ком-то кроме себя самого? Непременно нужно выйти туда и создать прецедент? Чтобы завтра все сми разместили твое фото на первых полосах рядом с Минхо под заголовком Сын опального банкира веселится на светском приеме? Почти театральная немая пауза оглушила долгим молчанием, стучащим в висках ударами сердца. Феликс оглядел пустой коридор, проверяя надежность своего убежища, неосознанно ища пути к отступлению. Если вдруг Джисон надумает выйти сюда и направиться к уборным, то обнаружит трясущегося от страха любителя подслушивать. Надо как можно незаметнее слинять, пока не поймали. Не лезть ни в свое дело и забыть о том, что тебя не касается. Но Феликс уже не мог даже сдвинуться с места. Так сильно ему хотелось уловить и впитать всё, что только возможно. Любую мелочь, имеющую хоть какое-то отношение к предмету его грёз. — Ханни, ты когда-нибудь думал о том, почему нет никакой реальной возможности искоренить классовую ненависть как явление? — Хёнджин больше не смеялся. Его прохладный сладкий голос неуловимо изменился. Стал равнодушно-томным, полным… ленивого презрения? Феликс даже не мог толком сформулировать для себя этот оттенок брезгливости с налетом абсолютного, почти божественного безразличия. Речь Хёнджина стала монотонной, приказной… и это так сильно напоминало Минхо, что Феликс вздрогнул. Так хозяева говорят с рабами… — Причина в отсутствии понимания на всех возможных уровнях. Начиная от памяти поколений и заканчивая банальным воспитанием. А если люди не могут говорить на одном им понятном языке, то диалог теряет всякий смысл. Я не умею думать о других, ты совершенно прав. Меня этому не научили. Но я вполне способен донести до тебя информацию тем способом, к которому ты привык. Иди к Минхо и скажи, что я жду его в кабинете. У меня к нему разговор. И мне глубоко плевать, в какой день года он родился, праздник у него или траур. У нас с ним общие дела, требующие решения немедленно. — Хёнджин… — Джисон сделал шаг, но тут же остановился. Стук подошв о мрамор пола бил по перепонкам, отражаясь от стен. — Как ты себе это представляешь? Неужели это не может подождать хотя бы до утра? Я не могу вот так просто пойти и заявить на голубом глазу, что Минхо должен бросить гостей и бежать по первому зову как собака. Это не смешно. Я не стану этого делать, и тебе это известно. — Станешь, — без тени улыбки произнес Хёнджин. — Не хочешь скандала, делай, что я сказал. И получишь только пинок от своего драгоценного хозяина. Минхо отходчивый. Рано или поздно забудет об этой твоей досадной оплошности. В ином случае я пойду к нему сам и, как ты справедливо заметил ранее, посажу несмываемое пятно на безупречную репутацию младшего господина. Ты, как приученный думать о других, по сути, даже не должен испытывать мук выбора. Жертвовать собой, наступать себе на горло — это полностью твое. Просто делай то, к чему привык. Странное ощущение… Феликс мелко трясся и быстро, поверхностно дышал, не в силах справиться с собой. Истина огромным сверкающим айсбергом вырастала перед ним из черных вод подсознания, чтобы окончательно потопить утлое суденышко разума в бескрайнем море чувств. Ему нравился этот человек. Его прозрачные глаза и безупречные черты, тихий смех, полный кошачьей мягкости, и обезличенная надменность в голосе, бьющая наотмашь и прямо в… Хотелось бы думать, что в сердце, но Феликс чувствовал иное. Грязное, липкое вожделение поднималось от паха к глотке, грозя прорваться наружу животными всхлипами неуемного плача — древними звуками звериного подчинения, почти ритуальными, как демонстрация беззащитного горла у волков в знак признания силы. Сквозь пелену собственных эмоций Феликс слышал надсадное дыхание Джисона и тихие слова: — Хорошо, Хёнджин. Иди наверх. Я немедленно сообщу о том, что тебе необходимо срочно переговорить с Минхо. Мне стоит намекнуть о сути возникшей проблемы? Или же… — Ох, Ханни, — Хёнджин вновь беззаботно рассмеялся. — Ты сегодня в ударе. Не думаю, что тебе стоит знать больше, чем требуется. Младший господин обычно перепоручает тех, кто сует свой нос в его личные дела, Сынмину. А вот куда Ким их отправляет, известно. На пару метров в землю, ну или по пакетам и на дно. Ты бы что выбрал? Я по возможности предпочел бы крематорий. Не очень хочется быть обезображенным расчлененкой или гниением. Но это страх красивых людей, тебе он незнаком. Нам страшно стареть, растолстеть или испортить себя нелепыми татуировками… Хан задохнулся, и это было так прекрасно слышно, что Феликс сам невольно вздрогнул. Хёнджин задел Джисона. Глубоко. Со знанием дела. Не сказав ни слова, Хан развернулся и пошел в сторону коридора, в котором, прижавшись к стене, так и стоял Феликс. Быстрые шаги управляющего неумолимо приближались. Еще секунда и он выйдет из ниши, столкнется нос к носу с мелким конспиратором, и Феликс сможет на себе проверить достоверность слов Хёнджина. Перспективы попасть в лапы зловещего господина Кима и быть расфасованным по пакетам замаячили перед Феликсом с такой скоростью, что он даже толком не успел испугаться. Воздух пришел в движение от резкого перемещения тел в пространстве. Из ниши пахнуло сладковатым ветром, наполненным каким-то цветочным ароматом. Хан замер почти у самого выхода в коридор всего в полуметре от застывшего за стеной Феликса. — Выйдем с другой стороны, — окликнул Джисона Хёнджин. — Тут нас могут увидеть. Это общий коридор для персонала. — Да, — Джисон вздохнул. Провел руками по лицу, собираясь с мыслями. — Ты прав, идём к лестнице, там разделимся. Феликс слушал, как ухает сердце, ударяясь о ребра в такт удаляющимся шагам и впервые в полной мере осознавал суть выражения вся жизнь пронеслась перед глазами. Ему потребовалось еще несколько минут, чтобы окончательно прийти в себя и отлипнуть от стены. Пронесло… Несказанное везение. Просто бешеный фарт. Стоя посреди коридора, объятый дрожью целиком, он только и смог, что оглянуться, рыская взглядом по длинному пустому проходу. Откуда-то издалека доносились голоса, музыка, чей-то смех и разговоры. Нужно было срочно возвращаться. Там, в банкетном зале Минги за креслом Ли-старшего уже наверняка напортачил по причине собственной невнимательности. В этом он мастер, с него станется. Но даже дикий пожар адреналина в крови от хождения по краю не усмирил Феликса в его отчаянном порыве приблизиться к мечте. А быть может, наоборот. Опасность подстегивала, обостряя инстинкты, подсаживая на эмоциональную иглу гормонального взрыва его чистую нетронутую душу. Уже жаждущую. Уже безумную. На негнущихся ногах Феликс двинулся в противоположную от собственного спасения сторону. Он должен был быстрее бежать назад на законное место при капризном старике и выполнять свои обязанности. Тем более, что Хан наверняка, будучи внизу, сразу заметит его отсутствие и позже не преминет спросить, какого дьявола он шлялся по дому, кинув Минги одного. Но все возможные доводы рассудка напрочь отшибло восхитительным запахом идущим из ниши, где только что находились Джисон и Хёнджин. Феликс так долго сдерживал собственное дыхание пока подслушивал, что сейчас не мог надышаться, пытаясь восполнить запасы кислорода. Воздух был пропитан тонким свеже-сладким ароматом каких-то цветов, но Феликс никак не мог понять, каких именно. Он не был особо силен в этом. Не знал, как пахнут ирисы или пионы. Не мог отличить горечь нарциссов от приторной медуницы. Но этот запах был ему неуловимо знаком. Как вечная классика, известная каждому. Нырнув под темные своды неприметной ниши, Феликс прошел внутрь и пропал в полумраке небольшого каменного мешка. Зачем в особняке везде эти странные глухие помещения? Сотни выходов и входов, переходы, лестницы, обманки. Чтобы ловить незадачливых любителей бродить по бесконечной веренице каменных галерей и пленить их навечно в этих стенах? Света почти не было. Его тусклые рассеянные лучи лились из двух противоположных выходов из ниши, наполняя ее комфортным для глаз сумраком. Сверкающие частички пыли кружили в воздухе, причудливо танцевали вокруг как микроскопические светлячки. Феликс медленно прошел на середину комнаты и замер. Просто стоял, дыша одним воздухом со своим ангелом из плоти и крови. Хёнджин ушел, оставив после себя тепло и сладость своего физического тела, и этим хотелось напитаться, забрать себе всё, сохранить, спрятать, ревниво похитить у безразличной вселенной. Так бредово… Феликс глубоко вздохнул, откинул голову, разминая шею, с наслаждением прикрыв глаза. Дыхание постепенно становилось мерным, глубоким. Сердце понемногу успокаивалось. В абсолютной темноте сознательной слепоты обоняние обострилось. Он принюхивался, наполняя легкие, силясь понять, что за дивный цветок раскрывается упругими бутонами терпкой десертной свежести. Перец? Ветивер? Табак? Всё это вместе и что-то еще. Под плотно сжатыми веками тьма насыщалась, кровавой плащаницей проступая из черноты. Медленно, томно, тягуче. Аромат густел, выделяя центральную ноту алого безумия… Роза… цветок королей… Вдох-выдох. Феликс задохнулся, утопая в лавовом море цветочного дурмана. Его стало так много. Он обволакивал, заполнял. Топил, сбивал с ног, проникал повсюду. Так, словно… Спину обдало резким жаром человеческого тела. Пока маленький глупый сталкер вынюхивал свою прекрасную жертву, то попался сам, утратив бдительность и остатки разума. — Как мило, что ты остался… — горячий шепот обжег ощетинившийся загривок. — Я думал, снова сбежишь… Феликс распахнул глаза, безжалостно выброшенный в реальность из глубоководной пучины собственных грёз. Резко крутанувшись, подпрыгнул на месте, но был сразу же пойман в кольцо чужих рук. — Тише, — смеющееся красивое лицо так близко. В мутном влажном мареве внезапно выступившей испарины Феликс почти ничего перед собой не видел. Его снова затрясло, и на миг показалось, что душа вылетела из тела и тут же снова вернулась обратно. — Не дергайся и не кричи. Хёнджин схватил его за плечи, и слегка подтолкнул к стене. Прижал, нависая сверху и инстинктивно поднес ладонь к лицу Феликса чтобы… закрыть ему рот? Тот только растерянно хлопал ресницами и даже не пытался сопротивляться или издавать хотя бы писк. Его пришибло, оглушило количеством всевозможных ощущений ворвавшихся со всех сторон. Звук, запах, прикосновения, близость… сладкая, пронзительная боль от цепких пальцев на плечах… прозрачный омут глаз, влажный блеск губ, матовое сияние идеальной бледности… Феликс смотрел на Хёнджина, выпучив глаза и хватал ртом воздух. Сердце рвалось из груди, взрывая виски гулкой болью, отдаваясь в мозгу бушующим набатом. Говорят, любовь поражает внезапно. Ножевым ударом в сердце. До мышечной боли, настолько физической и явной, что называть это эмоцией в какой-то степени неправильно. Химия мозга и физика тела сливаются в одно метафизическое явление, соединяя разом в единый сплав душу, тело и сердце. Так рождается сырая материя угольно-черного влечения, низшая форма страсти, под невыносимым давлением судьбы и обстоятельств способная в один прекрасный день переродиться в сверкающий алмаз любви… Высокий бледный ангел разглядывал дрожащего низенького мальчика вблизи, жадно подмечая мелкие, неуловимые издали детали, которые давно уже будоражили воображение. С той самой ночи, как Хёнджин наткнулся на этого милого ребенка в венецианской галерее, он хотел поговорить с ним. Вернуть забытые им вещи и, быть может, слегка припугнуть для профилактики. Чтоб бросил глупую и весьма опасную затею шляться по особняку после отбоя. В этом доме можно наткнуться на серьезные неприятности. В лабиринте мрачных коридоров бродит смерть. А малыш не похож на того, кто отдает себе отчет в том, куда попал на самом деле. Но выловить этого юркого пугливого котенка оказалось совсем непросто. Естественно, Хёнджин давно заметил, как парень следит за ним из кустов в оранжерее. Сидит там, как штык, едва ли не каждый день и ждет свои пять минут славы — мимолетного наблюдения с пылающим восхищением в глазах. Но не выходит, не приближается, и похоже всерьез считает, что никто не видит, как он несется в назначенный час через склад и всю оранжерею, которая, к слову, легко просматривается со всех сторон и полностью прозрачна. — У тебя веснушки… — Хёнджин и сам не заметил, как озвучил собственные мысли. Облёк в слова, разрывая незримую вуаль молчания. — Что? — низкий хриплый бас в устах ребячливого дикого пушистика выбил почву из-под ног и заставил удивленно таращиться. Хёнджин слегка оторопел, не понимая, как у такого милашки может быть настолько грубый голос. — Веснушки, — тихо повторил Хёнджин. — Издалека их не видно. Только вблизи. Феликс нервно сглотнул предательский ком в горле. Его кадык дернулся, привлекая внимание, и взгляд Хёнджина тут же мазнул по шее, спустился ниже к глухому вороту застегнутой рубашки. От того, как пристально и откровенно Хёнджин его разглядывал, Феликс вспыхнул. Краска залила его лицо и уши, обагряя соблазнительным заревом стыда. — Эфелиды… — срываясь на шепот, пробормотал Феликс. Когда-то давно в далеком детстве, мама целовала его в пухлые щечки и говорила, что это… — …Солнечные пятна, — Хёнджин мягко рассмеялся и, словно поняв, что Феликс не собирается сбегать или устраивать лишний шум, отпустил его. Руки соскользнули с плеч, он отступил на полшага, позволяя пространству между ними рассеять напряжение. А Феликс изо всех сил боролся с желанием последовать за Хёнджином, чтобы продлить этот краткий миг близости, но сдержал себя и не сдвинулся с места. Самый легкий тест на совместимость — молчание. Если между двумя оно комфортно и легко, наполнено незримой энергией расслабления, значит вам будет хорошо в любом ином состоянии. Именно по тяжести давящей на виски тишины можно легко понять степень терпимости друг к другу. В идеале этой тяжести быть не должно. Хёнджин давно вывел для себя эту простую формулу и часто применял на практике, просто молча рассматривая людей из своего окружения, пытаясь понять, что чувствует рядом с ними. Феликс жался к стене, смотрел, запрокинув голову, распахнув орехово-янтарные глаза, и излучал лишь тепло. Ничего больше. С ним можно было легко молчать, утопая во взаимном созерцании бесконечно, до обоюдного транса. — Как твое имя? — Хёнджин протянул открытую ладонь. Малыш вздрогнул и очнулся. Улыбка почти инстинктивно озарила его милую мордашку, но он тут же взял себя в руки и посерьёзнел. Суетливо вытер вспотевшую ладошку о ткань пиджака и, выпрямив спину, неуверенно протянул в ответ свою руку. — Ли Феликс, — представился по форме, вновь удивляя глубиной голоса. — Я младший медбрат при старшем господине. Работаю в восточном крыле. — Хёнджин, — рукопожатие вышло смазанным. Руки Феликса так ощутимо дрожали, что смущать его еще сильнее было бы слишком жестоко. Хёнджин намеревался быть с парнем более прямолинейным и грубым, выбрав максимально нравоучительный тон. Но не смог. Этого странного мальчика хотелось погладить по голове и успокоить, а вовсе не запугивать, расписывая в красках, что бы с ним было, встреть он той ночью не Локи, а господина Кима… к примеру. — Я уже знаю, — сознался Феликс, ощущая, как пылает лицо. — Я случайно подслушал… — Ооо, это вовсе не случайно, — Хёнджин слегка склонил голову, насмешливо щуря глаза, словно кот у огня. — Ты услышал знакомые голоса и решил полюбопытствовать, хотя вполне мог бы пройти мимо. Феликс замер, неосознанно кусая губы, и Хёнджин поймал себя на мысли, что наблюдать за этим не просто уморительно, но совершенно точно приятно. Внешне парень сахарный — аж зубы сводит. — Я как-то себя выдал? — обеспокоено вымолвил тот. — Ты меня слышал? Знал, что я стою за стеной? — Знал, — Хёнджин кивнул. — Но не только потому, что слышал шаги, когда ты возвращался из уборной, — в ответ на вопросительный взгляд Феликса пояснил, — еще когда ты только шел туда, я тебя уже заметил. А вот ты меня — нет. Я увидел тебя со спины и сразу узнал. Ты достаточно приметный. Невысокий, светловолосый. Ну и в зале со стариком… — В зале? — Феликс нахмурился. Он хотел было сказать, что высматривал Хёнджина весь вечер, но так и не разглядел. Его там не было. Так, как же он… — В этом доме много мест, откуда можно наблюдать за всем, не будучи замеченным, — тихо рассмеялся Хёнджин. — Не думай об этом. Подумай лучше вот о чем. Бледная ладонь скользнула во внутренний карман пиджака. Хёнджин достал аккуратно сложенный знакомый лист бумаги. Феликс тут же весь напрягся. Опьяненный чувствами вблизи этого красивого человека он совсем забыл об утерянном плане. Точнее похищенном. — Верни! — Феликс резко подался вперед и по-кошачьи быстро подпрыгнул, следуя за взмахом чужой руки. Хёнджин, смеясь, поднял бумагу высоко над головой, не давая вырвать так просто. Разница в росте между ними была настолько значительной, что Феликс при всем желании не смог бы выиграть в эту старую как мир забаву, которую Хёнджин затеял, просто чтобы подразнить. План ему был не нужен. Он собирался вернуть его в любом случае. Однако не смог отказать себе в удовольствии поиграть. Феликс, пыхтя, прыгал на Хёнджина, цеплялся за его плечи и едва не залезал на мужчину, потеряв всякий стыд. Куда только делись смущение и робость? — Отдай! — янтарные глаза пылали. — Отдай немедленно! — Зачем? — усмехнулся Хёнджин. — Чтобы ты снова болтался ночами по дому? Что тебе понадобилось в центральном корпусе? Заблудился? Или намеренно пытался проникнуть в покои младшего господина? Ммм? Игры кончились. Феликс мгновенно застыл, глядя Хёнджину в глаза, утопая в их дождливой хрустальной тоске. Хёнджин опустил руку и пихнул план в трясущиеся лапки Ликса. — Я… я только хотел… Короткие пальчики тискали, сминая, жесткую бумагу. Получив назад столь необходимый ему документ, Феликс сразу сдулся. Невольно растерявшись, попытался выдавить из себя хоть какую-то относительно вменяемую ложь и не смог. Он вдруг совершенно четко осознал, что не желает лгать этому человеку. Просто не в силах. Не хочет, не может, не способен начинать с вранья… Так глупо… Хёнджин наклонился, приближая свое лицо к лицу юноши. — Мне всё равно, что ты там делал, — понизив голос, чеканя каждое слово, глухо произнес он. — Меня это не касается. Я не хотел тебя пугать той ночью. Но считаю своим долгом предупредить. Держись подальше от хозяев. Знай свое место. И не наживешь неприятностей, — взгляд Хёнджина скользнул по хрупкой фигуре Феликса сверху вниз и обратно. — При старике тебе нечего бояться. Ты не в его вкусе. Если Хан приставил тебя к нему, то это более чем оправдано. Слушайся Джисона. У него… — …доброе сердце, — почти одними губами на выдохе шепнул Феликс. Хёнджин на мгновение прикрыл глаза в знак согласия. А когда поднял взгляд, то в его светлой глубине уже плескалось отрешенное море спокойствия. Он медленно выпрямился, поправил одежду и, развернувшись, молча пошел к выходу из ниши. Прижав к груди злосчастный план, Феликс рванулся было следом, но тут же одернул себя. В суровой реальности они оба фактически чужие люди, лишь волею случая столкнувшиеся на спутанных дорожках судьбы. — Я тогда испугался не тебя! — выпалил Феликс в спину уходящему мужчине. — А собаку! Увидеть ночью в пустом доме… огромного пса… Хёнджин остановился в арочном проеме за шаг до выхода. Бросил на Феликса долгий взгляд из-за плеча. — Локи воспитанный мальчик и никогда не нападает без команды. Может только припугнуть. Если видишь его, значит я где-то рядом… И он совершенно точно не самый страшный зверь в этом доме. Свет льющийся из проема поглотил высокую фигуру ангела. Феликс же остался стоять в полумраке укромной ниши один, продолжая смотреть вослед, испепеляя белой слепотой роговицу. Как быстро нам становится мало того, что нам желанно. В самом маленьком наивном сердце жадность может разрастись за считанные минуты, поглощая еще совсем недавно независимого, свободного человека целиком. Феликс отступил к стене, прижался спиной к гладким камням, подсознательно ища опору, и откинул голову, затылком ощущая бесстрастный холод огромного особняка — немого свидетеля бесчисленных человеческих драм. Безумный запах роз витал в воздухе. Любовная отрава, смертельный яд. Не думая, как выглядит со стороны, и абсолютно не стесняясь, Феликс сполз по стене на мраморный пол, в бессилии, расправляя в руках сложенный бумажный лист, так долго хранившийся у человека, чьим теплом и ароматом был теперь отмечен, словно древний артефакт. Поднеся его к лицу, Феликс уткнулся в план и прерывисто дышал в бессознательной агонии сердечной жажды…***
С детства привыкший к роскоши, Хёнджин рос любимцем своей несчастной матери. Заласканный, избалованный ребенок. Кровь не вода, в его жилах текла династическая гордость древнего славного рода, так некстати нивелируя любые попытки воспитать в себе раболепие покорности, заставляя даже на самом дне держать спину прямо. Чертовски неудобное качество для человека в его нынешнем положении. Отлично зная, что нужно торопиться, Хёнджин спокойно шёл пустыми переходами центрального корпуса, углубившись в собственные мысли. Словно у него не было срочных дел. Его изрядно повеселила вся эта милая история с малышом медбратом так явно и по-детски запавшим на него. Прошло уже очень много времени с тех пор, как Хёнджин видел в чьих-то глазах такую неподдельную невинность юности. Быть может, тому виной то, что сам он никогда невинным не был. Слишком рано созревший, осознавший власть своей красоты, он безжалостно разбивал сердца, познавая любовь в безграничном количестве и в таких ее формах, которые не пожелал бы узнать никому. Поднявшись на второй этаж, Хёнджин свернул направо от лестницы и сразу вышел к удаленным от остальных помещений личного пользования рабочим кабинетам, непосредственно к которым примыкали комнаты охраны. Интерьер тут был соответствующий. Сдержанная чернота эбенового дерева, натертого до блеска, и нежная белизна орхидей — любимых цветов Минхо. (Целомудрие и чувственность. Капризный, строгий цветок). У дверей кабинета маячила знакомая фигура. Неизменная тень Минхо, господин Ким, как всегда в одиночестве, стоял, привалившись плечом к стене, и смотрел в упор немигающим взглядом киборга. Когда-то давно, еще будучи в старшей школе, Хёнджин до желудочных спазмов боялся этого странного парня, чья жестокость автоматизированная, механическая, была еще и абсолютно осмысленной. Когда в человека творящего дикость, вселяется зверь, это можно объяснить затмением разума. Не оправдать, но хотя бы оставить незапятнанным звание Homo sapiens, как высшего существа способного к эмпатии. Ким Сынмин развенчивал эту истину, как водится, исключением только лишний раз подтверждая правило. Человек — разумное животное, и никто не сравнится с ним по той степени дерьма, что он способен сотворить с себе подобными. У Кима правильные черты лица, мягкие каштановые волосы, такого же теплого оттенка глаза, темные, глубокие. И свойственная многим высокородным бледность, словно некая отличительная черта их круга. Под идеально сидящим строгим костюмом у Сынмина гибкое, поджарое тело бывшего спортсмена, покрытое шрамами, заработанными еще в детстве и юности. Живая карта проб и ошибок, ставших опытом и силой. И лишь один длинный, глубокий шрам на запястье у Кима — сладкая метка любовного интереса, червонная масть своеобразного признания. Сынмин нанес себе эту рану сам, Хёнджин же был тому свидетелем и причиной. И сколько бы лет не прошло с того дня, Хёнджин всегда помнил о том, как наводящий ужас на всех прочих господин Ким к нему относится… — У себя? — проплывая мимо, Хёнджин кивнул на массивные черные двери. Сынмин лишь коротко кивнул, облизывая хозяйского любовника горящим взглядом. — Давно ждет? — прежде чем войти, нужно дать себе хотя бы пару секунд на глубокий вдох, как перед погружением. Хёнджин остановился. — Достаточно для того, чтобы я торчал здесь в надежде, что он позовет меня, если вдруг сам не справится, — Ким почти беззвучно рассмеялся. — Надеюсь, этого не случится, — вздохнул Хёнджин. — Как жаль, что наши чаяния так диаметрально противоположны, — Сынмин шутливо поклонился, почти ничем не выдавая своих истинных эмоций. Хёнджин — один из немногих людей, а, быть может, единственный, кого Ким не стал бы убивать с особой жестокостью. Этого прекрасного, порочного мужчину, он убил бы максимально милосердно и трахнул исключительно после смерти, чтобы по возможности избежать причинения излишней боли предмету своего, вне всякого сомнения больного, но обожания. Перед смертью не надышишься. Хёнджин схватился за ручку двери и рванул на себя, как в пропасть шагая в глубокий, насыщенный табачным дымом полумрак личного кабинета младшего господина Ли. Впервые Минхо увидел Хёнджина в старшей школе. Им обоим было пятнадцать и как большинство отпрысков известных фамилий они посещали частные учебные заведения по аналогии Лиги Плюща. Закрытые пансионы только для своих. Чистым, звенящим восторгом благоговейной нежности вспыхнуло тогда сердце упрямого подростка, никогда до этого ни в чем не знавшего отказа. Пресыщенного до тошнотворной скуки уже в столь юном возрасте. Словно избежавший гибели в последний момент по счастливой случайности, Минхо внезапно ощутил себя пронзительно живым, дрожащим, истинным. Слабым человеком перед неумолимостью торжества всесильной стихии… Говорят, первое впечатление всегда самое верное. Отголоски того оглушительного чувства, что в книгах называют любовью с первого взгляда, он даже десятилетие спустя не смог вытравить из своей души и давно осознал, что не сможет уже никогда. Каждый раз при взгляде на Хёнджина Минхо слышал хрустальный звон колокольчиков в полях, эхом наивной юности оставшимся как дорогая сердцу память о непрожитом, о том, что могло бы быть, но не сбылось… Хёнджин вошел, нарочито громко хлопнув дверью, и двинулся сквозь расползающийся по кабинету дым прямиком к массивному дубовому столу, за которым Минхо сидел, судя по всему, уже некоторое время. Зажатая в бледных цепких пальцах сигарета подходила к концу, догорая зловещим огоньком почти у самого фильтра. — Два часа назад мне звонили из клиники, — усилием воли Хёнджин сдерживал дрожь в голосе. Черные, мутные глаза Минхо за пеленой табачного смога, абсолютно нечитаемые, смотрели в упор тяжело и пристально. Хёнджин годами приучал себя к этому давящему взгляду и раз за разом терпел неудачу. Рядом с Минхо было трудно дышать. Как в бане. Жарко, влажно, невыносимо. — Если это какая-то глупая ошибка, то это вовсе не смешно. Меня спросили о получении мною последних счетов, выставленных за предстоящую операцию. И я ничего не смог им ответить. — Хёнджин остановился у стола. Наклонился, опираясь ладонями о гладкую столешницу. — Они не оплачены… Как в замедленной съемке Минхо бесшумно затянулся, одним протяжным вдохом скуривая до фильтра. Прикрыл глаза, на пару опьяняющих мгновений растворяясь в плотном ядовитом дыму, наполняющем легкие. После чего взглянул на склонившегося к нему через стол Хёнджина и спокойно выдохнул дым ему в лицо. Между ними всегда очарованная мгла смертельного газового облака, туман, рожденный столкновением огня и льда. Они оба задыхались, но не могли найти выхода из этой жуткой душегубки, куда загнали сами себя уже очень давно. — И тебе привет, Хёнджин, — Минхо улыбнулся почти безмятежной, прохладной улыбкой на безупречном лице. Резко вдавил бычок в хрустальную пепельницу до напряженной белизны в костяшках пальцев. — Мы так давно не виделись. Недели две? Слегка откинувшись на мягкую кожаную спинку рабочего кресла, Минхо удовлетворенно вздохнул и расстегнул пиджак. Вся его поза расслабленная, вальяжная, не предвещала ничего хорошего. Тонкий черный шелк у бледной впадины ключиц лип к влажной от пота коже, выдавая внутреннее напряжение, умело скрытое за наигранным безразличием. Минхо был зол, и Хёнджин это видел. — Моя мать больна, — глухо прошипел Хёнджин, наклоняя голову в инстинктивном жесте бычьего упрямства. — Я ведь говорил тебе о необходимости оперативного вмешательства в самое ближайшее время. Мне казалось, этот вопрос решен. Минхо закатил глаза и разочарованно цыкнул, влажно щелкнув языком по нёбу. — Я знал, что жениться нужно на сироте, но не думал, что даже просто купив себе очередную дырку, в комплекте получу геморрой в виде вороха твоих семейных проблем, — протянул он. — Когда ты, охуев от собственной наглости, вызвал меня сюда для «важного», как уверял управляющий, разговора, я грешным делом подумал, что ты обижен. Меня не было дома достаточно долго. Ты, верно, тут скучал совсем один и ждал, что, прилетев, я сразу завалюсь к тебе в спальню, чтобы выдрать, как ты любишь. И не получив желаемого решил поздравить меня как-то по-особенному. Голым на столе или прикованным к этому удобному кожаному креслу… Не знаю. На что хватило бы твоей убогой фантазии… Но ты, видимо, хочешь обсудить со мной больничные счета? — Нечего обсуждать! — Хёнджина затрясло. Он с трудом пересилил себя, чтобы не стукнуть рукой по столу. — Хватит строить из себя забывчивого имбецила! Мы с тобой всё обговорили. Оплата должна была пройти еще на прошлой неделе! Какого дьявола ты вынуждаешь меня просить?! — Вынуждаю? Боже упаси, — ухмыльнулся Минхо. — Я только вчера приехал. Сегодня у меня день рождения. Меня гости ждут. Я знать не знаю, что там недопоняли в финансовом отделе. Ты же не думаешь, что я сам лично перевожу деньги куда-либо? Я только отдаю распоряжения. А специально нанятые люди… — Так позвони кому надо! Сейчас же! Немедленно! Хёнджин одним движением смахнул всё со стола. Увесистую малахитовую канцелярию, тускло блестящие золотом перьевые ручки, бювар из итальянской кожи, пепельницу из цельного куска горного хрусталя, кипу аккуратно сложенных бумаг. Всё это с грохотом и звоном разлетелось по кабинету. Тяжело дыша, он сверлил Минхо пылающим от ярости взглядом, отлично понимая, чего тот добивается. Никто не мог игнорировать распоряжения младшего господина. Отмазки вроде, ах эти недобросовестные подчиненные, просто смешны. Минхо откровенно веселился, наблюдая искаженное бешенством восхитительно прекрасное лицо своего равнодушного любовника. Таким, отчаянным и злым, настоящим в своих искренних эмоциях, Хёнджин был неотразим. Даже лучше, чем плачущим от боли или стонущим на члене. Всё, чего Минхо хотел — это лишь немного покорности, заискивающего взгляда сломанного обстоятельствами человека. Но рожденный властителем не способен стать рабом, даже будучи в цепях. Он может только притвориться, убрав когти на некоторое время. — Личиком ты копия своей шлюхи матери, — скалясь беззвучным смехом, выплюнул Минхо. — А вот гонором один в один как твой психованный папаша. Несдержанный ублюдок. Хёнджин вздрогнул как от удара и отпрянул от стола. — Не смей… — надрывно, на выдохе. — Чего не сметь? — у Хёнджина ледяное сердце, но этот сладкий лед хрустел на зубах освежающим десертом в жаркий полдень и давно стал для Минхо любимым лакомством. — Называть твою мать шлюхой? Или сравнивать тебя с отцом? От чего больнее, Джинни, детка? — сузив глаза, Минхо склонил голову набок, прожигая Хёнджина взглядом. — Ты просто сплав блядской внешности твоей матушки и бешенства отца. Красивая мразь, а твои руки по локоть в крови… Хёнджин отступил на шаг, мгновенно побледнев как полотно. Его холодные глаза стали пустыми, руки задрожали. Казалось, он вот-вот сорвется, вылетит из кабинета, чтобы бежать без остановки, не оглядываясь, так далеко, как только сможет. Жаль только, что куда бы ты не бежал, от правды не скроешься. Но каков соблазн… Ему вдруг резко стало на всё плевать. Глубоко внутри поднималась волна панической надежды. Бросить всё, бежать… бежать быстрее… из этого дома, от этого человека, от своих обязательств и пут, от прошлого, от себя самого. — Выйдешь отсюда, и твоя мать умрет, — в гулкой тишине слова Минхо взрывались ковровой бомбардировкой, накрывающей с головой. Без малейшего шанса выжить в пылающей напалмом мертвой пустыне напрасных надежд. — Твоего брата вышвырнут из колледжа, и я позабочусь о том, чтобы ни в один приличный дом он не смог даже на порог ступить. А сам ты сядешь пожизненно. Долгие годы Хёнджин думал о смерти. Быть может, все эти последние чертовы тринадцать лет, что он знаком с этим странным, одержимым мужчиной, чьи безумные чувства тяжелы, словно кандалы, и от них невозможно избавиться, как ни старайся. Смерть это свобода. Это бегство и благо. И если бы Хёнджин мог, он бы умер. Но этой единственной успокоительной радости он был лишен. Его глубокая, искренняя любовь к семье была тому причиной. Бросить младшего брата и больную мать — невозможно… — Мне нужны деньги, — дрогнувшим голосом произнес он. — Ты обещал оплатить операцию… Ты… — Обещал — оплачу, — Минхо размял шею и медленно поднялся со своего места. — Хоть сейчас. Наличные устроят? Черные ониксы глаз влажно блеснули. Минхо шагнул к стене справа от стола и, приложив ладонь к сканеру отпечатков, открыл неприметную дверцу встроенного сейфа. В просторной глубине тускло бликовали платиновые слитки, на бархатном ложе вульгарно сияли неприлично крупные бриллианты, а в самом низу скромно лежали увесистые пачки банкнот разных валют самого крупного номинала, доллары, евро, перехваченные золотыми зажимами для денег. Минхо повернулся вполоборота, коснулся пальцами гладких, новеньких купюр и без тени улыбки произнес: — Не стой столбом, иди ко мне. Получишь то, что хочешь с лихвой. Ты меня знаешь, Джинни. Я всегда плачу за свои развлечения. — Резкий взмах руки и на стол упали несколько тугих денежных блоков. Лопнули от удара о жесткую поверхность и рассыпались, лениво расползаясь по столешнице. Мутная долларовая зелень — болотная трясина засасывающая тебя с головой. — Ну что же ты? Сколько стоит жизнь твоей матери? Сколько я уже потратил на твою семью? Разве стоит считать? Это просто бумага, — Минхо доставал из сейфа деньги и кидал на пол, на стол. Нимало не заботясь о том, что просто разбрасывает бешеные суммы. — Сюда иди! — рявкнул он, со всей дури запустив в Хёнджина здоровенной охапкой банкнот в свободном полете превращающихся в медленно кружащийся листопад из денег. — Иначе я прострелю тебе колено, и ты поползешь… То, что в отдельной ячейке сейфа есть оружие, Хёнджин прекрасно знал. А в способности Минхо прострелить ему хоть ногу, хоть башку нисколько не сомневался. От осознания глубины собственного падения Хёнджин когда-то плакал без остановки дни напролет. Сейчас же его лишь охватывала инертная тупая слабость от того, что, ступая по хрустящим новеньким купюрам, он полностью понимал свое положение и ранг. Лишенный всего, даже совести и достоинства, он не более чем вещь и должен вести себя соответственно. Гнуть спину, зубоскалить, прогибаться… Думать о других, как говорит Джисон… Тигра заперли в клетку, но трюкам так и не обучили. Выходя на арену, он скалится и слепнет от света софитов, неуклюже пытаясь прикинуться милым котенком. — Держи! Мне ничего не жалко! Минхо так удачно бросил хлесткие купюры Хёнджину в лицо, что их тонкие бумажные края мгновенно оставили два глубоких пореза на щеке и губах. Блестящая алая кровь выступила на безупречной бледности кожи, но Хёнджин даже не поморщился. Спокойно приблизился вплотную к Минхо, неотрывно глядя на него пустым сияющим взглядом. Ему, казалось, было всё равно. А вот Минхо уже не мог держать себя в руках. От близости Хёнджина и вида его крови, Минхо повело. Он резко подался к нему, схватил за шею и притянул к себе для долгого, мокрого поцелуя. Такого, каким хотел бы, чтобы Хёнджин встречал его после разлуки, после двухнедельного отсутствия или длительных деловых поездок. Но тот даже в значимый для Минхо день никак его не поздравил, не сказал ни одного доброго слова и печется лишь о благополучии своей несчастной матери. Хёнджин рвано выдохнул и застонал, когда Минхо запустил пальцы ему в волосы на затылке и стиснул так, будто хотел вырвать с корнем. Он послушно разомкнул губы, целуясь в ответ так же дико и жадно. Желая забыться в животном угаре, выключить голову. Это в любом случае придется сделать, поскольку он уже чувствовал, как сильно Минхо переполнен яростью и желанием. А это означает лишь одно… Боль… Захлебываясь их общими стонами, сливающимися в один протяжный мокрый звук животной ласки, Минхо оторвал Хёнджина от себя, одновременно отталкивая и цепляясь за него, и, замахнувшись, ударил по лицу наотмашь с такой силой, что Хёнджин едва устоял на ногах. — Что нужно делать, чтобы получить всё, чего хочешь? — Минхо толкнул Хёнджина к столу и тот ударился бедром о край. Не давая возможности опомниться, Минхо прижался к Хёнджину всем телом, заставляя того упереться ягодицами в жесткую столешницу и почти сесть на стол. Рванул ворот его тонкой батистовой рубашки, выдирая сразу целый ряд жемчужных пуговиц, обнажая бледный прокачанный торс почти до живота. — Терпеть… Хёнджин откинул голову, устремляя взгляд в потолок, чтобы просто не видеть безумную черноту прекрасных глаз Минхо, гудроновым ужасом проникающую в сердце. В голове звенело, кровь так громко стучала в висках… Минхо рвал на нем одежду, стаскивал с плеч пиджак, нетерпеливо целовал в открытую влажную шею, острыми жалящими поцелуями высекая искры в изнывающем теле. Хёнджин не скучал. Ему было глубоко плевать, куда и насколько Минхо уезжает. В душе он был даже рад разлуке и отдыхал от постоянных домогательств своего любовника. Но тело давно уже его не слушалось, вступив в коалицию с врагом, продавшись с потрохами за болезненно-сладкие удовольствия грубого секса на грани. — Всегда только терпишь… — горячие ладони Минхо гладили обнаженные плечи Хёнджина, скользили по дрожащему отзывчивому телу, избавляя от остатков одежды, быстро становящейся рваным тряпьем. — Смотри на меня… Пальцы Минхо нырнули в мягкие густые волосы Хёнджина. Тот не сопротивлялся. Был тихим, послушным. Таким, каким нравился Минхо больше всего. Хёнджин повернул свое лицо, позволяя чужим рукам касаться властно и грубо. Их взгляды встретились, прожгли друг друга, затопили… Минхо размазал кровь и слюну по губам Хёнджина, раскрывая ему рот, проталкивая пальцы внутрь, и Хёнджин инстинктивно облизал их, не отводя глаза. — Терпение — добродетель, — Минхо усмехнулся. Изломанно и жутко. Самоубийственным оскалом перед последним шагом в пропасть. Хёнджин ко многому привык. Терпеть побои это семечки. Минхо избивал его не единожды и никогда не делал этого вполсилы. Не жалел, не давал слабину. За любое лишнее слово или всплеск эмоций. Но молчать за все эти годы Хёнджин так толком и не научился. От первого сильного удара в живот Хёнджин подался вперед и едва не согнулся пополам. Но Минхо схватил его за плечо одной рукой, не позволяя закрыться, скрутиться в позе эмбриона, защищая чувствительные места. Другой же он стал резко наносить удары в живот и солнечное сплетение, так, что Хёнджин после каждого выдыхал кровавое облачко рваного вздоха, так сильно похожего на сдавленный стон при толчках в глубине его тела, когда его трахаешь с оттяжкой, вгоняя по самые яйца и вынимая почти до конца. — Всё, что ты мог мне сказать — это дай денег? — разгоняясь, в ритмичном сладострастном угаре избивая своего любовника, прошипел Минхо. — Как будто ты в чем-то нуждаешься, дрянь! — сорвавшись на крик, он резко заехал Хёнджину в скулу, вывернув кулак на себя, классическим апперкотом снизу. Демонстрируя идеальную технику самого коварного удара по всем правилам. Это откинуло его безвольного противника назад. Хёнджин упал на спину, растянулся на столе, больно ударившись затылком, раскинув руки в покорном распятии абсолютного безразличия. От удара противно лязгнули зубы, и он прокусил себе щеку до мгновенно вспенившегося на дрожащих губах сильного кровотечения. Кровь хлынула и в горло. И от этого Хёнджин закашлялся, картинно разбрызгивая чернеющую в полумраке кабинета горячую солоноватую жижу. Потирая сбитые костяшки, Минхо задыхался от напряжения, которое никак не мог сбросить. Ему было жарко, он весь вспотел, но не столько от физической нагрузки, сколько от нервного бешенства в крови. Хёнджин лежал перед ним на столе полуголый, харкающий кровью, на рассыпанной повсюду куче денег, и любой другой на месте Минхо испытал бы жалость или презрение, ненависть либо брезгливость. Но Минхо весь горел. Ни жалости, ни ненависти к бессильно корчащемуся в болезненных спазмах любовнику он не испытывал. Только желание, свинцовой тяжестью разливающееся в паху. Он схватил Хёнджина за ноги и дернул к краю стола. Судорожно цепляясь за пряжку ремня, начал стаскивать с него брюки. Хёнджин слабо сопротивлялся, пытаясь скинуть с себя руки Минхо, отпихивал его, но эти нелепые попытки были совершенно бесполезны. Минхо стянул с него брюки до колен, а после избавил от ботинок и содрал всё полностью, оставив абсолютно голым под собой. — Уйди… Оставь меня… Хёнджин толкнул Минхо коленом в грудь. Сглатывая кровь, перевернулся на бок, ощущая, как простреливает болью всё от центра живота до груди и паха. Если бы не стальной пресс и каркас из мышц, наработанный годами упорных тренировок, он не смог бы выносить подобное. Минхо давно отбил бы ему все внутренности. — Куда же я уйду, детка? — Минхо облизал губы соленые от пота и собственных слез. Он плакал от ярости и, как обычно, не замечал этого. Скинув пиджак, стянул с себя рубашку. Скомкал в руках, вытирая ею мокрое лицо. — Я дал тебе денег. Разве ты не должен теперь их отработать? — Отбросив рубашку, он склонился над Хёнджином. Тот только слабо стонал от боли и пытался отползти, пока Минхо переворачивал его на живот и приподнимал за бедра, укладывая на столе так, чтобы ноги свешивались вниз, а задница призывно торчала у края. — Чем ты недоволен? Я сделал тебе слишком больно? — Навалившись сверху, Минхо придавил Хёнджина к столу, и тот взвыл от рвущейся взрывной боли в животе. Минхо почти лежал на нем, прижимаясь грудью к влажной от пота спине. — Потерпи, — шепнул он, мокро лизнув свою стонущую в бессилии жертву в ушко. Схватив Хёнджина за волосы, приподнял его голову и слегка повернул вполоборота, чтобы прильнуть к губам, раскрыть их своими и, проникнув языком в металический кровавый жар чужого рта, забыться на несколько секунд, целуясь сладко и глубоко. — Здесь должно быть достаточно, чтобы заткнуть тебя, — оторвавшись от Хёнджина лихорадочно шептал Минхо. Сгребая дрожащими пальцами купюры со стола, он сминал сотки как бумагу. — Открой рот! — выдохнул, оттягивая волосы Хёнджина, пытаясь намотать на руку их небольшую длину. — Я бы хотел, чтоб ты нажрался этими деньгами досыта, но ты бездонная прорва, как и всякая блядь… Хёнджин уворачивался и харкал кровью, пока Минхо проталкивал ему в глотку деньги, словно безумно дорогой кляп. Снова и снова, до тех пор пока Хёнджин не перестал сопротивляться, не стал вновь тихим и послушным. Пока не позволил затолкать в себя деньги и перестал выплевывать их… Только тогда Минхо выпрямился и, погладив Хёнджина по спине, скользнул влажной от крови, пота и чужой слюны ладонью к ложбинке между ягодиц. Его мокрые пальцы ласково погладили края напряженного ануса. Хёнджина трясло, но Минхо уже с трудом держался. Расслабить избитое инертное тело — пара пустяков. Он вогнал два пальца внутрь, вытащил, но не до конца. Сплюнул, смачивая их слюной. И затолкал снова. Чуть глубже, чуть быстрее и жестче. Хёнджин редко приходил неподготовленным. И даже сейчас, не имея сексуальных контактов больше двух недель, принимал хорошо, лишь слегка напрягаясь внутри. Чем глубже Минхо проникал пальцами, тем явственее хлюпала предусмотрительно оказавшаяся там смазка. Наученный опытом грубого секса с разрывами и кровью, Хёнджин уже не рисковал заявляться к Минхо без необходимого минимума. Минхо вытащил пальцы и, расстегнув наконец свою ширинку, освободил мокрый, болезненно налитый кровью член. Трахаться хотелось до помешательства. Хёнджин на столе глухо стонал и ерзал, раздвигая ноги. От быстрой дрочки пальцами у него внутри уже всё зудело. — Сейчас, малыш, не нервничай, — Минхо задыхался. Перед глазами вспыхивали мутные огни. Он провел членом, собирая смазку по горячей промежности, осторожно пробуя головкой раздвинуть подрагивающие края нетерпеливой дырки. — Я тоже скучал. Не представляешь как… Качнув бедрами, Минхо плавно вошел, сразу проскальзывая вглубь, проезжаясь по простате, вызывая в теле Хёнджина сладкий спазм, заставляющий прогнуться в пояснице. — Глубоко… Подожди… не надо… Хёнджин выплюнул противно размокшие банкноты, пропитанные кровью. Его глаза блаженно закатились, и он словно в бреду заскулил в такт размеренным толчкам сзади. Скручивающая в тугой канат кишки боль сливалась с распирающим удовольствием абсолютной наполненности. Минхо уперся обеими руками в столешницу и вбивался в податливое тело так, что ему сводило бедра от напряжения. Словно, вгоняя член в расслабленную дырку, он избивал партнера под собой. — Минхо… — плачущий выдох, дрожащий, словно мираж в пустыне. От пронзительных колебаний этого нежного голоса, так восхитительно складывающего звуки в самый желанный — звук собственного имени, Минхо всегда терял голову. Он не слушал слезный бред и просьбы Хёнджина остановиться. Лишь быстрее разгонялся, почти не контролируя себя. Хёнджин сжимал его в себе совсем недолго. Скоро напряженная узость внутри чужого тела сменилась обжигающей развратной мягкостью. Скулеж стал рваными стонами похоти и боли. Хёнджин метался в ощущениях между мышечными спазмами в животе и сладкой пульсацией в заднице. У него почти стоял, когда Минхо подхватил его правую ногу под коленом и закинул на стол, раскрывая его для лучшего доступа, а затем начал милосердно дрочить Хёнджину рукой спереди, заставляя жадно толкаться в ладонь, повинуясь животным инстинктам. — Все твои слезы — ложь, — выдохнул Минхо, прогибаясь, входя так глубоко, как только мог. Хёнджин глухо, судорожно выл, прикусив собственное предплечье от удовольствия. — Ты спускаешь даже раньше меня, сучонок. Минхо сжимал член Хёнджина, ощущая, как тот пульсирует в его руке, как сквозь пальцы сочится горячая липкая сперма. Сам он продержался не намного дольше. Еще пара минут бешеных рваных фрикций и Минхо, дрожа всем телом, вытащил в последний момент, пачкая бледные бедра Хёнджина. Они не расцеплялись долго. Минхо замер, полулежа на мокром распластанном теле под собой. Хёнджин молча лежал, глядя в одну точку и не шевелясь. Минхо лениво целовал его плечи, заднюю часть шеи, зарывался носом во влажные волосы и шумно дышал теплым ароматом беспомощного тела. — С тобой всегда мало, — пробубнил он, уткнувшись в линию роста волос у основания шеи Хёнджина. — Я только кончил и хочу еще. Хёнджин молчал, не реагируя. Минхо трогал его, говорил с ним, но он ничего не чувствовал, кроме тупой горячей магмы боли в животе. Когда Минхо наконец встал с него, стало легче. Тяжесть чужого тела больше не давила, добавляя дополнительной нагрузки ноющим мышцам. Минхо не мог отойти, не мог отлипнуть, оторваться от Хёнджина, оставить его. Стоя у края стола, он смотрел, как блестит от смеси их общих жидкостей жемчужная кожа на бедрах своего любовника, и ему хотелось провести языком по этой глянцевой манящей упругости, слизывая чужой пот и собственную сперму… — Сегодня иди не к себе, а в мою спальню, — хрипло произнес Минхо. — Когда вернусь, хочу найти тебя в своей постели. По спине Хёнджина прошла волна внезапной дрожи. Мурашки рванули по рукам. Тишину и полумрак кабинета разорвал резкий щелчок зажигалки. Язычок пламени лизнул ароматный кончик сигареты. Минхо с наслаждением затянулся, откинув голову назад и прикрыв глаза. Привычный пьяный дым поплыл туманом, заволакивая всё вокруг. Хёнджин погрузился в эту дымную мглу, пассивно вдыхая отраву, к которой тоже давно привык. Он не обращал внимания на то, что Минхо ходил по кабинету, курил, доставал свой телефон и демонстративно звонил, отдавая распоряжения немедленно закрыть все счета присланные из медицинского центра Ихва. Ему было всё равно на то, сколько времени он лежит голым и грязным на пропитанных потом и кровью деньгах. Только когда Минхо переоделся в смежной гардеробной и ушел, хлопнув дверью, Хёнджин осторожно сполз со стола на пол и, морщась от боли, сел на колени. Челюсть ныла. Они оба — и он, и Минхо занимались боксом с ранней юности, и удар им ставили лучшие преподаватели и тренеры. Хёнджин не раз дрался с Минхо в шутку или всерьез, и тот всегда выигрывал. У Минхо была тяжелая рука и отличная реакция. Будучи подростком, он часто смеялся, что в жизни ему это абсолютно не пригодится, ведь он бессовестно богат, и у него всегда будет охрана… Какая ирония. Хёнджин схватился за край стола и медленно встал, с трудом поднимаясь на дрожащих ногах, держась за живот. Его одежда рваными клочками валялась вокруг в груде денег, разлетевшихся по всему кабинету. Бродить по этому дому голым и оттраханным ему не впервой. Его видели тут в самом непотребном виде не единожды. Что такое стыд, он давно забыл. Выпрямив спину, Хёнджин откинул со лба прилипшие влажные пряди и побрел прочь из кабинета туда, куда было приказано — в спальню младшего господина на этом же этаже. Опустевший кабинет погрузился во мрак всего на несколько минут. Часы на стене гулко тикали, отсчитывая положенное время. Когда стрелки со скрипом сдвинулись, перемещаясь, в разных углах помещения бесшумно распахнулись потайные двери, а высоко под потолком вспыхнули яркие светильники. Бесстрастный, ко всему привыкший персонал без суеты, не торопясь рассредоточился по кабинету, принимаясь за уборку. Собирая окровавленные деньги, отмывая телесные жидкости с лакированного паркета…***
Охваченный какой-либо идеей или чувством человек не замечает ничего другого. …Я знал двух влюблённых, живших в Петрограде в дни революции и не заметивших её… С того дня, как Феликс познакомился с Хёнджином, он стал рассеянным и как будто выпал из реальности. Свои обязанности он выполнял четко, с этим не было проблем. Скорее наоборот. Отчаянно боясь потерять свое с некоторых пор такое значимое место в этом доме, юный медбрат трудился вдвое усерднее. А вот в свободное от работы время постоянно витал в облаках. — О чем задумался? — Минги прошел на кухню солнечным ноябрьским утром. Феликс застыл у окна с дымящейся чашкой ароматного кофе — тихий ребенок в эпицентре суетливой семейной толкотни перед началом рабочего дня. Медперсонал дневной смены кружил ритуальными хороводами ежедневной рутины. Звенела посуда, лилась вода, поправлялась одежда и волосы, щелкали ручки, бликовали вспышками экранов гаджеты. И только милый веснушчатый мальчик, не отрываясь, смотрел на залитый низким осенним солнцем парк за окном, словно ища там кого-то, надеясь увидеть. — Да так. Ни о чем особенном, — Феликс выдавил улыбку, повернулся к Минги и, поднеся к губам пузатую чашку, сделал глоток обжигающе-бодрящего напитка. Пора идти работать, некогда мечтать. В коридорах корпуса для персонала уже звучал монотонный топот уходящих на смену людей. Минги, только вернувшийся с ночной, потянулся, сладко зевнул и размял плечи. Его широкое лицо слегка осунулось, щеки впали, под глазами залегли тяжелые тени хронической бессонницы. Он плохо ел и мало спал. Феликс периодически задумывался о том, почему его рассеянного коллегу постоянно ставят в ночь. Это ведь не совсем нормально. Они должны меняться сменами? Разве нет? Но эти мысли, как и многое другое, не задерживались в голове надолго. Феликс думал совсем об ином. Его больше волновало, что после дня рождения младшего господина прошло больше двух недель и за всё это время он еще ни разу не видел Хёнджина. Ни в парке, ни в доме. Тот словно исчез. Впрочем, встретиться им особо было негде. В центральный корпус вход Феликсу был заказан, а Хёнджин, по всей видимости, всё время обитал именно там. О возобновлении своих ночных вылазок Феликс пока не помышлял, грамотно выбрав выжидательную стратегию. Однако каждый день так или иначе высматривал, не мелькнет ли знакомая фигура среди чернеющих голых деревьев, в вопросительной слезной мольбе тянущих тонкие ветви к дождливому небу. — Мммм… Чёрт… — Минги глухо выругался сквозь зубы. Откинув голову назад, он пытался потянуть мышцы шеи, но ему словно что-то мешало. Болезненный спазм над лопатками. Феликс только сейчас обратил внимание на то, как неважно и откровенно болезненно выглядит его обычно пышущий здоровьем сменщик. Одним глотком допив свой кофе, он быстро сунул чашку в посудомойку и шагнул к Минги. Тот стоял, привалившись к каменной столешнице, и мял свою затекшую шею. — Иди сюда, — Феликс взял Минги за локоть, притянул к себе и заставил сесть, выдвинув ему широкий кухонный стул. — Садись. Расслабься. Руки опусти. Феликс усадил Минги к себе спиной, и тот блаженно откинулся на спинку стула. Быстро пробежавшись пальцами по напряженным плечам, Феликс осторожно прощупал мышцы под тонкой рубашкой. Минги послушно сидел и даже наклонил голову вперед, предоставляя полную свободу действий. Размять ему шею и плечи дело нескольких минут. Сам он не особо преуспеет в этом. В районе позвоночника скопился судорожный узел болезненного спазма. Феликс едва надавил, и Минги сразу же тихо застонал, непритворно морщась. — Потерпи, — растирая тугой болевой комок, произнес Феликс. — Ты, видимо, долго сидел в одной позе. У тебя мышцу защемило. Сейчас отпустит. Минги кивнул. Феликс мог поклясться, что слышал, как парень лязгнул зубами, сжимая челюсти. Неужели такая сильная боль? Минги не издавал больше ни звука, держа в себе то, что рвалось наружу животным нечеловеческим воем. Ворот рубашки соскользнул назад, обнажая нижнюю часть шеи и впадинку между лопатками. Там виднелись странные следы — жуткие багровые полосы стертой до мяса кожи. Так выглядят отметины от толстых грубых веревок.***
Черничная синева прохладного вечера разливалась в мертвом парке, наполненном влажным ароматом прелой опавшей листвы. Дорожка из серого неприметного гравия в этой части сада слабо виднелась в сумерках. Локи радостно обнюхивал новое для себя место и бегал кругами, время от времени останавливаясь, держа нос по ветру. Хёнджин медленно шел в сторону густой, слабо освещенной парковой зоны больше похожей на первозданный дикий лес, каким он был здесь задолго до того, как поместье Мэй построили на этих живописных холмах. У западного корпуса, в глуши неподалеку от хозяйственных построек нечего было делать и днем, ни то что ближе к ночи. Хёнджин почти не бывал здесь по двум причинам: слишком далеко от его апартаментов и слишком много ненужных воспоминаний. Густые заросли непроходимой чащи хранили в себе тени прошлого, которое хотелось бы стереть из памяти и в то же время нельзя забывать. Минхо в чем-то прав — Хёнджин сын своего отца. Горячая кровь Хванов — проклятие и дар, согревающий огонь домашнего очага и пламя рожденное из искры, способное оставить от процветающего дома лишь черное пепелище… Поздним вечером десятого ноября Хёнджин шёл к одному укромному месту в удаленной части парка в низовье ручья, которое посещал стабильно раз в году уже на протяжении пяти лет. Там на черных камнях под мерное журчание ледяной даже в самую страшную жару воды так легко было думать о смерти, усмиряя свой внутренний жар. Этот странный покой ощущают живые в непосредственной близости мертвых — на кладбищах или же в склепах. Локи резко остановился, повернув свою узкую морду против ветра. Принюхиваясь, пес принял боевую стойку и дернул ухом. Он уже был готов подать голос, звонко лаять на всю округу, возвещая о том, что они не одни в этой темной ноябрьской чаще… — Ruhig! — Хёнджин покачал головой, усмехнулся и легко хлопнул себя по ноге, подзывая собаку. Как воспитанный мальчик, Локи только презрительно фыркнул в сторону непролазных кустов бузины, разросшихся вдоль неглубокого оврага. Именно за ними чуткий нюх животного уловил теплые нотки знакомого запаха. Маленький глупый человечек стоял там и медлил, очевидно, от страха. Его запах жженой карамелью оседал на кончике языка, и если бы Локи умел говорить, то назвал бы этот аромат сладким. Пес развернулся и быстро побежал к хозяину. Прыгнул к ногам, игриво толкаясь, подставляя холку под цепкие, затянутые в тонкую кожу перчаток пальцы. — Braver Hund, — Хёнджин тихо рассмеялся, тиская блестящую черную шкуру. — Fuß. Локи замер, немигающим взглядом уставившись на подозрительно дрожащие вовсе не от ветра кусты, но не двигался и не издавал ни звука. Просто стоял у ног Хёнджина, как тот и велел. — Выходи, не бойся, — звучно крикнул Хёнджин. С обугленных корявых ветвей высоко над головой сорвались пугливые стайки хохлатых свиристелей. — Он тебя не тронет. В густеющей синей мгле за деревьями мелькнула светлая макушка. Феликс, пунцовый от стыда, выбрался из оврага, подспудно цепляя на себя блестящие черные ягоды бузины. Он заметил Хёнджина случайно буквально полчаса назад. Как раз когда возвращался из особняка после работы. И не смог удержаться. Такой удобный случай. Прикинуться, что тоже решил прогуляться по саду, и встретиться якобы случайно, поболтать, пройтись вместе… Хороший был план, но продравшись сквозь кусты и медленно с опаской выходя на шуршащий гравий дорожки, Феликс снимал с себя прилипшие ягоды и понимал, что выглядит как чокнутый сталкер. То подслушивает, то подглядывает. Теперь вот бегает по лесу, прячется в овраге. Совсем ополоумел… Злость на самого себя и досада от того, что не смог непринужденно и легко обставить их неслучайную встречу, вскипели в душе, но тут же утихли. В завораживающей магической тишине полуночного леса бледный и сияющий ясноглазый ангел стоял, смеясь, и Феликс с каждым шагом, приближаясь к нему, ощущал, как замедляется собственное бедное сердце. Если бы не грозная черная тень у ног Хёнджина, Феликс не остановился бы, так и шел бы прямиком к столкновению со сверкающим айсбергом, потопившим не один корабль в суровых водах чувств, безбрежных, как море и таких же неистовых… — Вышел пройтись? Хёнджин разглядывал неуверенно мнущегося паренька в огромной дутой куртке и с трудом сдерживал смех. Таких нелепых поклонников у него еще не было. Феликс явно очень молод, до крайности наивен и абсолютно неуместен — его светлые волосы, по-эльфийски острые ушки, загнанный пугливый взгляд. Янтарные глазёнки мечутся от внушающего ужас пса к его прекрасному хозяину. И весь спектр бушующих в юном сердечке эмоций открыто написан на милом, зацелованном солнцем лице… Хёнджин не любил прогулки в компании. Его единственным компаньоном была собака. До тех самых пор, пока в его жизни не появился этот странный мальчик. — Я увидел тебя и решил подойти, — твердо и даже как-то резко рубанул правду Феликс. — Ты долго… не появлялся… Я не знаю, когда увижу тебя вновь… Хёнджин привык к тому, что люди играют с ним, лгут о своих истинных мотивах и пытаются выставить банальное восхищение чужой внешностью как нечто возвышенное, необычное. Феликс не умел сплетать коварные сети из ласковых и опасных речей. У него слова с трудом складывались в предложения. Но в глазах такая понятная, до боли знакомая бездна огня, что прожженному цинику вроде Хёнджина было всё и так предельно ясно. — Gef Draussen! — он похлопал Локи по спине, и тот радостно сорвался, улепетывая в темноту. — Идём. Хёнджин развернулся и двинулся по дорожке в глубину сада. До ручья идти прилично, а на улице уже совсем темно. Скоро взойдет луна и будет светлее, но фонарей в этой части парка нет, а это напрягает. Феликс молча семенил следом, тихо шурша пуховиком. — Не спросишь, куда мы идём? — спустя пару минут молчания улыбнулся Хёнджин. Феликс робко поравнялся с ним, незаметно сокращая расстояние, по шажочку вторгаясь в личное пространство. Маленький принц, приручающий хитрого лиса… — Просто гуляем? — Феликс пожал плечами, и его пуховик приподнялся с характерным синтетическим скрипом. Хёнджин лишь тихо рассмеялся, сам не зная, почему. То ли из-за того, что низенький Феликс в своей огромной длинной куртке был похож на пингвиненка и даже шел слегка вразвалочку. То ли от того, что глубоко внутри ужасно нервничал и был рад оказаться не один на своем пути. Много позже Феликс узнает, куда и зачем в ту ноябрьскую ночь направлялся Хёнджин. По странному, почти судьбоносному стечению обстоятельств их первая совместная прогулка была в день памяти, к безымянной могиле. Так смерть незримым крылом осенила их с самого начала и неотступно была рядом до конца. Бесстрастные боги иногда для развлечения или от скуки наблюдают за смертными. Смеются или жалеют их.***
