Часть 5
25 декабря 2024 г., 22:53
***
Едва лишь ночь накрывает звездным саваном тишины спящий город, луноликий бог сновидений спускается к изголовью одинокой постели, на которой, сминая простыни, мечется и скулит человек… Феликс тонет в собственной слабости, немой от удушливых рыданий, оглохший от воплей в своей голове, беззвучных в реальности. Его нутро пылает, кровь кипящей лавой ползет по венам, но тело прошибает холодный пот. Ледяные слезы бессилия текут по щекам, просачиваясь сквозь плотно сжатые веки, под которыми, как в огненном жерле вулкана, пышет жаром восхитительно сладкий, изнурительно желанный сон… По ту сторону памяти и скорби, погружаясь во мрак, Феликс находит то, что так опрометчиво ищет, пытаясь вспомнить прошлое. Там нет ясности и облегчения. Озарение не ослепляет светом истины, расставляя всё по местам в идеальном порядке, четко структурируя картину мира. Нет… Там, в глубине души, на самом дне девятого круга всполохи адского пламени расползаются по каменным стенам, освещают темную, замкнутую пещеру разбитого сердца, где хранятся обрывки кинопленки, смазанными кадрами мелькающие в спящем сознании. Ангел держит Феликса в своих руках, прижимает к горячему телу. Абсолютно земной и совсем не безгрешный. Его прозрачные глаза — чистейшее зеркальное стекло, и в отражении Феликс видит себя — обнаженным, загнанным бешеной скачкой в исступленной неге за шаг до оргазма, бессвязно шепчущим дрожащими влажными губами нежности и тихие мольбы. — Подожди… помедленней… остановись… Глас Бога вползает в ушную раковину скользкой шипящей змеёй вожделения. Рваными хрипами в такт ускоряющимся толчкам. — Не проси… остановиться… Назови… мое… имя… Скажи… это… я хочу… слышать… скажи… пожалуйста… — Хён… Хёнджин… — срываясь на плач, Феликс стонет, ощущая, как детонирует сердце глубинным взрывом под толщей морской воды. — Хёнджин… Хёнджин… не надо… подожди… я сейчас… Милосердный бог сна кладет хладную длань на горячие веки несчастного человека, потерянного в забытьи, и мгновенно забирает тревожные видения, пробуждая спящего в безлунной ночи. Распахнув глаза, Феликс выныривает из омута грёз. Мокрый, измученный, раскрытый в беззвучном крике. Он дышит, хватая ртом холодный воздух плохо отапливаемой палаты, и постепенно приходит в себя, возвращаясь к реальности. То, что так сильно хочется стереть из памяти, иногда забывается, но никому еще не удавалось вырвать из сердца того, кто пустил свои корни, пророс в трепещущей кровавой мякоти навсегда. Проще остаться совсем бессердечным, чем разорвать эту губительную связь — корневую систему вредоносного вируса, внедрившегося в организм. Любовь… первобытная дикость бессознательного. Влюбленный одновременно всесилен и ничтожно слаб, и вся его жизнь подчинена единственному. Задыхаясь от безумной боли, теснящейся в груди, Феликс не может больше плакать. Слезы кончаются там, где иссушающий жар преисподней заполняет дыханием смерти всё по эту сторону реки, чьи тяжелые черные воды разделяют мир живых и мертвых. На другом берегу Феликс отчетливо видит высокого бледного мужчину с прозрачными глазами и знает, что тот будет там всегда. Ждать его. До конца безвременья. Ich warte auf dich am Ende der Nacht — Хёнджин… Произнесенное в тишине, на исходе тоскливой ночи, это имя искрой вонзается в мозг, чтобы вспыхнуть, на миг освещая все самые темные, потаенные закоулки души. Феликс помнит. Разрозненные осколки волшебного зеркала медленно складываются в нечто похожее на цельную картину. Восстановить ее удастся лишь спустя время. Но уже сейчас очень многое становится ясным.***
Широким шагом доктор Со идет по коридору главного корпуса больницы Святой Марии. Это просторное светлое здание отдельное от стационара и поликлиники. Тут широкие переходы, бежевые стены, огромные окна. В приемных покоях для поступающих больных и их родственников расставлены мягкие диваны. За стеклами регистратуры, как в аквариуме, улыбчивые юноши и девушки вежливо встречают всех новоприбывших. На стенах висят картины в пастельных тонах — птицы, цветы, солнечные блики на водной глади. Кулеры приветливо булькают, пуская пузыри в огромных прозрачных бутылях… Выставочная витрина для очистки совести тех, кто сдает невменяемых, избавляется от буйных или запирает тут проблемных стариков. Чанбин всё утро провел в архиве, в который раз пытаясь найти хоть какую-то информацию о своем загадочном пациенте, чьё имя, как выяснилось, нигде не фигурирует. Электронная медкарта, переданная ему предыдущим терапевтом, оформлена на имя Ли Енбок. Но документов, подтверждающих личность, таких как паспорт, водительские права или хотя бы полис страховки обнаружить не удалось. Человек без имени, потерявший память, словно из ниоткуда — такое практически невозможно в наши дни, когда за каждым шагом следят сотни камер, сканируя лица, сверяясь с обширными базами данных, в которых есть всё: пол, вес, рост, группа крови… Но у хрупкого светловолосого мальчика с грустными глазами нет даже имени… и ни одной бумажки с обезличенным оттиском государственной печати на водяном знаке. — Доктор Со, — невысокая симпатичная девушка в форменном светлом платье по фигуре вскакивает со своего места и вежливо кланяется. — Добрый день, Миён, — кланяясь в ответ, Чанбин улыбается. — Я к самому. Мне назначено. — Да, да, — раскачиваясь неваляшкой в бесконечных поклонах, девушка демонстрирует отличное воспитание и, как следствие, уважение к старшим. — Проходите пожалуйста. Вас ожидают. В приемной перед кабинетом главврача царство солнечного света, хромированной стали и стекла. Секретарские столы прозрачными технологичными громадами возвышаются по обеим сторонам от двустворчатой широкой двери, на которой нескромно сияет изящная табличка с серебристой надписью латиницей продублированной на хангыле: Главный Врач господин Бан. Чанбин шагает к дверям, невольно внутренне собираясь, выдыхая, как перед прыжком в холодную воду. Это странное чувство не робость или страх перед начальством, а резкий диссонанс, возникающий всякий раз при посещении помпезного, почти вульгарно роскошного здания главного корпуса больницы после скромных стационаров. Почувствуйте разницу, как говорится. Плавно крутанув дверную ручку до щелчка, Чанбин распахивает двери и на секунду задерживается у порога. — Разрешите? Почти сразу же из глубины кабинета доносится мягкий как бархат, глубокий мужской голос. — Проходите, доктор Со. Чанбин уверенно заходит внутрь, на выдохе делая шаг, на вдохе второй, усмиряя дыхание и сердцебиение. Размеренные действия в такт всегда помогают держать себя в руках и демонстрировать безупречный самоконтроль в любых ситуациях. Как психотерапевт Чанбин использует нехитрые приемы на себе почти автоматически. Профдеформация… Причина внутреннего мандража практически всех приходящих сюда сотрудников лежит на поверхности и непосредственно в кабинете господина Бана буквально бросается в глаза. Муниципальная психиатрическая больница Святой Марии серьезное учреждение, но шик в подобном месте это не то, что ожидаешь тут увидеть. Кабинет главврача больше напоминает правительственные кулуары зажравшихся дипломатов иностранного происхождения. Ни грамма корейской скромности, но безудержный прозападный размах во всём от неприличных объемов рабочего помещения для одного человека до слишком дорогих материалов отделки стен, столов и мебели. — Присаживайтесь, — даже томные тягучие нотки в голосе — неуместность и перебор. Господин Бан — красивый молодой мужчина, чей облик так плохо вяжется с авторитетным положением главы огромной клиники — сидит за широким столом напротив ряда арочных окон, затемненных тесненными шелком жалюзи. — У нас не так много времени. Переходите сразу к делу. Чанбин залипает на плавные движения бледных рук, жестом дежурного гостеприимства указывающих на место у стола. Коротко кивнув, он приближается, не отрываясь глядя в бездонные черные глаза мужчины напротив. Господин Бан слегка откидывается на спинку мягкого кожаного кресла, внимательно наблюдая, как недавно поступивший к ним на работу терапевт садится и собирается с мыслями. Тема их предстоящего разговора в общем и целом не является тайной, однако каждое свое слово стоит взвешивать, ибо на чаше весов слишком многое, по большей части, слава богу, не известное этому внешне простоватому доктору Со… — Господин Бан, — ну к делу так к делу, Чанбин только за. — Мне требуется ваше разрешение, ну и совет наверное. Как поступить в сложившейся ситуации. У меня проходит лечение человек, чья личность не может быть достоверно установлена. Он находится в стационаре с диагнозом частичная ретроградная амнезия, — Чанбин не может не заметить напряжения резко стиснутой челюсти на безупречном лице главврача при слове частичная. — Доктор Пак вел его до меня и передал его медкарту, оформленную по всем правилам, но всё-таки неверно. — И что же вас смущает? — мягкие губы господина Бана расплываются в сладкой улыбке. Взгляд теплеет в обрамлении тонких лучиков морщинок возле глаз. — Медкарта оформлена на несуществующее имя, — Чанбин пожимает плечами. — Я не смог найти документов пациента, которые он по факту должен был предоставить при поступлении. Это ни в коем случае не зона ответственности доктора Пака или лечебного персонала стационара. Это целиком и полностью в ведении правового отдела клиники. На лицо серьезное нарушение. Но решить этот вопрос я лично не смогу. Поэтому и обращаюсь именно к вам. Чанбин замолкает, удерживая секундную паузу для собеседника, словно ожидая, что тот скажет на это пространное и весьма неоднозначное заявление. — Документов не нашли, но совершенно точно знаете, что при оформлении медкарты использовано несуществующее имя? — длинные пальцы сцепляются в замок и взгляд главврача тяжелеет. — Вы были в архиве, как я полагаю? — Да, — Чанбин полностью отдает себе отчет в том, что собирается озвучить прямые обвинения. — Господин Бан, я хочу, чтобы вы правильно меня поняли. Я буду вынужден обратиться в полицию просто по факту обнаружения подобного. Человек находится в клинике без документов, под чужим именем. Возможно, он в розыске или его ищут родные. Он говорит, что его настоящее имя Ли Феликс, и я почти уверен, что это так. С его диагнозом и лечением у меня нет проблем, а вот всё остальное вызывает массу вопросов… — …Например, у кого здесь достаточно власти, чтобы так легко и просто обойти закон? — тихий смех режет слух, и Чанбин весь напрягается, ощущая, как много скрыто за внешней безмятежностью собеседника. Главврач слегка подается вперед, словно желая сократить расстояние между ними. — Такой человек тут лишь один и это я. Если у вас остались еще вопросы, задавайте. Вязкая противная слюна скапливается у корня языка, но сглотнуть в наступившей гробовой тишине Чанбин не решается. Он не робкого десятка, однако холодок всё же бежит по его спине в тот момент, когда он произносит: — Кто и зачем упрятал сюда этого парня? И по какой причине? Ответ вполне соответствует тому, о чем Чанбин уже давно догадывается, будучи умным и далеко не наивным. — Если обратитесь в полицию, доктор Со, вы навредите своему пациенту в гораздо большей степени нежели тот, кто, как вы выражаетесь, смог его сюда упрятать, — теплый взгляд мужчины совершенно неподвижен. На породистом лице господина Бана спокойная полуулыбка человека, у которого всё схвачено. Сканируя Чанбина несколько долгих секунд, он раздумывает, прежде чем расслабиться и понизить тон почти до интимного. — Как вас по имени? Мы можем говорить неформально? Резкая перемена в поведении и тихая грусть в голосе невольно выбивают Чанбина из колеи. Он, слегка опешив, кивает. — Чан… Чанбин, — откашлявшись, прочищает горло. — Можем. Конечно, да. — Мое полное имя Бан Кристофер Чан. Близкие знакомые зовут меня Крис, и вы можете обращаться ко мне так же, — медленно встав из-за стола, он идет к стене, где, как водится, под прикрытием неприметного шкафа со всяким барахлом скрыт личный сейф. — Феликс мой родственник. И никто его сюда насильно не помещал. Но то, что здесь он в некотором роде прячется, это правда. Поэтому даже не пытайтесь спрашивать меня, почему я не позволю вам вмешивать официальные власти в мои личные дела. Просто знайте. Из недр сейфа Крис извлекает тонкую папку с документами и не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы не глядя понять, что это. Когда папка с глухим шлепком падает на стол перед Чанбином, он чувствует дрожь в пальцах, пока тянется ее открыть. На аккуратно сложенных бумажка к бумажке документах всё: паспорт, полис, свидетельство о рождении, об окончании медицинского колледжа, рекомендации, трудовые договора и несколько писем залепленных странными марками с изображением кенгуру. Обратный адрес… Сидней, Австралия. Почти на автомате открыв корейский паспорт старого образца с зеленой обложкой, Чанбин сразу натыкается на фото совсем юного красивого мальчишки со смешливым лицом и огромными глазами. На ламинированной паспортной странице Феликс не улыбается, фотографируясь на важный документ, но морщинки смеха бледными росчерками у глаз и губ, как легкие штрихи к портрету, украшают его. — Какое лечение вы применяете к пациенту? — Крис стоит у края стола, возвышаясь над молча сидящим Чанбином. — Регрессивный гипноз и ноотропы, — подняв глаза, Чанбин встречает взгляд Криса. — Прогноз? — Память вернется к нему. Точные сроки назвать не могу. Но это вполне осуществимо. Крис молчит, задумчиво глядя в окно на наползающие у линии горизонта свинцовые тучи. Ночью, скорее всего, будет ливень. — Могу я дать вам совет, не только как врач, Чанбин? Но и как человек, которому не всё равно? — от глухого сдавленного голоса Криса у Чанбина внутри всё сжимается. Он лишь молча кивает, внимательно ловя каждое слово. — Попробуйте вернуться к схеме лечения доктора Пака. Неведение порою это благо. Вы так не считаете? — Нет, — Чанбин отвечает твердо, без малейшего сомнения. Закрыв папку, он спокойно кладет руки на стол. Его совесть чиста и скрывать ему нечего. Но отчего же тогда в груди скребется странное чувство? Крис в чем-то прав. Чанбин и сам это чувствовал. Знал изначально. И предупреждал Феликса о том, что воспоминания почти всегда приносят боль. Почему же теперь ядовитая змея сомнения так легко вползает в сердце? — Вы так категоричны, потому что испытываете жалость к нему? — усмехнувшись, Крис пожимает плечами. — Он просит вернуть ему память, настаивает на том, что это крайне важно для него. А вы хотите помочь страждущему. Всё верно? — Я в первую очередь врач, — Чанбин трет виски. — Разве я не обязан… — Хотите ему помочь? Назначьте убойный курс нейролептиков и держите его в овощном состоянии, чтобы он забыл всё и даже не пытался вспоминать… Никогда.***
Слушая размеренный стук собственных шагов, Чанбин идет по слабо освещенным, извилистым коридорам привычного стационара. Ближе к вечеру тут тихо, все разбредаются по палатам или проходят назначенные процедуры. Можно спокойно пройтись, позволяя мыслям течь потоком информации к размышлению. Подумать есть о чем. Разговор с главным врачом несколько подзатянулся, что было вполне ожидаемо. Чанбин догадывался, что все ниточки этой запутанной истории с сокрытием личности одного из пациентов ведут в самые верха, к дверям кабинетов всесильных. …Крис… Чанбин слышал это имя и уже не сомневается: Феликс называл его. Причем в их самый первый сеанс. Его пронырливый сонбэ высоко взлетел за прошедшие годы. Получить в свое полное распоряжение муниципальное учреждение уровня больницы Святой Марии дорогого стоит. Абы кого на такие должности не назначают. Господин Бан возглавляет клинику последние три года. А делов успел натворить на десять лет вперед. Чанбина это не сильно волнует. Только как дополнительные штрихи к портрету молодого, хваткого рвача, которым, так мило панибратствующий, когда нужно, Крис без ложной скромности является. …Близкие знакомые зовут меня Крис… От Чанбина не укрылась попытка манипулировать иллюзией близости и акцент на дружеское расположение. …Не только как врач, но и как человек, которому не всё равно… То, что Крису не все равно, и так очевидно. Но истинная причина этого сокрыта в мрачной глубине чужого разума. Там, где зловещие тени прошлого терзают несчастное сердце. Феликс видел что-то, что лишило его рассудка? Был свидетелем или участником драмы, перевернувшей его жизнь навсегда? …Обратившись в полицию, вы навредите… Быть может, он сам совершил что-то непоправимое? Правильно поставленный вопрос уже половина ответа. И ответ этот Чанбину известен. Осталось решить, что с этим делать. Идти до конца или свернуть с намеченного пути. Насколько важно докопаться до правды, если на кону человеческая жизнь и здоровье? Где-то в глубине души Чанбин четко ощущает, что все ставки давно сделаны, сыграны и козыри биты шестерками, а некоторые вовсе вышли из игры…***
Поместье Мэй.
Декабрь.
Сонное утро промозглой сумрачной серостью проникло в комнату, прогоняя по-зимнему длинную ночь. Феликс нырнул поглубже в подушки, зарылся лицом в теплую ароматную белизну собственной постели и натянул одеяло по самые уши. Еще пять минуточек… Его сны в этих стенах с каждым днем становились всё ярче, горячее, приятнее. Просыпаться совсем не хотелось. Он неосознанно улыбался, слюнявя нежный сатин наволочки, и крутился, лежа на животе, потираясь голой кожей о простыни. Его свободная футболка для сна задралась почти до груди, и оттого гладкая прохлада постельного белья ощущалась остро, словно ледяное прикосновение лезвия. Феликс капризно вывернулся, толкаясь мокрым членом в мягких боксерах в пружинящий матрас под собой и сполз чуть ниже по кровати, с головой соскальзывая в горячую духоту под одеялом. Он окончательно проснулся с первыми звуками собственного сдавленного мычания в тот момент, когда от трения у него болезненно сладко заныли слишком чувствительные, напряженные соски. Уже не в первый раз Феликс обнаружил себя на грани, в пылу утреннего возбуждения, мокрым, потным, на скомканном белье. — Чёрт! — резко отбросив одеяло, Феликс вынырнул из сна в гулкую пустоту своей комнаты и тут же об этом пожалел. Холод сразу обжег липкое разгоряченное тело, так необдуманно вырванное из теплых объятий постели. Хотелось вернуться назад в горячий мокрый сон, но противная влажность пропитанного потом белья была даже хуже режущей свежести воздуха. Стуча зубами, Феликс встал с кровати, будто специально босыми ногами на каменный пол, ощущая, как тремор охватывает разомлевшее после сна тело, насильно приводя мышцы в тонус. Часы на прикроватной тумбочке мигали огромными зелеными цифрами 7:05. Самое время идти в душ, прихватив с собой измятое постельное, чтобы кинуть в стирку. Вздохнув и слегка размяв плечи, Феликс так и поступил… Зима в поместье пришла накануне, мягкой поступью под покровом ночи. Засыпала белым пухом окрестности, украсила деревья жемчужными ожерельями ледяных слез. Вода в парковых каналах еще не замерзла и чернела среди непривычной белой нежности заснеженных газонов. Воздух искрился первыми робкими снежинками на солнце, проникал за шиворот когтистым холодком и клубился парами дыхания, как причудливый сигаретный дым при смехе или разговорах. Феликс просыпался засветло, принимал горячий душ, не спеша приводил себя в порядок и выходил привычным маршрутом на общую кухню, чтобы выпить кофе и плотно позавтракать перед началом рабочего дня. Там он встречал коллег, болтал с Минги, а после без лишней суеты отправлялся в хозяйский дом, выполнять свою работу. Всё это было лишь фоном. Автоматизированной рутиной, занимавшей Феликса не больше, чем естественные процессы организма — еда, сон, туалет. Настоящая жизнь кипела глубоко внутри. Скрытая и тайная. Та, что он вел в каждодневной погоне за крупицами счастья. Мгновениями присутствия одного человека. Единственного. — Не рано выходишь? — Минги лениво потягивал кофе и зевал кошачьей пастью, неприлично обнажая клыки. — Времени вагон. Куда торопишься? Феликс загрузил посудомойку и посмотрел на часы. Минги не нужно знать, что утром у него есть минимум свободных полчаса на то, чтобы словно невзначай увидеть Хёнджина на ранней прогулке с неугомонным псом. Локи требовал ухода и внимания, а Хёнджин, как выяснилось, был ответственным хозяином. В последние недели он повадился ходить в западную часть парка, где раньше почти не бывал, и Феликс боялся допускать мысли о том, что это неспроста. Хёнджин знает, что малыш-сталкер ищет его, и сам не против поиграть в эту древнюю как мир игру (если не найдешь меня, я буду за портьерой). Феликс боялся и всё же не просто допускал подобные мысли, но страстно на это надеялся. Оттого его сны становились откровеннее, а сердце раскалялось добела. От простой надежды на взаимность. Увидеться и поговорить с Хёнджином, провести с ним буквально несколько минут в продрогшем парке удавалось далеко не всегда. Но пару раз в неделю это всё-таки случалось. И Феликс был этому безмерно рад, как еще не сошедший с ума от жадности раджа нескольким золотым монеткам в потной ладони. — Пойду пораньше, хочу подышать, — Феликс улыбнулся, предвкушая терпкий зимний воздух, теснящий холодом грудь при каждом вдохе. Хёнджин часто гонял Локи, играясь с псом активно и даже перебарщивая. От этого мужчина быстро становился взмыленным и задыхался. Смотреть на то, как Хёнджин смеется и загнанно дышит было самым любимым занятием Феликса. Ради этого, пусть и мимолетного, зрелища он готов был продать свою душу. — Шапку надень, сегодня холодно, — Минги широко улыбнулся, в уголке его рта резко лопнула маленькая трещинка. Словно едва зажившая ранка вскрылась вновь. Блестящая капля крови выступила на бледной коже, и Феликс, не отрываясь, смотрел на нее как завороженный. — Я принесу аптечку, — очнувшись, он дернулся было к шкафам, но Минги слизал кончиком языка тягучую темную каплю и хрипло рассмеялся. — Да перестань, — отмахнулся, пряча влажный взгляд за дрожащими ресницами. — Это ерунда. Иди. Вечерком, если пересечемся, поболтаем. Феликс согласно кивнул. В последнее время они редко болтали и практически не пересекались. Каждый ушел в себя в этом доме, увязая в собственном болоте эмоций и тайн. Но тогда Феликс еще не думал об этом. Все его мысли были лишь об одном… Шапку он конечно не надел… Не до того было. Сунув ноги в теплые угги и нырнув с головой в объемный пуховик, он вышел наружу, в синеокое зимнее утро. Солнце лениво расползалось по горизонту расплавленной магмой у кромки черного небосвода. Снег искрился синевой, протоптанные парковые дорожки за ночь замело, и они были нетронутым чистым листом для любого, кто хотел бы написать свое послание из цепочки следов уводящих в глубину заснеженной чащи. Раскрасневшийся на легком морозце, Феликс быстро засеменил по извилистой тропке прочь от корпусов для прислуги, по привычке внимательно разглядывая припорошенную землю под ногами. Сразу за деревьями, вблизи оврага он заметил свежие следы довольно крупной собаки. Сердце тут же рвано забилось. Он сунул руки в глубокие карманы куртки и прибавил шагу. Перед выходом Феликс успел прихватить с кухни небольшой кусочек голландского сыра, завернутый в чистый пищевой пергамент, и теперь, идя в тихом пустом парке один, нервно теребил тонкий бумажный краешек обертки в своем кармане. В прошлый раз Хёнджин раскрыл ему одну маленькую хитрость, как задобрить вечно кидающегося в самый неподходящий момент игривого охотника, не просто так названного в честь веселого и злого скандинавского бога. Локи чуял чужака задолго до того, как Феликс приближался. Учуять любимое лакомство у парня в кармане точно не составило бы проблем. Хоть Феликс и крутил головой, вглядываясь в медленно светлеющий на рассвете лес, но всё равно пропустил момент, когда Локи выскочил из сугроба на дорожку и как ошпаренный понесся прямо на него. — Стой! Не беги! — смеющийся голос Хёнджина звенел над сугробами, но его самого не было видно. Феликс в непритворном ужасе замер, как вкопанный, во все глаза глядя на бегущего к нему огромного пса. Обычно Хёнджин давал собаке команды на немецком, и тот спокойно стоял, не пытаясь напасть. Но сейчас команды не было. Локи огромными скачками несся во всю прыть, преодолевая расстояние за считанные секунды. — Не двигайся! — Хёнджин показался из-за поворота и тоже выбрался на дорогу. — Иначе он поймет, что ты боишься. «Но я боюсь!!!» Хотелось заорать во всё горло. Хёнджин спокойно шел по дороге, в то время как Локи уже был на финишной прямой в своем азартном забеге и звучно лаял, устрашающе лязгая зубами. Феликс так сильно хотел развернуться и броситься бежать, что его затрясло от напряжения. Он с трудом удерживал свое внезапно ставшее неуправляемым тело от того, чтобы рвануть прочь со всех ног. — Halt!— словно нарочно едва слышно, тихо и будто нехотя, произнес Хёнджин, внимательно глядя на Феликса. Тот стоял, дрожа, но не двигался. Идеальный слух собаки не дает сбоев. Локи рявкнул в последнем прыжке и приземлился на все лапы буквально в полуметре от маленького испуганного человека, чей страх животное прекрасно чуяло, несмотря ни на какие глупые уловки. Замерев по команде, Локи захлебнулся отчаянным сигнальным лаем, но сразу замолчал, едва лишь Хёнджин раздраженно произнес: — Ruhig! Genug! Холодный пронзительный ветер кинул Феликсу в лицо горстку колючих снежинок, обжигая алые щеки ледяным дыханием. В наступившей тишине он стоял, тяжело дыша, наблюдая, как Хёнджин идет к нему из леса в распахнутом пальто, без шарфа и шапки, но как всегда в плотно натянутых на руки кожаных перчатках. У самого Феликса руки постоянно были горячими и носить перчатки в относительно слабый мороз он не любил. А вот Хёнджин, казалось, в принципе не выходил на улицу с голыми руками. Феликс заметил это давно. — Доброе утро, — Феликс нервно улыбнулся. Хёнджин же в ответ сдержанно кивнул, подмечая про себя, что у него теперь словно две собаки. Локи нетерпеливо крутится на месте, ожидая, пока хозяин снова позволит ему порезвиться в снегу, а милый паренек в пуховике трясется, виляя ментальным хвостом от искренней радости встречи. — В этой части парка почти никто не ходит, — поравнявшись с псом, Хёнджин остановился. Локи сразу же ткнулся лбом в хозяйскую ладонь, требуя ласковой трепки за ухом. Стянутые черной кожей пальцы медленно погрузились в бархатный короткий ворс собачьей шкуры. — Но с тобой мы повстречаемся тут регулярно. Феликс смотрел снизу вверх огромными влажными глазами и кивал, будто не улавливая иронии. — Ага… Хёнджин… — выдохнув желанное имя, он резко запнулся, но продолжил. — В прошлый раз ты говорил, я могу… — в кармане куртки заманчиво зашуршала обертка, и Локи весь напрягся под рукой Хёнджина. Взгляд пса остекленел немигающей жадностью. — Я принес немного сыра… Из недр пуховика вынырнула голая ладошка. Даже зрительно ощутимо горячая. Под тонкой кожей на запястье билась голубая жилка. Феликс осторожно протянул руку, раскрыл ладонь, являя ароматное сокровище, способное купить расположение неравнодушной к деликатесу собаки — небольшой кубик голландского. Феликс боится пса, Хёнджин это отлично видел. Но то, как сильно он хочет угодить питомцу, тем самым сближаясь с хозяином, было очевидно. Если задаться целью, приручить можно кого угодно. — А я-то думаю, чего он так возбудился, едва тебя почуял сегодня, — Хёнджин тихо рассмеялся и покачал головой. — Ну хорошо. Ты принес лакомство, можешь его угостить. — Я? В смысле? — Феликс невольно дернулся, инстинктивно отступая. Не сводящий с него вожделеющего взгляда Локи мгновенно занервничал. Лакомый кусочек может ускользнуть? Еще чего не хватало. Передние лапы пса заметно напряглись. Высшая степень боевой готовности к прыжку активирована. — Я думал, ты сам… Ну… Как я?.. Нужно кинуть? Он поймает? — Да что ты, — звонко цокнул языком Хёнджин, с трудом сдерживая смех. — Локи воспитанный мальчик. Возьмет с твоей ладони. — Но… Феликс не успел что-либо предпринять. Хёнджин шагнул к нему вплотную, на ходу стаскивая перчатку с бледной руки. — Иди сюда. Не бойся. Одно из первых памятных воспоминаний, из тех, что похожи на теплые кадры в семейном альбоме, спонтанно родилось в то синее декабрьское утро. Прекрасный миг, который Феликс никогда не хотел бы забывать… Хёнджин взял его руку в свою так, что маленькая беззащитная лапка Феликса целиком легла на чужую широкую ладонь с длинными паучьими пальцами. Задумчиво глядя на покоящийся в центре их сплетенных ладоней кусочек сыра, Хёнджин шагнул Феликсу за спину и прижался к нему сзади так внезапно и плотно, что огромный дутый пуховик жалобно заскрипел, сдуваясь. — Могу я обнять тебя? — Хёнджин склонился к его уху, надвигаясь сзади и сверху, заполняя пространство собой как сжирающий весь доступный кислород массивный столп огня. Его вторая рука, не дожидаясь разрешения, скользнула Феликсу на талию, обвивая стальной анакондой восхитительно желанной силы. Феликс и хотел бы ответить, но не смог. Его ноги так резко ослабели, что он даже не понял, как это случилось — как он так быстро стал безвольной марионеткой в чужих объятиях, нелепой шарнирной куклой без собственной воли. — Тот, кто ест с твоих рук, доверяет тебе, — горячий шепот опалил кожу над ухом. Хёнджин направлял раскрытую ладонь Феликса, протягивая вкусняшку собаке. — Это прекрасное чувство… — Leckerlis! — хрипло выдохнул он, обращаясь к собаке и слегка подтолкнул онемевшего от восторга и ужаса Феликса к пышущему нетерпеливой дрожью животному… От близости того, кто так сильно ему нравился, Феликс терялся, отчаянно желая обернуться, заглянуть Хёнджину в глаза, на всю катушку используя редкий момент единения. Но вместо этого он не мог отвести взгляда от огромного черного пса прямо перед собой. Длинная узкая морда с идеальными рядами белоснежных клыков, алеющие кровяные десна под черной кожей и шершавый розовый язык, мелко подрагивающий в такт шумному дыханию… В пасти пса такого размера спокойно исчезнет ладонь, если вместе с угощением ему захочется похрустеть человеческими костями… Локи мягко ткнулся мокрым носом Феликсу в ладонь, лизнул, нагло щекоча языком от пальцев до запястья, и почти сразу отошел, провернув фокус с исчезновением куска сыра, на месте которого остался только слюнявый след. — …Иногда, чтобы ощутить его, ты согласен рискнуть лишиться конечности, и даже тогда оно того стоит, — Хёнджин достал платок, вложил его Феликсу в руку, сжав ее своей в кулак. — Вытри ладонь. Можешь оставить себе. Он выпустил Феликса, отступая на пару шагов, разрывая объятия, от которых во всем теле парня теперь разливалась умопомрачительная ломка. Феликс наконец смог обернуться, суетливо тиская тонкий батистовый отрез ткани, словно отданный ему как знак признательности, особого расположения, древнего ритуала обмена любезностями. — Спасибо, — скрип несмазанных петель на холодном ветру… От звуков собственного голоса Феликс вздрогнул, а Хёнджин рассмеялся.***
Холодные зимние ночи бывают безумно горячи, когда совсем еще юное сердце вспыхивает пламенем первой влюбленности, основанной на гормональном помешательстве уже полностью созревшего организма в сочетании с искренностью чувств вчерашнего ребенка. Взрывоопасный коктейль. Феликс лихорадил во сне, погруженный в сладкие грезы о взаимности и страсти, и никакой внешний холод не мог его усмирить. Той самой первой зимой в поместье Мэй он принял власть огня и позволил ему согревать себя, не опасаясь сгореть дотла. Так опрометчиво и наивно, как могут только истинно чистые сердца… Резким протяжным гудком разрезая полночную тишину, на прикроватной тумбочке надрывался рабочий телефон Феликса, который тот никогда не ставил на беззвучный по инструкции. Такие гаджеты были у всего персонала. По внутренней сети передавались сообщения и иногда звонил дотошный Хан, не брезгавший, к слову, обрывать и личные трубки, если по какой-то причине не мог вызвонить нужного человека сразу. Подобное случилось впервые, и Феликс, резко подпрыгнув в кровати, не сразу понял, что происходит. Его никогда не вызывали в ночную смену. Это могло означать лишь одно — их именитому пациенту стало плохо. Рывком вскочив с постели, Феликс едва устоял на ногах. Мышцы ослабели после сна, собраться с силами в мгновение ока было невозможно, так же как и сфокусироваться на ярком дисплее, пылающем неоновыми буквами: Падение сАД более чем на тридцать пунктов, падение дАД более чем на двадцать пунктов, увеличение ритма сердечных сокращений свыше девяносто. Обновленные данные пациента АД — 90/60, пульс — 97 уд./мин. Предупреждение — возможно развитие гипоксии… Дальше Феликс не читал. Он кинул телефон на кровать и, включив свет, бросился одеваться. Уведомления о состоянии пациента приходят автоматически. Их рассылает программа, так как Ли-старший, увешанный датчиками всего, что только можно, не должен утруждать себя, зовя на помощь. Ту самую помощь ему должны оказывать немедля и самую квалифицированную. Феликс, как медбрат, обязан был явиться в любое время при получении тревожного сигнала. Вне зависимости от того, способен он что-либо сделать в сложившейся ситуации или же нет. Быстро убрав волосы и натянув форму, он вышел в пустой темный коридор и побежал, на ходу набрасывая куртку на плечи. В корпусе было тихо, во дворе ни души. Восточное крыло тускло мигало приглушенными огнями на третьем этаже, но там, по сути, должны быть люди. Дежурные, медперсонал, Минги, как старший медбрат. Феликс не думал об этом. Он бежал через заснеженный двор к крыльцу хозчасти, прокручивая в голове варианты первой помощи. Резкое падение давления вполне естественно приводит к учащению сердцебиения, как естественной компенсаторно-приспособительной реакции, чтобы оградить организм от гипоксии. Иными словами: давление низкое — сердцу приходится сокращаться быстрее для обеспечения поступления достаточного количества крови к тканям. При отсутствии противопоказаний норадреналин в вену и больной снова как огурчик, по крайней мере на ближайшие несколько часов, которых вполне хватает, чтобы разобраться в причинах такого резкого скачка давления. Любой медик-терапевт может проделать данную процедуру, а в апартаментах старика Ли Дохёна таких далеко не один человек. Но Феликс действовал по инструкции. Получил сообщение — обязан явиться. Он подписывал контракт и подробно изучил все его пункты… Поэтому уже спустя положенных пять минут он, как угорелый, летел по коридорам сонного особняка прямиком в восточное крыло, куда ворвался впопыхах, налетев на охрану. — Полегче, — здоровый детина почти вдвое больше Феликса и ввысь, и вширь поймал его за капюшон объемной куртки. В просторном холле у дверей в покои старика ночная смена охранников коротала долгие скучные часы на работе. — Феликс? — его узнали почти сразу. — Ты чего это здесь? — Пропустите, — он вывернулся из пуховика, оставляя дутик в руках громилы. — Мне сообщение пришло, у господина Ли давление упало. Феликс рванулся было к дверям, но его не пустили, вежливо преградив дорогу. — Там дежурят… Ваши… — второй охранник чуть пониже ростом, с мощной шеей и влажными от пота висками, кинул быстрый взгляд на своего коллегу, словно безмолвно советуясь с ним. — Я в курсе, — Феликс не сразу понял, что пускать в комнаты пациента его особо не торопятся. Он вновь попытался пройти, но не смог. — Таков порядок. У меня инструкции. Может там что-то случилось, и Минги не может помочь. Я не знаю. Дайте пройти. Только сейчас, слегка отдышавшись и отступив на шаг, Феликс заметил, как странно переглядываются обычно флегматичные, больше присутствующие здесь для мебели охранники. Медперсонал ходил в восточном крыле свободно. Им препятствий не чинили. Но то днем. А ночью, видимо, появление Феликса сочли подозрительным. Он не придал этому особого значения, думая только о том, что Джисон, не дай бог, спросит с него, если он не выполнит свои обязанности как положено. — Подожди секунду. Я спрошу, — замешательство длилось недолго. Второй охранник быстро достал телефон, пока первый скручивал в тугой рулетик чужую куртку, так и оставшуюся у него в руках. — Тут парень с дневной, говорит господину Ли плохо. Да. Светленький. Феликс. Да. Хорошо. Сейчас. Феликс не слышал, с кем охранник разговаривал по телефону, но мог дать голову на отсечение, что голос на том конце был женский. А точнее девичий. Тонкий, смешливый и какой-то странный. Тягучий, словно мед. — Что вы в самом деле? — Феликс уже отдышался и остыл. Его голос был твердым и спокойным. — Как будто не знаете, что это входит в мои обязанности. — Обязанностей тут у всех полно, — хмыкнул здоровяк. — Иди. Саша говорит, старика и вправду вштырило. Перенапрягся. Вколи там ему чего-нибудь. Позабористей. Оба мужчины хрипло рассмеялись и от этого странного, неуместного смеха Феликсу стало не по себе. Их хозяину плохо, а они реагируют вот так? Да что тут вообще происходит? Тяжелые двери медленно разъехались, открывая темный провал в роскошные апартаменты Ли-старшего, где днем царил приятный глазу полумрак, а сейчас, посреди ночи, разливался мутный оранжево-красный свет от громоздких бронзовых светильников на стенах. Феликс уверенно шагнул внутрь, словно нырнул в густой ароматный туман, настолько плотным и влажным был воздух вокруг. До слезной рези в глазах. До заложенных ушей и головокружения. Проанализировать свое состояние или как-то сориентироваться Феликс толком не успел. Из гулкой глубины покоев к нему навстречу медленно и плавно, качая бедрами, вышла девушка, которую он знал. Именно она, по всей видимости, разговаривала с охраной. Совсем молоденькая, вечно хихикающая со своими подружками горничная Саша… Минги как-то говорил, что она из тех, кого один раз увидишь и уже не забудешь. Слишком приметная внешность. Южная, броская. Жгучие черно-красные глаза — переспелые вишни, копна чуть вьющихся волос — водопад безлунной ночи по плечам. Феликс был с ним согласен. Он легко узнал бы Сашу даже в многотысячной толпе. Но в тот момент на пороге огромной спальни, в полутьме, расползающейся удушливым мороком, пропитанным спёртой телесной вонью, он застыл как вкопанный не в силах осознать, что глаза ему не лгут. Вместо обычного, строгого облачения горничной — черного платья с глухим воротом, на девушке не было абсолютно ничего, кроме латекс-ботфорт, черной блестящей субстанцией облепляющих ноги до середины бедра, и таких же липких высоких перчаток. Отчего создавалось впечатление, будто руки и ноги вымазаны мазутом, а остальное тело на фоне гудроновой неестественной черноты белело обрубком античной статуи, выставленное на обозрение. Эффект восхитительной расчлененки довершался массивным черным же ошейником, зрительно отсекающим голову от тела, на которое просто невозможно было не смотреть. В первые секунды Феликс просто бессознательно скользил взглядом по изящным изгибам чужой наготы, не в силах остановить стремительный слалом собственного бесстыдства. Исполненное волнообразной мягкости женское тело двигалось в извечном гипнотическом ритме, перекрывая весь прочий белый шум окружающего мира, и Феликс, даже будучи физически равнодушным к противоположному полу, залип просто по факту неожиданности и шока. Блестящая черная рука, как инородная деталь живой говорящей куклы, плавно взмыла в воздухе, очерчивая полукруг по траектории от бедер к лицу, и Феликс послушно следовал взглядом за ней, наблюдая, как Саша, беззвучно смеясь, подносит палец к губам в жесте молчания, давая знак не говорить, не выдавать эмоций, вести себя тихо… — Иди за мной, — кивок головы вызвал волнение в шелковом море черноты струящихся волос. Саша поманила его за собой, разворачиваясь спиной, без малейшего стеснения раскручивая бедрами вихревую воронку бури, в которую натурала затянуло бы с головой, до полного отключения мозга. Феликс же, нервно сглотнув, просто шагнул в темноту, стараясь не думать о том, что увидит дальше, углубившись в ночные покои парализованного пациента. Стук собственных шагов по мраморной плитке пола невольно стал для Феликса спасительным отвлекающим звуком внутреннего метронома, отсчитывающего удары сердца в гулкой пустоте черепной коробки. Он шел за почти голой девушкой в огромную спальню Ли-старшего, изо всех сил игнорируя звуки и запахи, напирающие со всех сторон какофонией похоти. Сквозь тихий девичий смех прорывалось тугое, стонущее мычание измученного зверя, разбавленное хриплым свистом прерывистого дыхания. На это жирно наслаивалось мокрое чавкающее хлюпанье телесного трения и глухой рвотный кашель загнанный вглубь гортани инородным телом… Причина, по которой Ли Дохён испытывал проблемы с давлением, была более чем очевидна. От душного запаха пота и смазки щипало глаза, и Феликс сам невольно задыхался с каждым шагом… Запретив себе думать и анализировать, он просто воспринимал происходящее, как мелькающие кадры кинофильма… В спальне Ли Дохёна находились несколько человек и ни один из них не был одет, если не считать одеждой ошейники, чулки или перчатки. На огромной кровати в центре комнаты, откинувшись на мягкую, обитую бархатом спинку, сидел обнаженный старик в расслабленной позе с широко раздвинутыми ногами. Его руки покоились на высоких подушках, раскинутые в разные стороны. Положение его тела — вульгарно раскрытое, смутило бы всякого, кто на него взглянул, но Феликс, как мог, пересиливал себя. Между ног старика на постели сидела голая девица, беззастенчиво склонившись к его паху, и ритмично нализывала вялые, малопригодные для секса гениталии. Ее голова двигалась без остановки в дёрганом ритме, худые острые плечи дрожали, а спина была мокрой от обильно стекающего по позвоночнику пота. Она так старалась, что напоминала голодную псину, вцепившуюся в кость в извечном инстинкте выживания. — Проходи, не стой в дверях, — усмехнулась Саша, кинув на Феликса долгий взгляд из-за плеча. Казалось, в хозяйской спальне она чувствует себя вполне свободно, как у себя дома. Феликс слегка замедлил шаг, оглядываясь в полумраке. Напротив постели в высоком кожаном кресле сидели еще две девушки одна у другой на коленях и целовались, между делом перебрасываясь тихими фразами. Невозможно было услышать, что они говорили друг другу. Та, что была сверху, широко раздвигала ноги, закинув их на упругие подлокотники кресла, демонстрируя себя старику на постели в самом удачном ракурсе для обзора. В какой-то момент они обе повернулись и посмотрели на Феликса невидящими мутными глазами, после чего вновь обратили всё свое внимание друг на друга. Рядом с креслом справа на полу, согнувшись в напряженной позе на коленях стоял человек, на которого Феликс боялся взглянуть. Его массивное обнаженное тело было связано грубыми толстыми веревками, перетянуто ремнями до синевы и кровоподтеков, а голова свисала на грудь, так, что лица не было видно, но не узнать Минги Феликс не мог. Он, даже не желая смотреть, понял это в первые же секунды, как вошел… — Пришел? — Ли Дохён медленно повернул голову, поднял руку, жестом подзывая к себе. Саша отошла в сторону, пропуская Феликса вперед. — Хватит! — Ли-старший отпихнул от себя прилипчивую девушку, и та послушно отодвинулась, села на колени в кровати, вытирая как кошка лапкой свое мокрое слюнявое личико. — Подойди, — эти слова предназначались Феликсу. Только сейчас Феликс очнулся и встретился взглядом с лежащим на постели. Не мешкая, шагнул к нему, стараясь больше не смотреть по сторонам. Но если бы смотрел, заметил бы, как дрогнули плечи Минги, когда Феликс заговорил. — Господин Ли… — Феликс забыл поклониться, двигался на автомате, хриплый низкий тон его голоса выдавал волнение. — Всё нормально, — усмехнулся старик, небрежно махнув рукой. — Делай свою работу. Не обращай ни на что внимания. — Да, господин Ли… До этого момента Феликс ни разу не говорил сам себе: Это просто пациент, успокойся. Хотя много раз думал о том, что в его практике наверняка будут подобные случаи, когда придется отключаться от окружающей действительности и выполнять свою работу. Но тогда он представлял себе, как сдерживает эмоции, спасая жизни невинных детей или вытаскивая с того света жертв случайных аварий. Он и не смог бы вообразить подобной картины, где он в окружении голых девушек, в присутствии своего связанного на полу коллеги, будет деловито вскрывать ящики с оборудованием, встроенные в спальне Ли-старшего буквально повсюду, доставать оттуда приборы и лекарства, проверять пациента, его зрачки, реакцию на свет, просить открыть рот, показать язык… Такого сюрреалистического бреда ему в голову не приходило. — Вы принимали что-то накануне? — измерив Ли Дохёну давление и пульс, Феликс присел на постель, внимательно глядя ему в лицо. Старик был в адеквате, реакции в норме, дыхание тоже. — Нет, — иссушенная слабая ладонь легла Феликсу на колено. — Я не принимаю стимуляторы, если ты об этом. Но когда вижу что-то возбуждающее, у меня может скакнуть давление. Это не страшно. — Хорошо, — внутренне Феликса трясло. Он задыхался от запаха пота. Чувствовал на себе взгляды. Слышал сдавленные стоны и тихий смех. Спиной ощущал дикий жар обнаженного тела и сладкий запах волос Саши, стоявшей слишком близко, с любопытством заглядывающей ему через плечо. — Я вколю вам ампулу норадреналина. Давление и сердцебиение нормализуются в течение десяти минут. — Действуй, — тонкие, изрезанные морщинами губы Ли Дохёна растянулись в улыбке, от которой у Феликса по спине пошли мурашки. Он с трудом сдерживал тремор рук, пока доставал шприцы и ампулы, вскрывал герметичную упаковку, набирал нужную дозу. Вены на бледных старческих руках проступали четкими дорожками. Феликсу не составило труда аккуратно прощупать одну на сгибе локтя и безболезненно ввести тончайшую иглу, делая инъекцию препарата. Всё заняло не больше пары минут. По правилам он не должен был уходить сразу. Лучше проконтролировать состояние пациента после укола. Измерить давление, убедиться в его нормализации. Феликс поднялся, чтобы выбросить использованную ампулу и одноразовый шприц. — Твой коллега должно быть стесняется того, что ты здесь, — голос Ли Дохёна шипел за спиной. Феликс совершенно не желал оборачиваться. Он хотел уйти, не оглядываясь. Покинуть эту комнату и не спрашивать никого никогда о том, что и почему тут происходит. Но сделать вид, будто ничего не было, всё равно не получится. Поэтому, выкинув мусор в спец-ящик для медицинских отходов возле туалетного столика, Феликс просто развернулся и застыл на месте без движения, глядя в пустоту перед собой. — Хотя я сомневаюсь, что такие грязные мальчишки испытывают стыд, — Ли Дохён щелкнул пальцами и его поняли все без лишних слов. Люди в этой спальне разыгрывали определенный сценарий, так удачно расположив всех действующих лиц словно на сцене перед хозяйской постелью как перед главной ложей единственного зрителя. — Может ему даже нравится, что кто-то, кто не должен, видит его таким. До этого тихо сидевшая на краешке постели в ногах у своего хозяина девушка быстро подползла к нему, как собака наклоняя голову, подставляясь под чужую ладонь, чтобы ее погладили. Ли Дохён запустил пальцы ей в волосы и потянул, заставляя девушку лечь на себя сверху. Она прильнула всем телом и начала целовать его в шею, лаская языком за ухом, спускаясь ниже, заученными движениями на автомате. — Ну что ты там застыл, — в голосе старика появились хриплые протяжные нотки. Возбуждение текло по венам, разжигая похоть в ни на что не годном дряхлом теле. — Тебе ведь оттуда нормально не видно… Надсадный тихий смех Ли Дохёна сливался со стуком Сашиных каблуков, пока она, качая бедрами, тяжело шла к сжавшемуся в дальнем углу Минги. Феликс почувствовал подкатывающую к горлу тошноту, но не потому, что ему это зрелище казалось противным. Нет. Он не хотел бы влезать в чужую сексуальную жизнь, но и осуждать кого-то не собирался. Ему просто было невыносимо видеть, как здоровый, красивый и вполне адекватный Минги вляпался в отвратительные игры с пресыщенным старым ублюдком. Быть может, Феликс чего-то не знает, и ему это действительно нравится. Они все тут по обоюдному согласию для всеобщего удовольствия. — Вставай! — Саша дернула измученного потного парня за волосы, заставляя выгнуть спину, сесть прямо на дрожащих от напряжения коленях. При одном только взгляде было ясно, что его заставляли находиться в одной позе долгое время. Связанным, беспомощным, не имеющим возможности сменить положение. Вот откуда у него жуткие застои в мышцах и эти странные следы. Его мучают регулярно, низводя до уровня животного, унижая, изматывая. — Смотри на меня! — гладкая черная ладонь заскользила по влажной щеке, лаская перед ударом. Минги был мокрый, как будто его обливали водой, но Феликс отлично понимал, что эта липкая влажность — просто пот от многочасового физического напряжения. Минги не мог открыть глаза, в зубах он сжимал байбоку — деревянные удила или японский кляп, состоящий из гладкой отполированной палки с прикрепленными к ней тонкими ремнями. Из-за этого его рот не закрывался до конца, и вся его челюсть, подбородок, грудь были залиты слюнями, которые натекли за то время, что он так сидел. Поэтому у него трескаются уголки рта… Феликс почувствовал странное жжение в глазах. Влага скапливалась сама по себе, горячей волной поднимаясь от сердца, ища выход через слезы. — Открой глаза! Ну! — удар… еще один… и снова… Под бешено ухающее в груди сердце Феликс смотрел и слушал, как Саша хлещет по щекам Минги, приводя его в чувство. Тот почти не соображал. Его руки были связаны за спиной и соединены с удавкой на шее. Когда он пытался сопротивляться, то душил сам себя. Ноги ему связали так, что он мог лишь сидеть на коленях — лодыжками к бедрам. Внизу между ног болезненно напряженный, налитый кровью член и яйца жестко перетянули специальными ремешками, из-за чего эрекция не спадала, но кончить было невозможно. — Бесстыжий ублюдок… — тошнотворные стоны Ли-старшего тонули в мокрых звуках присосавшейся к нему девушки. Малышки в кресле исступленно целовались, ласкаясь перед стариком как две течные собачонки. Минги протяжно застонал от боли, мыча что-то невнятное сквозь жесткий кляп. Его слипшиеся веки дернулись, и он распахнул глаза в тот момент, когда Саша резко затянула ему удавку на шее, пережимая гортань. Он задергался, забился в агонии удушья. Саша ловко наклонилась, одним движением освобождая член Минги от ремешка. — Очухался, — смеясь, она ударила его по лицу и резко развернула к Феликсу. Осознанность и ужас в глазах Минги были последней каплей. Когда их взгляды встретились, Феликс почувствовал, как лицо горит от слез. Минги трясло. Он выл и дергался, но не отводил глаза. Как животное на бойне, схваченный в железные тиски, он не мог противиться неизбежному. Его измученное тело наконец получило желанную разрядку и не подчинялось разуму. Член конвульсивно дергался, извергая сперму, стекавшую на пол в небольшую вязкую лужицу.***
— Думал, буду бегать от тебя? Минги стоял, привалившись к подоконнику на общей кухне ранним утром спустя пару дней. — Бегать? — Феликс нервно тыкал пальчиками в сенсорную панель кофемашины. — Мы вместе живем и работаем. Куда нам бежать друг от друга? — Ну избегать, — Минги дернул плечами. — Ныкаться. Не знаю… Феликс закусил губу и посмотрел на напряженную спину коллеги. Минги не бегает. Просто отводит глаза и огрызается. Если ему стыдно за то, что его грязные тайны вот так неожиданно всплыли, то зря. Феликс всё понимает и его беспокойство ошибочно принимается за осуждение. — Посмотри на меня, — тихо произнес он. Мерное шуршание кофеварки, снег за окном, тишина в только еще просыпающемся корпусе персонала… Феликс не имел друзей, Минги мог бы стать ему другом. Быть может не близким, но товарищем. Медленно развернувшись, Минги с трудом поднял взгляд. — Хочешь поделюсь своей тайной взамен твоей? — Феликс улыбнулся. — Чтоб быть на равных. Минги фыркнул, расплываясь в ответной улыбке, покачал головой и отлип наконец от окна. — Какой? У тебя есть тайны, малыш? Он прошел к шкафам достать им чашки. — Ну я из этого секрета не делаю. Просто никому не говорю, — начал было Феликс. — Но могу с тобой поделиться. — То, что ты гей, и так всем известно, — хмыкнул Минги. Феликс округлил глаза, наигранно удивляясь, хотя некоторая доля реального шока всё же присутствовала. Его так легко раскусили, что теперь ему страшно захотелось узнать, по каким таким явным признакам. И кому это всем? Его что, обсуждали за спиной? Смеясь и болтая, они готовили кофе и легкий завтрак за пару часов до начала рабочего дня. Постепенно оттаивая и проговаривая всё, что накопилось в душе. — Это всё началось не сразу, и наверное ты уже догадался из-за кого? — Минги потягивал свой кофе без сахара, но с молоком. — Саша? — тоже мне бином Ньютона. Феликс об этом подумал почти сразу же. — Видишь ли, — Минги понизил голос и придвинулся к Феликсу, наклоняясь через стол. — У нас с ней было. Несколько раз. В ночную смену. Она приходила ко мне, и мы занимались этим в смежной комнате горничных. Как оказалось, этот старый извращенец наблюдал за нами. С самого начала. — Этим? — прервал его Феликс. — Еще скажи, она сразу тебя связала и бить начала. Ты думал просто потрахаться, а встрял в регулярные оргии? Я прав? — Ты не понимаешь, — прошипел Минги. — Я могу отказаться. Могу уволиться. Но мне прямо сказали — терпи, развлекай его, и проблем не будет. Это долго не продлится. Этому старому козлу быстро всё надоедает. Я нравился ему здоровым. Посмотри на меня сейчас. Кожа да кости. Он скоро выпнет меня с ночной, отвалит бабок, и я спокойно уеду отсюда с мешком деньжат и отличными рекомендациями. Сам виноват. Не надо было свой хуй совать куда попало. Я сюда работать приехал, а не интрижки заводить. Будет мне уроком. Странное чувство зашевелилось внутри. Феликс слушал Минги, но тот словно говорил не своими словами. Картина ясная. Прижали его, припугнув, что испортят рабочую репутацию. Минги молод, у него все впереди. Увольнение со скандалом — крест на будущей карьере. В Корее это равносильно смерти. Вечная нищета или жизнь на шее родителей. — Минги, Джисон знает об этом? — догадка мелькнула в его голове словно молния. Всесильный управляющий, привыкший держать руку на пульсе и всех в узде, не мог не знать, что творится в покоях хозяев. Хан с самого начала говорил: что бы вы ни увидели в этом доме, главное чтобы не увидели вас. — А кто, ты думаешь, дал мне столь дельный совет? — Минги тихо рассмеялся. Одним глотком прикончил свой кофе и поставил чашку на стол. — Терпеть и развлекать? — задумчиво протянул Феликс. Снег за окном всё усиливался. Скоро Рождество. Крис наверняка пришлет подарок. Надо бы и ему что-то приготовить. Обычно в это время года Феликс ездил в дом семьи Бан и проводил там долгие теплые вечера со своим вечно занятым старшим. Крис уделял ему время, делая его счастливым пусть лишь на несколько дней в году. Как далеко теперь казались эти беззаботные дни. Покинуть поместье даже на праздники Феликс не мог. — У меня такое чувство, будто ты беспокоишься обо мне, — вечный оптимист Минги улыбался треснутыми разорванными губами, и на это невозможно было смотреть без боли. Но Феликс смог выдавить улыбку в ответ. — Не переживай. Это всего лишь извращенные игры одного старого импотента. Ничего страшного, если я немного подыграю. Всё нормально. Ничего нормального в существующем положении вещей не было, и они оба это знали.***
Двадцать четвертого декабря в сочельник Феликс проснулся один в своей комнате в предрассветной темноте. Та ночь была сплошным черным провалом без сновидений. Сказывалась усталость и нервное напряжение под конец года. Слишком много всего навалилось в последние дни. В особняке полным ходом шла подготовка к затяжным праздникам, и Джисон, как обычно, жестко регулировал все сферы деятельности персонала, иными словами конкретно заёбывал всех в этом доме. Еще шестого числа, на Святого Николая в огромном холле первого этажа под чутким руководством Хана рабочие установили пушистую шестиметровую пихту Фразера, традиционно выполняющую роль главного рождественского украшения в большинстве приличных домов… В тишине и полумраке Феликс лежал, уставившись в потолок, не в силах снова провалиться в сон. Так бывает порой без всякой причины. Ты просыпаешься слишком рано и уже никак не можешь уснуть, словно чья-то невидимая рука сдернула звездное покрывало грёз — тончайшую вуаль забвения, и сон ускользает от тебя бесследно, словно его и не было. Феликс выбрался из постели и, сладко потягиваясь, побрел в душ, намереваясь привести себя в порядок и выйти на привычную раннюю прогулку по заснеженному парку. Если ему повезет, он снова встретит Хёнджина и спросит его, чем тот будет занят на праздниках. Быть может, они вместе могли бы понаблюдать с открытых галлерей на верхних ярусах за роскошным празднеством хозяев, подготовкой к которому Джисон был занят практически весь декабрь. Намечалась целая серия грандиозных приемов. И хотя бы в один из них Феликс хотел бы поддаться волшебной атмосфере этого прекрасного времени года, когда всё плохое остается в прошлом, а вера в лучшее сильна как никогда, и под тихую музыку, утопая в сиянии хрусталя, взять за руку того, о ком мечтал, о чьих прикосновениях даже таких невинных, как сплетение пальцев, он грезил день и ночь. Феликс не знал ничего о Хёнджине. Кто он такой, кем является в поместье Мэй, чем занимается. Хотя ему страшно хотелось завести подобные разговоры, сблизиться на бытовом уровне, встроиться в привычную схему чужой жизни, занять там больше места — естественное желание вызванное жадностью влюбленного… Выходя в то утро в оглушительную белую тишину зимнего парка, Феликс не подозревал, что уже совсем скоро будет знать о Хёнджине так много, что желанная наполненность сменится пресыщенной избыточностью через край и безмятежные дни неведения покажутся ему раем, почти библейским, ибо утерянным. Солнце медленно выползало из-за горизонта. Его первые робкие лучи преломлялись, бликуя в мириадах мельчайших осколков ледяного серебра, щедро рассыпанных повсюду после ночного бурана. Снег на дорожках был примятым, несвежим, словно кто-то ходил тут всю ночь, несмотря на бушующую непогоду. Феликс шел обычным маршрутом к ручью и очень скоро углубился далеко в чащу. Тишина вокруг и хруст снега под ногами. Дойдя до оврага, огибающего ручей, Феликс никого не встретил и уже решил, что сегодня Хёнджин скорее всего просто не вышел на прогулку. По-хорошему нужно было возвращаться. Он и так зашел довольно далеко. Лес стремительно светлел, ослепляя белизной снежного покрова. Дорога забирала круто вверх, чтобы потом сорваться на дно широкого и длинного оврага прямиком ведущего к ручью. Оттуда открывался прекрасный вид на черные камни и почти не замерзающий бурный ручей среди деревьев. Феликс решил подняться, а там уже развернуться и идти назад. Пока он шел, солнечный свет, казалось, разливался по сугробам, словно кто-то медленно выкручивал яркость на максимум. Безмолвная красота зимнего леса в бриллиантовом сиянии холода. Кристально чистый воздух, наполняющий грудь, обжигающий глотку… На самой вершине у крутого спуска в овраг Феликс остановился, тяжело дыша, слушая загнанный стук собственного сердца. Невозможно взглядом объять бесконечную красоту природы за раз. Оттого мы замираем, впитывая восхитительное зрелище по кадрам, постепенно. Феликс беспомощно моргал, ослепленный белизной снежного сияния. Он наклонился смахнуть непрошеную влагу с уголков глаз и так и застыл, почти поднеся ладонь к лицу. Его взгляд скользнул вниз, на дорогу, где под ногами он увидел то, что невозможно спутать ни с чем иным. В белом, сбитом в кашу, ледяном месиве грязно-алыми кляксами темнели пятна крови. Одно за другим они складывались в ужасные и очевидные следы, что вне всякого сомнения вели к ручью…***
