Часть 6
12 марта 2025 г., 17:37
***
Еще на первом курсе во время практики в муниципальной больнице Феликс понял, что не боится крови. У его одногруппника с непривычки дрожали руки и никак не получалось поставить пациенту венозный катетер с первого раза, а после того, как сделать это всё же удалось, колпачок инъекционного порта оказался поврежден, и сочная алая жижа брызнула во все стороны, пачкая казенные простыни на постели больного и белоснежные халаты молоденьких студентов меда стоящих вокруг. Зрелище большого количества крови на своих руках привело тогда непосредственного виновника беспорядка в ступор. Парень стоял и смотрел остекленевшим взглядом на свои растопыренные пальцы, напоминавшие в тот момент красные гусиные лапы, и не мог вымолвить ни слова, не то что исправить положение. Все в группе замерли, не желая вмешиваться и ожидая действий от старшего персонала. Феликс же спокойно отпихнул сокурсника, быстро натянул перчатки и сменил катетер, всего за несколько секунд перекрыв фонтан крови без каких-либо эмоций. К тому моменту, как к ним подошла медсестра, оставалось лишь убрать последствия чужой оплошности и поменять простыни. Алые пятна на белой накрахмаленной ткани расплывались, впитываясь. Этот контраст стерильной чистоты и разъедающей ее, как ржавчина, крови запомнился Феликсу броским сочетанием цветов и размеренным ритмом собственного сердца, абсолютно спокойного в стрессовой ситуации… Заметив кровь на снегу холодным декабрьским утром в дальней части парка поместья Мэй, Феликс не занервничал и даже толком не испугался. Ее количество говорило о сильном кровотечении, а следы вдоль дороги были слишком очевидны. Кто-то шел или бежал здесь, истекая кровью, зачем-то направляясь к ручью. На измолотом в кашу снежном покрове явственно проступали отпечатки босых человеческих ног. Феликс замер, не отрывая взгляда от выделяющихся на белом кровавых отметин, как от ужасающей дорожки из хлебных крошек, разбросанных кем-то нуждающимся в помощи. Он не задумался о том, почему этот кто-то был без обуви, как вообще появился здесь, с какой целью, один ли, шел наугад или спасался от преследователей. Совершенно точно Феликс понял лишь одно — неизвестный может быть еще жив и это нужно выяснить. Секунды иногда спасают жизни, а Феликс был к этому готов по долгу службы, поэтому двинулся вперед, спускаясь с вершины холма в укрытый сугробами овраг, без всякой задней мысли. Сомнения и страх пробрались в его сердце чуть позже. Когда он, ускорив шаг, почти переходя на бег, спустился по крутому склону к ручью. Кровавые кляксы, заляпавшие дорогу, у самой воды превращались в сплошную полосу, жуткий указатель направления, в котором словно волоком тащили израненное тело. Феликс задохнулся, ощущая, наконец, разгон собственного пульса. Холодный воздух со свистом проходил в легкие, обжигая кислородом внутренности. Феликс рванул ворот пуховика, расстегивая до груди. Ему стало тяжело дышать от спазма ужаса, внезапно подкатившего к горлу вспышкой осознания. Здесь случилось что-то страшное. В этом нет сомнений. Вокруг, насколько хватало глаз, лежало пуховое одеяло снега. В глубокой чаще леса нетронутый сверкающий покров зимы казался волшебной периной, манящей зефирной мягкостью нырнуть с головой в сугроб. Ветви деревьев под снежной тяжестью гнулись к земле. На фоне слепящей белизны чернели мокрые камни, выстилавшие широкое русло бурного ручья на самом дне оврага. Вода здесь была ледяной, но почти никогда не замерзала. Ручей, полноводный и шумный, затихал в небольшой заводи у подножья холма, где из-под земли на поверхность выходила каменная порода — черный гранит. Весь правый берег, со стороны которого вышел Феликс, устилали гладкие блестящие камни — от маленькой круглой гальки до массивных валунов, распластанных на земле удобными лежаками. В жару они нагревались под прямыми солнечными лучами и вода, омывая их, с шипением испарялась, наполняя овраг клубами мглистого пара как в бане. Зимой же воздух был кристально чист и ничто не мешало обзору… Феликс не заметил, как наступил в воду, пошел по камням вдоль берега прочь от дороги под мерный шум постепенно стихающего потока. Черный гранит и белый снег — вновь, как тогда, при первой встрече с владельцем этой земли, младшим господином Ли, Феликс ощутил, как из окружающего мира пропадает цвет, краски размываются и блекнут. Но в этот раз было то, что выбивалось из скудного монохрома реальности. Ярким пятном на черно-белом фоне невдалеке алело обнаженное человеческое тело. Окровавленное, изувеченное, оно лежало на животе у самой кромки воды так, словно его вынесло на берег, извергло из глубин и выкинуло здесь на видном месте. Достаточно массивное, мускулистое, оно явно принадлежало мужчине высокого роста, крепкого телосложения. Ботинки промокли насквозь, но Феликс этого не замечал. Он шел как на зов, завороженный жуткой картиной, открывшейся перед ним. Хрустально-прозрачная вода тихо плескалась у берега, смывая кровь с одной стороны лежащего тела. Правая рука была неестественно вывернута и почти полностью погружена в воду. Лица человека не было видно, он лежал, уткнувшись в прибрежные камни, и только его густые темные волосы при каждом волнении водной глади, шевелились на поверхности как диковинные водоросли. Медиков часто упрекают в бесчувствии. Этот внутренний покой, умение заглушить в себе эмпатию и абстрагироваться приходит с опытом. Но даже самый маститый хирург порой отказывается оперировать родных и знакомых. Любимых людей, которые для него чуть больше, чем просто тела и органы. Феликс не боялся крови. Он не потерял бы самообладание, просто обнаружив труп неизвестного в лесной глуши. Явно криминальный характер смерти смутил бы его и заставил немедленно предпринять необходимые меры, позвать на помощь, обратиться в полицию. Но голова при этом оставалась бы ясной. Всё было бы иначе, не ощути он с самого начала странную, нарастающую с каждым шагом панику, затмевающий сознание ужас от того, что этот обнаженный истерзанный парень был ему знаком… Феликс не видел его лица. Но мелкие детали, как кусочки пазла, неотвратимо собирались в картину, которую мозг отказывался воспринимать. Несмотря на то, что кожа на плечах и спине несчастного была исполосована вздувшимися кровавыми разрывами, следами избиения кнутом или, проще сказать, порки, фигура в целом оставалась узнаваемой. В районе поясницы растекались фиолетовые гематомы от ударов. Бедра и ноги сверху до колен были сплошным месивом почти без кожи. Голым мясом, превращенным в фарш путем долгих издевательств. Как этот человек мог идти с такими страшными ранениями? Ниже пояса на нем буквально не было живого места. — Господи… Феликс не слышал себя. Его губы шевелились, но звука не было. Неозвученная мысль, инстинктивным обращением к Богу, вырвалась на выдохе и растворилась в морозном воздухе легким облачком горячего дыхания. Где-то на задворках сознания уже в тот момент забилась нервная жилка тревоги. Нельзя тут оставаться, нужно развернуться и бежать. Но даже когда слабые сигнальные звоночки превратились в оглушительный набат, Феликс его проигнорировал. Ступая по кромке воды, он приблизился к телу так, что смог почувствовать разлитый в воздухе металлический запах свежей крови. В особо глубоких, как рытвины, разрывах на спине она уже загустела, сворачиваясь. Такие жуткие раны сами не затягиваются, кровоточат, пока их не зашьют. Невозможно отличить кровь едва живого человека от крови мертвеца в первые час-два после смерти. Поэтому даже при самых страшных травмах, казалось бы несовместимых с жизнью, необходимо констатировать остановку сердца и попытаться оказать посильную помощь, если зафиксирован хотя бы нитевидный пульс. Феликс всё понимал. Знал, как действовать, и должен был взять себя в руки. Поторопиться. Но глаза заволокло соленой влагой обжигающих слез против его воли. Горло сжималось, спазмируя, в беззвучных рыданиях. Плечи лежащего на холодных камнях тела сплошь покрывали уже знакомые следы от веревок, и Феликс даже мог с точностью сказать, как конкретно его связывали, в какой позе, поскольку уже это видел. Сердце стучало так гулко, что отдавалось в голове. Виски разрывало от боли… Феликс медленно опустился на колени, позволяя воде из ручья насквозь пропитать его брюки и куртку, протянул руку, чтобы коснуться влажных от крови и мокрого снега волос человека, которого уже фактически узнал, нужно было лишь убедиться. Всё еще теплый, инертный и податливый… Заливаясь бесконтрольными слезами неприятия, Феликс легко приподнял и развернул к себе голову своего недавнего коллеги. Минги выглядел спящим, равнодушно отсутствующим. Его красивое чистое лицо в отличие от тела было почти не тронуто следами избиения. Лишь в уголках губ алели мелкие разрывы нежной кожи. Глаза закрыты, а с длинных ресниц, собираясь в тяжелые капли, стекала вода… — Мин…Минги… — трясущимися руками Феликс убрал прилипшие волосы с чужого лба. Начал лихорадочно ощупывать покрытую синюшными полосами от удавки шею в надежде уловить пульс. — Минги… Грохот собственного сердца мешал мыслить и чувствовать. Феликс впервые за всю свою жизнь испугался так сильно, но вовсе не вида крови или ранений, а самого факта, что это его близкий знакомый. Он трогал и трогал несчастного парня, пачкаясь в крови, позволяя еще не покинувшему тело теплу обманывать себя. Пульса не было, но Феликс искал его снова и снова. Беспорядочно хватался за тихого, не сопротивляющегося Минги, будто хотел его обнять… Он бы наверное сделал это. Обнял и лег там на мокрые камни, и плакал бы в голос так долго, как только возможно. Но ему не дали предаться скорби, резко вырвав из слезной бездны исцеляющих рыданий в реальность. — Вставай! Поднимайся, черт тебя дери! Сейчас же! Кто-то схватил его за капюшон и рывком поставил на ноги. Феликс забился в хватке, открыл было рот, чтобы выпустить страх разрывающим горло криком, но был мгновенно скручен, ослеплен дикой болью, заткнут и оттащен в сторону. — Заткнись! Если хочешь жить… Шипящий шепот проник в ухо обжигающим выдохом. Ноздри щекотал знакомый цветочный аромат. Феликс закатил глаза и беззвучно расплакался, пока Хёнджин тащил его как куклу прочь от ручья. Хотелось выть от ужаса и боли. Хёнджин был страшно груб, его изящные бледные руки, как оказалось, способны причинять почти невыносимую боль. Он действовал стремительно, не считаясь с чувствами своей безвольной ноши. Феликса всего колотило. Хёнджин почти бежал с ним на руках к ближайшим сугробам у края лесополосы. В считанные секунды они оба исчезли из вида, скрывшись за деревьями. Феликс не успел ничего понять, он лишь увидел и почувствовал, как прохладная ладонь Хёнджина, голая, без перчатки, прикрыла ему лицо в тот момент, когда они оба с разбегу рухнули в снег. Феликс чуть не задохнулся. Вдвоем с Хёнджином они нырнули в ледяную мягкость сугроба и ушли глубоко. Хёнджин навалился сверху всем телом… Как будто хотел закрыть собой или спасти от взрыва. Пугливые снежинки взметнулись в разные стороны, а после медленно обсыпали их, лежащих друг на друге. Тишина. Беззвучно бликующие в воздухе снежные кристаллы. И горячее дыхание человека, о котором Феликс грезил, но которого, по всей видимости, совсем не знал. Хёнджин придавил его к земле, почти лишил возможности дышать и двигаться. — Издашь хоть звук, сдохнешь, — теплые губы коснулись замерзшего уха, и Феликс нервно сглотнул так некстати скопившуюся слюну. Хёнджин сдавил его в тисках своих объятий, слишком собственнических, чем это в принципе можно было ожидать от него. — Кивни, если понял! Ну! Железная хватка усилилась. Феликс прокусил губу до крови, стараясь не взвыть от боли. Хёнджин требовал молчания, но делал всё, чтобы в его руках хотелось вопить. Сжимал, не давая вздохнуть, до костного скрежета во всем теле. Едва не теряя сознание, Феликс кивнул. Рука, зажимавшая рот, соскользнула, и кислород ворвался в легкие. Феликс хватал ртом воздух в попытке отдышаться, но успел сделать лишь пару глубоких вдохов, прежде чем Хёнджин ткнул его лицом в сугроб. — Как только я встану, ползи в лес. Выберешься из оврага, дуй в особняк. Тебе ясно? Феликс отчаянно замотал головой. Снег забил ему рот, настырно лез в ноздри. Колючие мелкие льдинки царапали лицо. Они с Хёнджином пролежали в сугробе долгих десять минут в зловещей тишине заснеженного леса. Словно собираясь замерзнуть там насмерть. Их рваное дыхание стало ровным, беззвучным, и как раз в тот момент, когда сердце начало понемногу замедляться, Феликс услышал шаги. Скрип снега под чьей-то тяжелой поступью. Шаги приближались, с каждой секундой отдаваясь гулким эхом сердечных ударов. Кто-то шел от ручья к кромке леса, прямиком к притаившимся в сугробе. Феликс прикрыл глаза, пытаясь справиться с панической атакой. Хёнджин дышал ему в затылок. Они были так близко, что слышали сердцебиение друг друга. — Выходи, — вкрадчивый голос зазвенел в ледяной тишине. — Я знаю, что ты здесь. Оставил так много следов и ждешь, что тебя не найдут? Феликс мог поклясться, в этом чистом звонком голосе сквозил смех. Словно кто-то решил подшутить или просто играл. В смертельную, страшную игру… Он не успел подумать о том, кому принадлежит этот голос, от кого они прячутся тут в снегу. Хёнджин медленно встал, оставляя Феликса лежать на дне снежной ямы, и, отряхиваясь, начал выбираться. — Какая встреча, — смех стал откровенным, ничем не прикрытым. И так сильно контрастировал с леденящим душу ужасом в сердце Феликса, что хотелось плакать. — Ну надо же. А я уже думал сегодня мой день. Удачная охота. Но видно не судьба. — Что так? — хлопая себя по плечам, Хёнджин сбивал с пальто налипшие белые комья. — Ты меня поймал. Я сдаюсь. На границе между голыми черными камнями и снежным покровом стоял, насмешливо улыбаясь, начальник охраны младшего господина — Ким Сынмин, слишком легко одетый для морозного декабрьского утра. Только темные брюки из тонкой шерсти и мягкая серая водолазка. Рукава он закатал до локтя, а в руке держал хирургическую рамочную пилу. Хёнджин не мог отвести глаз от ее стальной поверхности испачканной еще теплой кровью. Редкие тяжелые капли упали в снег, мгновенно окрасив его. Ким широко улыбнулся, проследив за взглядом Хёнджина. Между ними постоянно кровь. Чужая или их самих. И это просто восхитительно. — Если бы, — Ким притворно вздохнул и закатил глаза. Слегка махнул пилой, небрежным жестом выражая недовольство. — Поймал. А что толку? Феликс лежал, не шевелясь, в своем ледяном убежище. Слушая чужой разговор, он мало что понимал от страха. Зачем Хёнджин вышел? Почему не боится? Минги мертв. Его забили до смерти, искалечили и видимо собираются спрятать тело. Они теперь свидетели преступления. Хёнджин велел ему бежать в особняк, а это означало бросить самого Хёнджина на произвол судьбы. Оставить тут в лесу с возможным убийцей? Едва дыша, Феликс медленно привстал и подполз к краю сугроба. Прежде чем выглянуть, он несколько секунд дрожал как осиновый лист. Никак не мог справиться с собой и унять тремор. — Да уж, — Хёнджин почти вплотную приблизился к Киму, инициируя зрительный контакт, машинально загораживая собой место, где оставил своего маленького глупого сталкера. — Толку с меня действительно немного. Иллюзий по поводу того, что Сынмин не заметит столь явное укрывательство, Хёнджин не испытывал. Лишь надеялся, что Феликс послушает его и смоется, пока Ким позволяет заговаривать себе зубы. — И это весьма прискорбно, — при дневном свете теплые глаза Кима казались коньячными — прозрачно карими, пьяными. — Охота не приносит удовольствия, если в конечном счете не можешь освежевать добычу. Медленно, плавно, как большая ленивая кошка, Сынмин обошел Хёнджина, внимательно разглядывая следы на снегу. Всё так очевидно. — Хотел бы содрать с меня шкуру? — Хёнджин усмехнулся. — Как с того бедолаги? Он кивнул в сторону ручья, указывая на распластанное на берегу окровавленное тело. — Хёнджин, ты ведь в курсе, чьих это рук дело, — брезгливо поморщился Ким. — Я просто убираю беспорядок. Это моя работа. Тебе ли не знать. Феликс сидел ни жив, ни мертв. Он уже успел выглянуть из своего укрытия и краем глаза заметил, кому еще не спится этим зимним утром. Личный телохранитель Минхо, тот самый господин Ким, которого в особняке боялись все и распускали слухи, по всей видимости не беспочвенные. Нужно уходить. Ползти по сугробам в глубь леса, выбираться на дорогу и бежать. Но Феликс медлил вопреки собственной интуиции и здравому смыслу. — Он работал на старика? — Хёнджин озвучил очевидное так, словно ему это интересно. — В ночную смену, — Ким снова встал перед Хёнджином. Смотреть в лицо этого прекрасного человека — всегда удовольствие. Отказывать себе в этом не хотелось. Им обоим редко выпадал шанс вот так спокойно поболтать без посторонних. — Жаждешь подробностей? Изволь. Старый хрен пустил ему кровь, а ты знаешь, как это бывает, — Сынмина редко можно было вывести на разговор, но когда подобное случалось, Хёнджин всегда отмечал про себя, насколько у того приятный, глубокий голос. Чистый бархат. — Насилие — наркотик. Убийство — абсолютная власть. Попробуешь раз и уже не сможешь отказаться. Стоит лишь начать, остановиться невозможно. Это сладкое чувство, когда кровь из вскрытой артерии толчками покидает живое горячее тело… Согласись, это круче чем секс. Почти оргазм, освобождение. Нет ощущения более острого и нежного одновременно. Смерть нежна. Каждый, кто хоть раз был на грани, знает об этом. — Сынмин умолк на несколько секунд. — Старик убил его? — сиплый хрип Хёнджина нарушил почти интимную тишину между ними. Ким томно рассмеялся. Красиво, с придыханием. Придвинулся ближе, мягко столкнувшись с Хёнджином грудью. — Не смог. Это ведь не так уж легко, знаешь. Убить того, кто отчаянно хочет жить. Забить не получилось, начал резать. Парень оказался не из тех, кого легко завалить. Живучий гад. Вырвался и сбежал. Выпрыгнул в окно второго этажа, сломал руку, но всё равно смог уйти. Пришлось ловить его по лесу, чтобы закончить начатое. Он потерял много крови и изрядно наследил. Собственно, поэтому я здесь. — Ким мазнул жадным взглядом по бледному лицу собеседника. — Интересно другое. Что ты делаешь тут в такую рань? Так далеко от хозяйских апартаментов? Ммм? Питомца выгулять решил? Глаза в глаза, они оба понимали, о чем речь. Точнее, о ком. Наивно было полагать, что Сынмин не заметит Феликса или не догадается о его присутствии. В этих диких лесах только он и Минхо всегда ходили без страха, свободно, зная каждый поворот, каждую затерянную тропку. — Воздухом подышать захотелось, — улыбка вышла натянутой, но Хёнджин не спешил выдавать себя с потрохами. — Не страшно гулять одному? — в отличие от Хёнджина Ким улыбался искренне. — Говорят, у заводи в овраге бродят призраки. Тишина здесь мертвая… — Я больше боюсь живых… Когда-то давно Сынмин не смог удержаться, поддался жалости при виде страданий одного безумно красивого парня. Никто до Хёнджина и после него не вызывал в душе таких эмоций — всепоглощающей теплоты, разливающейся в груди ласковым огнем. Кто-то счел бы это слабостью. Пугающий, немногословный, жуткий господин Ким дорожил этим чувством, как единственным доказательством того, что он тоже человек, а вовсе не бездушная машина для убийства. — Сделаем так, — хитро прищурившись, Ким склонил голову набок. — Если я сейчас найду твою белобрысую болонку, то убью его, и ты не станешь возражать. Заведешь себе другого. Это ведь не что-то важное для тебя? Или я не прав? Выдай свою слабость и это станет мишенью. Хёнджин тряхнул головой, отступая. Он больше не стоял у Кима на пути, словно давая таким образом понять, что не намерен мешаться под ногами. — Не понимаю, о чем ты, — Хёнджин нервно дернул плечом. Ким рассмеялся гортанно, низко, чувственно. — Так мило лжешь… мне это нравится. Быстрее, чем можно было ожидать от этого неторопливого, спокойного мужчины, он скользнул в сторону слегка припорошенной снежной насыпи, за которой Хёнджин всего несколько минут назад пытался спрятаться. Словно пантера перед прыжком, Ким согнулся в напряжении, втянул голову в плечи. На его предплечьях мгновенно вздулись вены. Он стиснул пилу в руке так, будто собрался ею же и прирезать любого, кто попадет под раздачу. Хёнджин наблюдал, как Сынмин, беззвучно ступая по протоптанной снежной дорожке, идет в лес, и ощущал дикий жар в груди. Сердце вспыхнуло внезапным, затмевающим разум ужасом, пламя разлилось по телу, охватило голову, ослепило отчаянием… Такие сильные эмоции почти на ровном месте. Страх за малознакомого человека, с которым Хёнджина, по сути, ничего не связывало. Откуда что взялось и почему зародилось в, казалось, давно выжженной дотла душе? Хёнджин подумал бы об этом, если бы мог здраво мыслить. В тот момент, когда Ким крался по сугробам, молча выискивая Феликса, время словно остановилось. Даже дышать стало почти невозможно от страха, сдавившего ребра будто в тисках. Хёнджин неосознанно двинулся следом за Сынмином. Он и сам не знал зачем. Быть может, чтобы убедиться… — Верткий маленький сучонок, — Ким надсадно выдохнул. С досады сплюнул в снег и размял шею. — Говорю же: сегодня не мой день. Из-за широкой спины Кима Хёнджин смотрел, невольно вытянув шею, на пустое углубление в снегу, просторную яму с человеческий рост по странной иронии напоминающую могилу. На самом дне примятый снежный покров был слабо испачкан кровью, розовеющей неопровержимыми следами чужого присутствия. — Хочешь совет? — неожиданно мягко произнес Сынмин. Его вкрадчивый приятный голос отчего-то заставлял дрожать, и Хёнджин резко сунул трясущиеся руки в карманы пальто. — Получше присматривай за своими питомцами. Если уж заводишь таковых. — Кого я могу завести? — удостоверившись в том, что Феликс благополучно слился, пока они с Кимом точили лясы, болтая ни о чем, Хёнджин понемногу успокаивался. Его прозрачные глаза затягивало инеем безразличия. — Я сам себе-то не хозяин, — он хрипло рассмеялся. — Тебе ли не знать. Замерзший снежный лес окутывал их ледяной тишиной. Когда-то давно, одной суровой ноябрьской ночью Ким выполнял для Хёнджина не менее грязную работу, чем утилизация тела очередной поломанной игрушки богатой старой мрази. И Хёнджин был ему за это безмерно благодарен. Судить другого может лишь тот, кто сам без греха. Хёнджин никого не осуждал. Не имел на это морального права, ибо мало чем отличался от кровавого наемника, расчленителя и убийцы.***
Выбравшись из леса, Феликс шлепнулся в раскрошенное месиво протоптанной дороги, обдирая и без того горящие от боли ладони. Продраться едва ли не ползком сквозь глубокий снег в овраге оказалось весьма нелегко. Задыхаясь, он застыл на четвереньках, как животное, наблюдая расползающиеся в талом снегу под своими горячими руками бледно-розовые пятна крови из мелких царапин. Нужно вставать, идти, бежать, наконец. Но Феликс не мог даже сдвинуться с места. Весь мокрый от снега, в хлюпающей водой из ручья обуви он ощущал себя неподъемным, обессилевшим, словно только что вынырнул из воды и не способен управлять собственным телом. Горло жгло кислородом, дыхалка сбилась, а перед глазами вспыхивали темные пятна. Вставай. Поднимайся. Сцепив зубы, Феликс сучил ногами по грязному снегу, скользил, пытаясь встать, зацепиться за рыхлый острый лед у края дороги. Это нелепое барахтанье показалось ему невыносимо долгим. Тело не слушалось, в то время как мысли в голове неслись с бешеной скоростью. Как долго Хёнджин был в овраге? Пришел раньше? Что он там делал? Оказался случайно, как и сам Феликс? Хотел защитить, но тогда зачем остался? Почему было не сбежать вдвоем или дать отпор убийце? Очевидно, Ким опасен и, скорее всего, вооружен. Хёнджин сейчас там у ручья один на один с человеком, имеющим непосредственное отношение к смерти несчастного Минги… При мысли об изодранном теле своего несостоявшегося друга и бывшего коллеги Феликса накрыл горячий прилив рыданий к резко сжавшемуся в спазме горлу. Нужно позвать на помощь… Оповестить, поднять шум. Быстрее… Ну же… Вставай! Феликс рывком поднялся. Хватая ртом воздух, из последних сил кинулся бежать, не чувствуя ног. Все его ощущения свелись к бешеному сердцебиению, волнообразной пульсации охватившей всё тело. Повинуясь ее гулкому ритму, Феликс понесся через лес, не замечая свое горящее от слез лицо, оставляя все страхи позади, держа в голове лишь одну единственную мысль, пылающую алыми буквами: Хёнджин остался там…***
Утро сочельника. Торопиться особо некуда, еще достаточно рано. Благодатное время ленивой пересменки, когда ночной персонал передавал дела дневному. В своих скромных, но просторных апартаментах на втором этаже западного крыла, в непосредственной близости от хозяйственной части Джисон задумчиво бродил по комнате, которую использовал в качестве домашнего кабинета. Свойственный ему с детства аскетизм отражался во всём, чем всесильный управляющий поместья Мэй окружал себя в повседневной жизни. Выходец из низов Хан никогда не стремился к роскоши при том, что умел создавать ее, обладая безупречным вкусом. Остановившись у письменного стола, он рассматривал аккуратно разложенные три вида конвертов для праздничных приглашений на новогодний прием. Выбрать один из образцов нужно край сегодня днем. Проблема в том, что Хана не устраивал ни один из предложенных вариантов, а время поджимало. Слишком громкий стук в дверь, больше похожий на грохот, отвлек его от размышлений. Метнув быстрый взгляд на часы, Джисон решил, что новенькая горничная, нанятая на кухню для персонала, еще не освоилась и потому торопится и нервничает. Свою ежедневную чашку утреннего крепкого чая с молоком он ждал не ранее, чем через десять минут. — Секунду! Джисон не успел запахнуть рубашку. Его волосы лежали в беспорядке, а развязанный галстук болтался на шее небрежно накинутой петлей. Показаться в таком виде даже перед подчиненными, точнее, тем более перед ними, не было ни малейшего желания. Поэтому лицо Хана выражало крайнюю степень возмущения, когда, игнорируя его запрет, в комнату, тяжело дыша, ввалился… — Феликс? Образ каждого встреченного нами человека складывается постепенно в процессе общения. Иногда первое впечатление самое верное, а порой то, что спрятано под внешним слоем, совершенно неожиданно. Ворвавшись к Хану, растерянный, грязный, задыхающийся от слез и быстрого бега Феликс привалился спиной к двери, просто чтобы устоять на ногах, и во все глаза уставился на своего непосредственного начальника. Застать Джисона расхристанным и сонным, без обуви, в едва накинутой на плечи белоснежной рубашке, он никак не ожидал. Всегда собранный, глухо застегнутый на все пуговицы, как в идеальную броню строгого формального костюма, главный управляющий являлся скорее архетипичной фигурой, символом порядка и законности, нежели просто живым человеком со свойственными ему слабостями. Поэтому Феликс растерялся, увидев Хана таким… Его обычно аккуратно уложенные каштановые, чуть вьющиеся волосы мягко падали на лоб, капризной челкой занавешивая глаза. Карамельная кожа на груди казалась темнее, чем можно было предположить. Джисон смуглый парень, этот приторный цвет жженого сахара выдавал в нем простолюдина. Сколько не выбеливай лицо, а тело не скроешь. Да и не было в нем ни намека на изнеженную плавность линий, свойственную аристократии. Складно скроенный по мерке выносливого работяги, Джисон светил мышцами так же беззастенчиво, как шрамами и… татуировками? Феликс решил, что глаза ему лгут. Слишком не вязалась эта картина с характером и поведением безупречного во всех отношениях мажордома. Прежде чем Хан раздраженно запахнул рубашку, нервно застегиваясь до горла, Феликс успел разглядеть несколько длинных жутких шрамов на его животе и груди и внушительных размеров надпись под сердцем готическим шрифтом — 𝕴𝖗𝖆 𝖋𝖚𝖗𝖔𝖗 𝖇𝖗𝖊𝖛𝖎𝖘 𝖊𝖘𝖙. — Что за манера, врываться… — рявкнул Хан, но быстро осекся на полуслове, внимательно сканируя взглядом бледного от ужаса, грязного парнишку, насквозь промокшего, в распахнутой куртке. — Феликс… Что… Он не договорил. С трудом стоящий на ногах Феликс начал медленно сползать по двери, на которую опирался всем телом. Только сейчас Джисон заметил, что его ранний гость дрожит, с него течет вода, уже собираясь в маленькие лужицы на полу. — Что случилось?! — Хан в два шага оказался рядом, успел схватил заваливающегося Феликса за плечи и слегка встряхнуть. — Отвечай! Что с тобой? Ощущение горячих сильных рук, хоть какой-то опоры мгновенно вывело Феликса из ступора. Он резко вцепился в Джисона, изо всех сил, едва не разрывая своими маленькими пальчиками тонкий сатин чужой рубашки. — Скорее! Там! Помоги мне! Нет! Ему! Ему! Ты должен помочь! Только сейчас же! Немедленно! Ты слышишь! Идём!!! Последние слова он буквально прокричал. Огромные пугающе-стеклянные глаза Феликса источали влагу так, что она сочилась с их внешнего и внутреннего уголков одновременно. Джисон никогда не видел, чтобы в реальной жизни кто-то так красиво плакал, заливаясь сладким сиропом слез по всему краю нижнего века. — Успокойся. Присядь и расскажи нормально, что произошло, — Хан потянул трясущегося парня за собой, желая усадить на стул, но тот вдруг начал резко вырываться. — Нет! Нужно идти! Он там! — при этих словах Феликс забился в руках Джисона так отчаянно, что пришлось тащить его насильно. У него истерика, Хан это мигом смекнул. — Пожалуйста! Джисон! Полиция! Позвони в полицию! Вызови охрану! Детское веснушчатое личико перекосило ужасом, мелькнувшим на мгновение как жуткая маска. От одного вида такого выражения на этой милой моське становилось не по себе. По спине Джисона тут же пополз противный холодный пот, а по рукам мурашки. — Нет… нет… охрану нельзя… — словно сраженный какой-то мыслью забормотал Феликс. Вцепившись в Хана намертво, он вдруг заглянул ему в лицо и зашептал. — У тебя есть оружие?! Джисон почти поддался истерии и невольно выдал себя, метнув взгляд на неприметный шкаф у стены. Оружие… Было время, когда Хан не помышлял о том, чтобы сменить отца на почетном посту управляющего такого богатого поместья, поскольку с рождения был будто нарочно неприспособлен для этого. Угрюмый, грубый мальчик, никогда ни с кем не разговаривающий из-за серьезных проблем с речью… В тринадцать лет он хотел стать егерем. Остаться в этих прохладных тихих лесах, общаться лишь с деревьями и ветром. Столько воды утекло с тех пор. Всё изменилось самым кардинальным образом. Но огнестрел, как воспоминание из детства, всё еще пылился на верхней полке в самом темному углу. Вместе с дешевыми сокровищами сгинувшей юности, осколками ракушек, битыми стекляшками, речными камушками, перьями птиц, засохшими цветами меж страниц дневника — Кто сеет плевел, ржи не жнет... и пачками писем, которые они с Минхо писали вместе… Жаль, Джисон тогда не знал, кому они предназначались и мнил себя их адресатом… — Сядь! — Он с силой толкнул Феликса так, что тот буквально упал на стул. Пресекая малейшие попытки встать, Джисон уперся обеими руками парню в плечи и навис над ним, глядя сверху. — Отвечай спокойно. На тебя напали? Феликс отрицательно замотал головой, сглотнул предательский ком в горле. — Нет. Не на меня. Минги! Он… его…— Всхлипывая, Феликс давился словами. — Он мертв. Я нашел его… он там… лежит там… весь в крови… Джисон, пожалуйста, если мы сейчас же не сделаем хоть что-то… — Минги? — Джисон сдавил чужие дрожащие плечи. Снова этот неотесанный болван. От него одни проблемы. — Где он? Ты можешь хоть немного успокоиться и рассказать всё четко?! Я ни черта… Взгляд Хана только сейчас упал на ободранные, перепачканные кровью руки Феликса. Красные разводы остались даже на белой ткани его собственной рубашки, там где нервные пальцы впивались до боли. — Минги мертв! — выпалил Феликс. Хрипло, изранено, жутко. — Что непонятного?! А Хёнджин остался там! Он там! Это ты можешь понять?! Из всей этой слезной тирады Хан понял немного, но смог догадаться о том, что сам изначально предполагал. Минги был разменной монетой в извращенных играх старика, и это не являлось тайной. Быть может, для кого-то, но только не для того, кто держал за яйца всех в этом доме. Джисон прекрасно обо всём осведомленный и тут умело манипулировал жадным до денег, похотливым юнцом, которому лично пообещал кругленькую сумму и великолепные рекомендации за терпение и молчание. То, что Минги искалечат, Хан вполне допускал и рассчитывал оплатить ему лечение, как делал уже не раз, подчищая за хозяевами их дерьмо. Смерть в его планы не входила. Однако ужас от осознания случившегося быстро перекрыло иное… Одно единственное имя всегда было и наверное останется для Хана той самой таблеткой жестокой реальности, после которой никогда уже не станешь прежним. Прими ее и дороги назад не будет. — Хёнджин? Джисон отступил на шаг, перестал удерживать Феликса, но физическая сила больше не требовалась. Воздух в комнате будто стал густым. Напряжение свинцом легло на сердце. Под тяжелым, налившимся кровью взглядом управляющего Феликс вжался в стул и не мог пошевелиться. — Вы знакомы? Откуда? Тишина повисла в почти осязаемо заряженном пространстве между ними. Голос Хана искрил электричеством, шипящим сигналом опасности — вот-вот рванет. Феликс ощутил, как волоски встают дыбом на коже, а язык немеет, не ворочаясь во рту. Слова, до этого рвавшиеся из него, внезапно застряли в глотке. Он вспомнил подслушанный разговор во время празднования дня рождения младшего господина. Отношения между Ханом и Хёнджином не просто натянутые? Это нечто большее? Неприязнь? Ненависть? Обида? Тогда еще Феликс не знал, но смутно понял, что чувства, связывающие этих двух людей, куда сложнее и глубже. Осторожный стук в дверь нарушил тишину, заставляя рефлекторно вздрогнуть и Феликса, и Хана. Утренний чай принесли вовремя. Секунда в секунду. — Сиди, не дергайся, — холодно бросил Феликсу Джисон. Пригладив волосы и поправив одежду, он быстро обулся и прошел к дверям. Сменить испачканную чужой кровью рубашку он уже не успевал, да это и не требовалось. Лишь немного приоткрыв дверь, Хан быстро извинился, сказал, что занят и выпьет чаю сам чуть позже. После чего мягко захлопнул дверь, тихо щелкнув замком. Когда он обернулся, его темные глаза отливали холодным каменным блеском. Под этим жутким взглядом, Феликс почувствовал себя загнанным в ловушку, и это в какой-то степени было так. Отпускать его из этой комнаты без обстоятельного допроса Джисон не планировал. — Сними куртку и обувь, — спокойно произнес он тоном не терпящим возражений. — Ты загадил мне все полы. — Джисон! Умоляю! На это нет времени! Мы должны… — Феликс попытался встать, но ему не позволили. — Раздевайся, я сказал! — Хан так быстро оказался рядом. Лихорадочно начал дергать змейку насквозь промокшего пуховика. — Заболеешь еще! Где ты лазил, маленький засранец? Кто вообще позволял тебе шляться где вздумается? — Я гулял, — чужие цепкие пальцы причиняли боль, но Феликс терпел. Джисон стащил с него куртку. Избавившись от ее мокрой тяжести стало легче дышать, но по всему телу тут же пополз противный озноб. — Дышал воздухом перед работой. Ничего особенного. Я ходил к ручью… — плечи Джисона при этих словах дрогнули. Он опустился перед Феликсом на колени и стал снимать с него ботинки. — Там… там кровь была на снегу. Увидев, я пошел, чтобы проверить. Ее было много, мне сразу почудилось неладное. — Неладное?! — отбросив хлюпающие ледяной водой ботинки, Джисон принялся за прилипшие к пяткам носки. — Тебя не учили, что в случае опасности надо вызывать кого следует, а не лезть самому? — Господи! Да какая разница? — отчаянно хотелось плакать, но слезы кончились. Феликс задыхался от боли в груди при мысли о том, что просто тратит тут время на пустые разговоры. Джисон горячими ладонями растирал ему пятки. — Я наткнулся на Минги. Он был голый, избитый, живого места не осталось, весь в крови. На камнях, среди снега… Его изувечили. И, возможно, то же самое сейчас сделают еще с одним человеком! А мы сидим тут и… — Ну, увидел ты его. Что дальше? — Хан резко встал. Ощупал кофту Феликса и брюки. Всё мокрое насквозь. — Руки подними! — Я проверил его пульс, — голос Феликса звучал глухо из-под одежды. Джисон стягивал с него кофту вместе с футболкой через голову. — Пульса не было, я хотел идти за помощью… Но тут… В общем я ничего не успел. Хёнджин оттащил меня в лес, пихнул в сугроб и велел бежать в особняк. Холод пронзил всё тело. Оставшись в одних только брюках, Феликс трясся так, что у него стучали зубы. — Как мило, — Хан подхватил парня подмышками, сдернул со стула и поставил на ноги. — А ну-ка руки убрал! — зашипел он на Феликса, когда тот попытался помешать расстегивать себе ширинку. — Я не собираюсь тебя домогаться. Даром ты мне не сдался. Не нервничай. Феликс охнул и в последний момент успел прикрыться, накрыв ладошками пах. Ему пришлось собрать в руку свой мягкий член и яйца, чтобы просто не маячить ими перед лицом Хана, снимающего с него штаны. — Понимаешь, Хёнджин спас меня, — Феликс намеренно тараторил, изо всех сил пытаясь скрыть неловкость. Переступая с ноги на ногу, он позволил избавить себя от последней детали одежды и остался обнаженным, постепенно промерзая до костей. — Пока мы лежали в сугробе, к ручью пришел господин Ким — начальник охраны младшего господина Ли. Хёнджин вышел к нему, видимо, чтобы отвлечь. А я… а я сбежал. — Молодец, — Хан кинул мокрые тряпки на пол, брезгливо отпихнул их ногой и медленно выпрямился, вставая. — Всё правильно сделал. Казалось, ему абсолютно всё равно и услышанное нисколько его не трогает. Реакция Джисона на смерть Минги была смазанной, какой-то слишком равнодушной. Он бегло окинул голого парня взглядом и вдруг отошел, пересек кабинет, взял из бара бутылку французской водки, прихватил с кресла плед и вернулся к мнущемуся у стола, в недоумении наблюдающему за ним Феликсу. — Джисон, послушай! — даже раздетый, трясущийся, жалкий Феликс всё рвался помочь тому, кто вовсе не нуждался в помощи. — Хёнджин остался там с Кимом! Как ты не понимаешь! — Стой смирно, — Джисон кинул плед на стул, схватил Феликса за плечи и развернул к себе спиной. — Я разотру тебя. Буду трогать везде, кроме гениталий. Можешь убрать руки. Резкий запах спирта ударил в нос. Хан плеснул Феликсу на спину холодную водку и почти тут же обжег прикосновением горячих ладоней. Кожа вспыхнула краснотой от прилива крови к тщательно растираемым лопаткам и плечам. Феликс завалился вперед, уперся руками в край рабочего стола своего непосредственного начальника и послушно замер в таком положении, позволяя натирать себя водкой так, как Хан и сказал — везде. — А теперь послушай меня внимательно и не перебивай, — Джисон со знанием дела растирал продрогшего Феликса, щедро подливая водки по мере надобности. Холодная вначале, при первом соприкосновении с кожей, буквально через несколько секунд она начинала согревать, проникая, казалось, до напряженных, одеревеневших мышц. — Судя по твоей неуемной истерике, ты не знаешь, кто такой Хёнджин, — Ладонь Джисона скользнула Феликсу на талию, и тот инстинктивно прогнулся. Что ж, это может быть забавным. Этот невинный мальчик и Хёнджин знакомы? Крайне интересно. — Кто он в этом доме? Тебе известно? Не стану мучить тебя намеками, скажу прямо. Как есть. Хёнджин неприкасаем. Не стоит бояться за него. Переживаешь, что Ким расчленит его, как твоего тупого дружка Минги? Напрасно. Никто. Запомни. Никто в поместье Мэй не смеет и пальцем тронуть человека, о котором ты так печешься. Ему не нужна помощь. Ни твоя, ни моя, ни чья-либо. Насколько мне известно, начальник охраны, тот самый господин Ким, которого ты так боишься, скорее вскроется сам, чем причинит вред Хёнджину. Почему я так решил? — Одним движением Хан развернул Феликса к себе. Толкнул к столу, заставляя упереться ягодицами в столешницу. Их взгляды встретились. От душных паров алкоголя, разлитых в воздухе, кружилась голова. Джисон плеснул водку Феликсу на грудь так, словно хотел это сделать ему в лицо. — Я знаю наверняка, поскольку видел… скажем так, подобную сцену. — Хан приблизился вплотную. Его руки легли Феликсу на плечи и плавно заскользили вниз: к ключицам, груди, а после к животу. Джисон не рассматривал обнаженное тело, в его прикосновениях не было никакого подтекста. Несмотря на то, как сильно горела кожа под его ладонями, глаза оставались холодными. — Из-за Хёнджина Ким уже резал себя и сделает это вновь, если понадобится. В этом доме лишь один человек может прикасаться к Хёнджину. Это младший господин Ли. Только Минхо решает жить ему или умереть. Поэтому не нужно волноваться о том, что тебя не касается. И трогать то, что тебе не принадлежит. Избегая точных формулировок, фактически ничего не говоря прямо, Джисон, тем не менее, ни капли не солгал. И всё же его растерянный, перепуганный и, что самое главное, совсем юный, наивный собеседник так и не понял главного посыла хитро сплетенных слов, указывающих на особый вид отношений между Минхо и Хёнджином. С первого дня, узнав о том, что Феликс знаком с этим красивым, про́клятым ублюдком, Хан не уставал повторять, чтобы он не трогал чужое, не лез не в свое дело, но все эти слова так и не пошли впрок. Феликс был одним из многих, капля в море, пылинка среди звезд, глупый восторженный фанат в толпе таких же умалишенных, поклоняющихся кумиру. Так по крайней мере Джисон думал, исходя из собственного опыта, будучи давно и близко знаком с Хёнджином. В этого мужчину с ранней юности влюблялись все, кому не посчастливилось оказаться с ним рядом. Но сам Хёнджин, по мнению Джисона, если и любил кого-то, то только себя самого. Минхо мог бы прибавить к этому неоспоримый факт крайне сильной привязанности Хёнджина к матери и младшем брату. Но больше в сердце этого человека не было вакантных мест, а потому со стороны могло показаться, что сердца у него нет вовсе… Никто не знал, какой у Хёнджина типаж, кого он хотел бы видеть рядом, кем стал бы дорожить хоть на йоту… Собачники любят слепое подчинение и чистую преданность, животную глупость и ощущение абсолютной безопасности рядом с тем, кто никогда не встанет на один уровень с ними. Но каждый, кто пытался заполучить расположение Хёнджина, так или иначе, старался привязать его к себе, не понимая, что приручать и привязывать желает он сам… — Если заболеешь и не сможешь работать, я даже не подумаю дать тебе больничный и вычту эти дни из заработной платы в полном объеме, — Джисон взял со стула плед и накинул Феликсу на плечи, укутывая с ног до головы. — Садись. Давай сюда ноги. Как в коконе прячась в мягком пледе, Феликс опустился на стул. Джисон придвинул себе другой и сел напротив. Подхватил за щиколотки ноги Феликса, устроил у себя на коленях и продолжил растирание, разминая маленькие розовые пятки. Тепло и покалывающее электричество чужих прикосновений снимали тревогу и страхи как по волшебству. Феликс разомлел, перестав дрожать, несмотря на то, что впервые в своей взрослой жизни так откровенно доверялся другому человеку именно физически — будучи голым и позволяя себя трогать. — Убит человек, а ты говоришь о работе… Отвернувшись, Феликс задумчиво уставился на танцующие снежные хлопья, медленно кружащиеся за окном. Начинающийся снегопад понемногу набирал силу. К вечеру заметет так, что даже от смерти не останется следа. — А ты о Хёнджине, — усмехнулся Джисон. Ленивое тихое утро сочельника уже напрочь испорчено и восстановлению не подлежит. Еще немного посидеть здесь перед тем, как идти разруливать проблемы, разгребать очередное дерьмо… Хан вздохнул. — Как вы познакомились? Феликс не смотрел в лицо управляющего, но ощущал тяжелый требовательный взгляд, которым Хан буквально сверлил его. О том, чтобы выдать правду, и речи не шло. — На прогулке. Он выгуливал пса, тот чуть не набросился на меня. Это вышло случайно. Хан хмыкнул. Сделал вид, что верит, ведь это вполне могло быть правдой, если бы не одно но. Хёнджин всегда ходил один. Никто кроме его чертовой собаки не мог к нему приблизиться, не говоря о том, чтобы делать что-то подобное с его одобрения. Знать — люди особого склада. Не ищут компании, не вливаются в коллектив, не ходят парами. Они сияют в одиночестве, слишком гордые, чтобы снизойти до простых человеческих чувств. И даже создавая семьи, живут в разных концах своих огромных домов, соблюдая дистанцию с родными и близкими, с любовниками и фаворитами. В постели с таким человеком всегда ощущаешь себя вторым сортом, если не хуже. А любить они способны лишь равных себе. Джисон слишком хорошо это знал и потому смотрел с жалостью на очередного глупого мотылька летящего на огонь. Быть может, он видел в нем себя… — Ты сообщишь в полицию? — Феликс наконец повернулся к Хану. — Или… Джисон лишь отрицательно покачал головой. — Твое дело маленькое — сиди, помалкивай и делай вид, что ничего не случилось. В поместье Мэй никто не станет проводить обыски и нарушать покой уважаемых людей. Что должно случится, чтобы подобное произошло, мне даже на ум не приходит. Я с этим разберусь, всё остальное тебя не касается. — А если я сам пойду в полицию и сообщу обо всем? — Феликс знал ответ, но всё равно не смог промолчать. — Ты очень молод, — тяжело вздохнул Джисон. — Не понимаешь законов реального мира. Ты умрешь раньше, чем сможешь причинить хоть какой-то вред хозяевам жизни, перед которыми ты не более чем букашка. — Он сказал это так спокойно, что от ровного тона его голоса, полного обыденной легкости, у Феликса внутри всё похолодело. Так звучит правда. Ничем не прикрытая, безысходная. — Сегодня у тебя выходной. Завтра зайди ко мне перед работой. Получишь либо новую должность, либо расчет. Решай сам. Захочешь уйти, препятствовать не стану, рекомендации дам самые лучшие. Но только попробуй открыть рот о том, что видел в этом доме, и твое маленькое тощее тельце никто не найдет. — Минги тоже не найдут? — спустя несколько минут тягостного молчания произнес Феликс. Хан не ответил, но это и не требовалось. К тому моменту Феликс и сам понял, в какой жуткой ситуации оказался. И поделать с этим он ничего не мог.***
Ночь того страшного дня Феликс провел без сна. Он заперся в своей комнате, казавшейся ему теперь тесным душным склепом, глухим убежищем, за стенами которого бродят зловещие тени. Уснуть не получалось и он беспрестанно думал о том, что делать дальше. Случившееся однозначно разделило его жизнь на до и после. Жить с таким грузом, в страхе и сомнениях будет нелегко, Феликс это прекрасно понимал. Мысли о том, чтобы поступить по совести и пойти в полицию не оставляли его ни на минуту. Да, он хорошо расслышал слова Хана о том, что за его собственную шкуру никто не даст ни гроша, и скорее всего, своими поисками справедливости он лишь навлечет беду не только на себя, но и на своих поручителей — семью Бан. Крис, устроивший его в особняк, ни сном, ни духом о случившемся. Несложно представить, какой шок его ждет, когда всё откроется, а Феликс окажется либо причиной скандала в благородном семействе, либо пропавшим без вести. Как самоубийца не может расстаться с жизнью из страха за близких, так и Феликс не желал собственной смертью наносить незаживающую рану любящим его людям. Но самое дикое во всём этом мысленном ворохе было то, что единственное настырно зудящее беспокойство, засевшее в мозгу тупой занозой, было лишь о Хёнджине. Если бы Феликс увидел его живым и невредимым… Если бы знал, что с ним всё хорошо… Не в силах уснуть на измятой постели, Феликс резко вскочил и прошелся по комнате. Приблизился к окну, за которым слабо освещенный тусклыми огнями ночных фонарей застыл безмолвный снежный лес. Поместье Мэй — страшное место. Со своими законами, полное тайн и опасностей. Люди умирают здесь. Нужно хорошо знать правила игры, чтобы не вылететь в первом же раунде. Бежать отсюда — самый лучший выход, самый разумный и безопасный… Феликс много думал той ночью. Его бедное сердце обливалось кровью от жалости к Минги, страха за Хёнджина и сожаления о собственных самых первых, самых чистых чувствах. Он должен справиться с ними. Зарубить на корню, уничтожить, чтобы просто сохранить свою жизнь и рассудок. К утру он принял взвешенное решение покинуть поместье. Пусть Крис разочаруется, пусть всё это летит к чертям, оставаться в подобном месте он не станет. Нет, нет и еще раз нет. Ни за что, ни за какие… …Сердце замерло и взорвалось, едва лишь Феликс свернул в тихий коридор ведущий от лифта к оранжерее... Утром следующего дня он, как и договаривались, шел к Джисону перед сменой, чтобы сообщить о своем решении уйти. Работать на старика, забившего до смерти молодого красивого парня просто из своих садистских наклонностей и зависти к чужому здоровому телу, Феликс не хотел. Не чувствовал, что ему это в принципе по силам — задавить в себе презрение и улыбаться как ни в чем не бывало, отлично зная, что скрывается за маской притворного приличия богатых уважаемых людей. Ему оставалось пройти мимо зимнего сада, где он так часто прятался, наблюдая за своим личным ангелом из плоти и крови, возле лифта свернуть направо и идти до самого конца западного крыла прямиком в рабочий кабинет Джисона, совмещенный с картотекой на всех сотрудников. Но судьба распорядилась иначе. После взрыва всегда наступает оглушительная тишина. Феликсу показалось, его бедное сердце лопнуло, так сильно заболело в груди от одного только взгляда. У выхода из оранжереи в тени остролистной вашингтонии стоял высокий темноволосый мужчина с бледным лицом и прозрачными глазами… Как там говорят? Практика всегда имеет математику? Что ж. Это верно. Феликс всю ночь думал, строил планы, плакал и нервничал в поисках верного решения, от которого, скорее всего, будет зависеть его дальнейшая жизнь. Но все эти метания и слезы оказались разом перечеркнуты в тот момент, когда Хёнджин шагнул к нему, схватил за руку и дернул на себя, грубо увлекая вглубь пышно цветущего сада под стеклянным куполом посреди бесконечной зимы. Вот Феликс только что шел по коридору, а вот исчез в тропических дебрях, словно его и не было. Влажный душный воздух наполнялся приторной сладостью едва распустившейся розовой азалии, чьи непролазные кусты разрослись у небольшого искусственного водоема с импровизированным водопадом в самом центре оранжереи. Под мерное журчание воды тут можно было поговорить, не опасаясь лишних глаз. Не спавший всю ночь, разбитый морально и физически, Феликс почти бежал за тащившим его силком Хёнджином, ощущая, как тесно легким в клетке ребер, словно сама душа желает вырваться и воспарить от такого сильного, такого глупого, простого человеческого счастья. Джисон не обманул — с Хёнджином ничего не случилось. Он был жив, здоров и сжимал запястье Феликса так цепко, до легкой боли, что, возможно, на коже останутся легкие синяки. Хорошо бы, если б остались… Феликс носил бы их на себе как золотые браслеты, прекрасные оковы, символы принадлежности, рабские украшения восхитительного безумства… Хёнджин остановился, резко разворачиваясь, и Феликс по инерции налетел на него, столкнулся, фактически оказавшись в его объятиях. Они оба замерли, не двигаясь с места. Феликс не спешил отходить, а Хёнджин не отталкивал. Лишь смотрел сверху вниз на усталое веснушчатое лицо со следами бессонной ночи — заломами теней под глазами, меж бровей, в уголках рта. Я боялся, с тобой что-то случилось… Эта мысль разделенная на двоих повисла в воздухе незримым напряжением, внезапно лопнувшим, как мыльный пузырь при первом же взгляде глаза в глаза. Бледное лицо Хёнджина казалось непроницаемой маской, но влажный блеск глаз всё же выдал его. И Феликс смог прочесть чужие чувства, запертые на сто замков глубоко внутри. Как искра, попадая в сухую траву жарким днем середины лета, приводит к бушующему лесному пожару, так надежда, вспыхнув однажды, порабощает человека. Дай ему нить, и он пойдет сквозь лабиринт, не взирая на ужас и тьму, своих личных минотавров, притаившихся за каждым поворотом. Тому, кто горит надежой, ничего не страшно. И в этом весь ужас… Если бы Феликс не встретился с Хёнджином тем утром… Если бы нашел в себе силы уйти… Любовь, как и история, сослагательного наклонения не терпит. Выбор сделан за нас, а мы лишь покорные пешки судьбы. — Сильно испугался? Хёнджин слегка наклонил голову, его полные упругие губы двигались, пока он говорил, но Феликс как будто не слышал. Нырнул с головой и ушел на глубину, где все звуки мертвы, и сама жизнь, казалось, замирает. Хёнджин нашел его специально? Ждал тут с утра? Зачем? Переживает? Нельзя… Категорически нельзя позволять подобным мыслям укореняться в голове. Вчерашнего вполне хватило. Ведь Хёнджин, по сути, спас его. Застань Феликса Ким над хладным трупом у ручья, убрал бы свидетеля, и дело с концом. Феликс, как мог, гнал от себя эти мысли. Страшные. Нелепые. Липкие, желанные, как самый восхитительный соблазн. Хёнджину не всё равно. Не может быть. Но вдруг может. Вдруг это правда? — Феликс? — прохладная ладонь Хёнджина коснулась пылающей смуглой щеки. От этого невесомого прикосновения Феликс резко вынырнул из пучины собственных мыслей, услышав наконец, что ему говорят. — Вчера. Ты сильно испугался? — До сих пор в ужасе, — звук собственного голоса как всегда в особо напряженные моменты смущал и был неузнаваем. Феликс слабо улыбнулся, инстинктивно склоняясь к ладони Хёнджина, желая потереться о нее щекой. — Подобное случилось тут не впервые, — Хёнджин убрал руку. Спрятал за спину, словно удерживая себя самого от необдуманных лишних действий. Отступил на шаг, намеренно дистанцируясь. Феликс дернулся было за ним, но в последний момент остановился. — Этот дом не место для тебя. Будет лучше, если ты покинешь его как можно скорее. Лед в голосе — это то, что Хёнджину давалось слишком легко. Безразличный и прекрасный, он звучал устало, отрешенно и мог бы обмануть кого угодно, даже себя самого. — Джисон вчера сказал: хозяева жизни творят, что вздумается и никто им не указ, — Феликс невольно сжал кулаки. — Но если полиция найдет тело? Если родственники будут искать? Разве можно так легко скрыть убийство? Хёнджин мог бы рассмеяться ему в лицо. Подобная наивность даже в столь юном возрасте просто нелепа. Но смеяться отчего-то совсем не хотелось. Необъяснимая злость нарастала в душе — следствие бессилия, предвестие отчаяния. Этот мальчик дурак, и если бы Хёнджин мог, то заставил бы Феликса уехать прямо сейчас. — Думаешь, там один такой труп? — Хёнджин наклонился, приближая свое лицо к лицу Феликса так, что их дыхание слилось. — Твой будет там же, если не уяснишь одну вещь — купить можно всех. Полицию, суды, общественность. — Меня купить нельзя, — внутри всё переворачивалось от жгучего чувства несправедливости. Феликс с трудом говорил. — Стало быть не всех. Ты ошибаешься. — Просто твоя цена не деньги… Взгляд Хёнджина блуждал по лицу Феликса изучающе-откровенно, пока не остановился на дрожащих в гневе губах. Искусанные, они болезненно опухли после тревожной ночи длительных раздумий. Когда-то давно, в безбашенной юности Хёнджин был эмоциональным и открытым. Не скрывал своих чувств, постоянно получая выговор от матушки о том, что человек его положения не должен вести себя как восторженный дикарь — смеяться от души, плакать навзрыд, затевать драки и… безоглядно целоваться на виду у всех даже с тем, кто очень сильно нравится… Ее сын подросток был настоящей головной болью, проблемой, скандалом, вызовом. Но она любила его всей душой, несмотря ни на что… Повзрослев, Хёнджин так и не смог до конца обуздать свою порывистую натуру. Но возненавидел, как причину всех своих бед, а потому научился скрывать. Безразличие ему легко удавалось сыграть. Окружающие крайне редко могли понять его истинные чувства. Феликс же всё понял. Хёнджин наклонялся слишком близко, смотрел слишком пристально. Его сладкое дыхание ритмично прерывалось, ресницы дрожали, а уголки глаз покраснели и увлажнились, из-за чего взгляд становился будто подернутый мутной дымкой. Невозможно… Феликс боялся думать об этом, но всё же мечтал. Хёнджину не всё равно… ему не безразлично… — Если всё так плохо, почему же ты здесь? С этими людьми? — прошептал он едва слышно. — Разве ты… — Я такой же, — Хёнджин медленно отодвинулся, выпрямляясь. Он смог улыбнуться, изломанной, безумной улыбкой, думая, что выглядит пугающе, чем только подтвердит свои слова. Но в огромных чистых глазах неотрывно наблюдавшего за ним Феликса зрачки мгновенно расширились от восхищения. — Тут мне самое место. А тебе находиться в этом доме, как минимум, небезопасно. Поверь, Ким знает, что ты его видел. — Я сказал об этом Хану, — пожал плечами Феликс. — То что знают двое, знают все. Они оба замолчали. Стоять в тишине, наслаждаясь присутствием другого человека… Феликс воспринимал это как должное, Хёнджин же был в смятении. Он знал так мало людей, с которыми ему по-настоящему нравилось молчать. Одной из таких была его несчастная больная мать. — Послушай моего совета: уезжай, — Хёнджин буквально заставил себя нарушить эту вязкую словно сироп тишину, хотя ему хотелось закрыть глаза и раствориться в ней как в облаке сахарной ваты. Его всегда холодные ладони вспотели как у пубертатного подростка. Но он списал это на повышенную влажность в оранжерее. — Я выйду первым. Не иди за мной. Подожди немного, потом выходи. Бросив последний взгляд на Феликса, словно пытаясь его мысленно сфотографировать напоследок, сохранить вот таким — усталым, заплаканным, милым, — Хёнджин резко развернулся и ушел, не попрощавшись. Размеренным шагом, держа спину ровно, как и всегда. Когда Феликс шел сюда, то был морально подавлен, напуган до паники. Тревога снедала его изнутри. Хёнджин одним своим присутствием разрушил все выстроенные за ночь воздушные замки ужасных иллюзий. Если есть хоть малейший шанс, что ангел способен снизойти до ничтожного, слабого человека, значит всё не зря. Как быстро бесцельное существование наполняется смыслом, стоит только влюбиться как последний идиот. Феликс остался стоять, задыхаясь от медового аромата азалии, а в груди как на выжженном пустыре после ядерного взрыва пробивались упорные ростки всепобеждающей надежды. Ужасного по своей силе чувства, способного рушить неприступные стены чужого безразличия и питающего любовь как неприметный ручеек огромный океан. Чуть позже, идя по коридору к кабинету управляющего, Феликс уже не мог унять свое бешено бьющееся сердце. Хёнджин спас его, пытался предостеречь, отправить прочь из этого дома, чтобы уберечь от опасности. Это не то, что делают люди, когда им наплевать. От одной только мысли об этом хотелось кричать, радостно взрываясь дикими воплями. Или петь, мурашечно-нежно пуская по венам тоску о несбыточном. Когда Джисон увидел его горящие безумным пламенем глаза, то невольно ощутил дежавю. Уж больно сильно это напомнило ему яркий свет надежды на взаимность. — Закрой дверь и присядь, — Хан жестом указал на стул у рабочего стола. Не поднимая головы, он что-то быстро печатал на клавиатуре ноутбука. Феликс молча кивнул, прошел в небольшой, заставленный железными шкафами кабинет, который посещал в первый день своего приезда. В одном из ящиков картотеки с гравировкой 이 хранились оригиналы его документов, так же как и прочих работников, носящих одну из самых распространенных фамилий в Корее. Глядя на неприметный серый ящик, Феликс невольно стиснул зубы, полный решимости остаться несмотря ни на что. Пусть это и потребует от него мужества, но слабым никогда не войти в царство любви, законы в этом царстве суровы и низменны… — Как спалось? — холодный взгляд Джисона острый, словно лезвие. Некогда распускать сопли. Работа не ждет. — Я не спал, — сложив руки на коленях, Феликс сидел прямо, в позе прилежного ученика. Пока он говорил, его голос набирал силу, становясь глубоким и спокойным. — Это нервное, но это пройдет. Я принимаю успокоительное. Мое душевное состояние не отразится на работе. Хан задумчиво смотрел на словно повзрослевшего за прошедшую ночь парня. Свои доверенные люди всегда нужны в любом коллективе, неважно маленьком или огромном. Джисон, как паук, опутал этот дом незримой паутиной различных связей, основанных на людских пороках, слабостях и вечной жажде денег. Дергая за ниточки, искусно манипулировал, добиваясь нужных ему результатов всегда и во всём. Ответственный, расчетливый и умный человек при старике ему был необходим, но он никогда бы не подумал, что в конечном итоге им станет кто-то вроде Феликса — наивного с виду мальчика со стальным стержнем внутри. — Должность старшего медбрата при господине Ли Дохёне повысит твою ставку вдвое, — сканируя Феликса своим фирменным взглядом произнес Джисон. — Автоматически твои обязанности расширяются до постоянного наблюдения за стариком. Естественно, при моем руководстве. Все сферы его жизни нужно контролировать, чтобы случившееся вчера больше не повторялось. Подбирать ему мальчиков я буду сам. А следить за их сохранностью и удовлетворением старого ублюдка придется тебе. Медики не брезгливы. Или, быть может, я неправ? — Не брезгливы, — эхом повторил Феликс. Джисона многие боялись в поместье, но Феликс почти сразу по непонятной ему самому причине проникся к всегда серьезному, хваткому мажордому. Сработаться при желании можно хоть с чертом, а Хан всего лишь человек. — Значит, ты принял решение остаться… Джисон не спрашивал, а утверждал. Задумчиво, с едва уловимой ноткой грусти в голосе. Он не знал об истинных причинах Феликса держаться в этом доме, но догадывался. Везде, где всплывает имя Хёнджина, начинается хаос. Люди идут против собственной природы и совести, выворачивают душу, гибнут, бездумно бросаясь в костер безответного чувства. Оформляя Феликсу новый договор, Хан чувствовал себя дьяволом, получающим подпись кровью вместе с очередной человеческой душой.***
Грандиозный новогодний прием в поместье Мэй был анонсирован еще в начале декабря. На официальную часть съехалось столько прессы, что можно было легко ослепнуть от бесконечных вспышек фотокамер. Начиная с сочельника Феликс плохо спал. От одного вида Ли Дохёна, вальяжно улыбающегося, как будто ничего не произошло, к горлу подкатывала тошнота. Тут требовались не столько успокоительные, сколько противорвотное. Но Феликс терпел как мог. Его старик не трогал по той простой причине, что такие тщедушные парни ему были абсолютно не интересны. Предпраздничные дни прошли как в тумане. Работы было много, и Феликс старался уйти в нее с головой. Он дважды видел Хёнджина, но лишь издалека. Они не пересекались и не разговаривали. Только оставаясь один в своей комнате после долгого трудового дня, Феликс предавался бесплотным мечтам, в которых Хёнджин не сдерживал себя и целовал его посреди зеленого буйства природы. Их утренний разговор в оранжерее теперь хранился на пленке воспоминаний идущей по кругу короткометражкой… Там не один труп… твой будет там же… Сильно испугался?.. От целого спектра сильнейших эмоций от ужаса до восторга, от отчаяния до сладкого томления Феликс сходил с ума. То плакал, то мечтал. Засыпая тревожным сном, полным жутких кровавых теней, просыпался со стоном наслаждения, мучимый утренним стояком, изнывающий от доселе неведомой слабости, восхитительно-желанной… Круглая гостиная первого этажа, где всегда устанавливали рождественскую ель, отличалась весьма своеобразной планировкой. Огромный зал, окруженный мраморными лестницами, как диковинный портал пронзал все этажи особняка и заканчивался прозрачным куполом спроектированным по типу зонта — тонкие стальные опоры, подобно спицам, сходились к центру, удерживая нарезанные треугольниками стекла. Пока внизу шло пышное празднество в ослепительном сиянии новогодних огней, на уровнях второго и третьего этажа любопытствующая чернь могла прикоснуться к прекрасному, понаблюдать из своих темных углов, как с трибун Колизея, за развлечениями элиты. Люди сбивались в кучи у каменных перил, словно чайки на скалах. Все глазели вниз, выискивая богачей и знаменитостей, известных айдолов, политиков, актрис. Хоть Джисон и стращал увольнением тех, кто вздумает под шумок снимать своих кумиров на телефон, но всё же такие отчаянные смельчаки находились. Веселье и смех разливались по всем уровням от помпезного зала до неприметных пролетов под самой крышей. Старший господин Ли был внизу со своим сыном. Ему выделили сопровождение, но присутствие Феликса не являлось обязательным. Без внешних раздражителей в лице красивых крепких молодых людей, отвечающих критериям привлекательности старика, тот вел себя тише воды, ниже травы. После выплеска агрессии у всех зависимых садистов и адреналинщиков случаются откаты в рефлексию и самоуничижение. Но голод всегда возвращается, а минотавр не виноват, что хочет есть… Феликс безумно устал, однако идти в свою комнату, как в одиночную камеру в полупустых корпусах для персонала не хотелось абсолютно. Тишина в последние дни стала ему невыносима. Одиночество ощущалось острее чем когда-либо, и сердце сжималось при мысли о том, что вечный заводила Минги сейчас точно затащил бы его в самую гущу веселья, заставил пить и танцевать прямо как веселая компашка молоденьких горничных на втором ярусе. Феликс смотрел на них с высоты, стоя в полумраке у стальных опор стеклянного купола на третьем уровне. Здесь почти никого не было, только редкие рабочие приходили проверять таймеры генераторов искусственного снега. Те должны сработать за несколько минут до полуночи во время выступления очень знаменитой специально приглашенной певицы, на переговоры с которой Хан убил добрую половину своих нервных клеток. Младший господин ее фанат, с юности обожал ее творчество и знаком с ней лично. — Тебе отсюда видно хоть что-то? — фыркнул высокий здоровый детина в синем комбинезоне. Один из рабочих, отвечавших за генераторы. — Шел бы вниз что ли, вон девчонки уже напились. Широко улыбаясь, он кивнул на взрывающуюся хохотом веселую стайку девушек этажом ниже. — Мне тут нормально… — Феликс слабо улыбнулся в ответ. — Ну как знаешь, — широким шагом парень двинулся к выходу на лестницу. — Генераторы достаточно сильно шумят, не пугайся, когда они включатся. Феликс остался один. Меньше чем через пятнадцать минут старый год, полный событий, останется в прошлом и наступит новый. Время всё обнулит, позволит начать с чистого листа. Раньше Феликс в это верил. Теперь уже нет. Далеко внизу яркие огни затухали, погружая громадный зал в таинственный полумрак. Вечерние наряды дам тускло поблескивали погасшими звездами, а их бриллианты вульгарно пылали сверхновыми. Медленно, словно поступь неотвратимой ночи, поместье затопила тишина. Проникла, просочилась подобно туману, черным бархатным дымом окутавшим всё вокруг. Утихли смех и разговоры, только шорох сверкающих платьев постепенно растворялся в молчании. Яркий луч выхватил высокую стройную фигуру в толпе — молодая женщина в длинном черном платье, фарфорово-бледная, с копной роскошных каштановых волос, перехваченных шелковой лентой, двинулась на середину зала, и в такт ее шагам гулко вступили ударные, эхом отдаваясь от стен. А после легко и тихо заплакала виолончель. 𝓐𝓵𝓵 𝓶𝔂 𝓯𝓻𝓲𝓮𝓷𝓭𝓼 𝓽𝓮𝓵𝓵 𝓶𝓮 𝓘 𝓼𝓱𝓸𝓾𝓵𝓭 𝓶𝓸𝓿𝓮 𝓸𝓷 Мурашки рванули по рукам и резко захотелось плакать. Музыка полилась отовсюду, набирая силу. Волшебный, тягучий, низкий голос пробирался под кожу, вскрывая без ножа. Феликс слышал эту песню, она давно покорила все чарты, а исполнительница, будто случайно оказавшаяся среди толпы, буквально ослепляла своим присутствием, будучи в жизни даже прекраснее чем на экране… Она остановилась в центре зала, в круге света посреди мерцающей черноты и пела красиво и мрачно о невыносимой любви. 𝓛𝓸𝓿𝓲𝓷𝓰 𝔂𝓸𝓾 𝓯𝓸𝓻𝓮𝓿𝓮𝓻, 𝓬𝓪𝓷'𝓽 𝓫𝓮 𝔀𝓻𝓸𝓷𝓰 Феликс не знал, что эта мелодия безумно нравилась Минхо. Младший господин Ли глубоко в своем сердце посвящал ее единственному человеку, с которым познал самую страшную, темную сторону любви — ревность. 𝓐𝓷𝓭 𝓽𝓱𝓮𝓻𝓮'𝓼 𝓷𝓸 𝓻𝓮𝓶𝓮𝓭𝔂 𝓕𝓸𝓻 𝓶𝓮𝓶𝓸𝓻𝔂 𝓸𝓯 𝓯𝓪𝓬𝓮𝓼 𝓛𝓲𝓴𝓮 𝓪 𝓶𝓮𝓵𝓸𝓭𝔂 𝓘𝓽 𝔀𝓸𝓷'𝓽 𝓵𝓮𝓪𝓿𝓮 𝓶𝔂 𝓱𝓮𝓪𝓭 Оркестр оглушительно грянул на припеве, и высоко под стеклянной крышей хлопнули, включаясь, снежные генераторы. 𝓔𝓿𝓮𝓻𝔂 𝓽𝓲𝓶𝓮 𝓘 𝓬𝓵𝓸𝓼𝓮 𝓶𝔂 𝓮𝔂𝓮𝓼 𝓘𝓽'𝓼 𝓵𝓲𝓴𝓮 𝓪 𝓭𝓪𝓻𝓴 𝓹𝓪𝓻𝓪𝓭𝓲𝓼𝓮 От усталости и душевной боли Феликс едва стоял на ногах. Хорошо, что здесь на самом верху никого и можно не думать о том, что подумают люди. Облокотившись на массивную стальную опору крыши, он смотрел на кружащиеся в воздухе хлопья искусственного снега, осыпавшего гостей далеко внизу, и ему казалось, будто мир расплывается, мутнеет в сияющей дымке звездного света. 𝓘'𝓶 𝓼𝓬𝓪𝓻𝓮𝓭, 𝓽𝓱𝓪𝓽 𝔂𝓸𝓾 𝔀𝓸𝓷'𝓽 𝓫𝓮 𝔀𝓪𝓲𝓽𝓲𝓷𝓰 𝓞𝓷 𝓽𝓱𝓮 𝓸𝓽𝓱𝓮𝓻 𝓼𝓲𝓭𝓮… Если бы ты ждал меня, даже там, на другой стороне, я бы пришел. Оставил бы всё, что мне дорого. Потому что всем, что я когда-либо желал, стал бы ты. Тяжелые веки сами опустились, прикрыв пылающие глаза. Феликс так мало спал в последние дни, что убаюканный волшебной музыкой, завороженный танцем сверкающих снежинок, перестал отличать сон от реальности. Отяжелевшее тело расслабилось, а сердце умывалось слезами, рожденными музыкой, отзывающейся в душе. С каждым вдохом в легкие проникал удушливый цветочный аромат, постепенно заполняя, отравляя сладким ядом. Теперь во сне и наяву Феликса преследовали запахи и звуки, пляшущие тени и вечное присутствие того, о ком он так откровенно, так жадно мечтал… Пусть это будет только сном, он согласен и на это… Хёнджин бесшумно шагнул на площадку третьего уровня, неотрывно глядя на неприметную фигуру худого невысокого парня у дальней стены. Феликс привалился к опорной балке плечом и казался измученным, на грани обморока. Так оно на самом деле и было. Что творится в душе глупого мальчишки, он отлично понимал. Чувства Феликса слишком очевидны. Лишь самого себя Хёнджин понять не мог. Зачем он бродит темными пустыми коридорами этого проклятого дома, высматривая своего малыша-сталкера, как тщеславный дурак, жаждущий снова ощутить взгляд ореховых глаз, горящих неподдельным восхищением. 𝓘 𝓭𝓸𝓷'𝓽 𝔀𝓪𝓷𝓽 𝓽𝓸 𝔀𝓪𝓴𝓮 𝓾𝓹 𝓯𝓻𝓸𝓶 𝓽𝓱𝓲𝓼 𝓽𝓸𝓷𝓲𝓰𝓱𝓽 𝓣𝓱𝓮𝓻𝓮'𝓼 𝓷𝓸 𝓻𝓮𝓵𝓲𝓮𝓯, 𝓘 𝓼𝓮𝓮 𝔂𝓸𝓾 𝓲𝓷 𝓶𝔂 𝓼𝓵𝓮𝓮𝓹 Порванные волшебной музыкой струны истерзанного сердца лопнули. Феликс почти провалился в прекрасный сон, в котором его ангел был рядом, приближался, материализуясь из темноты. Он медленно начал сползать по стене, заваливаясь на бок, но упасть ему не дали чьи-то сильные руки. Хёнджин поймал его в последний момент, когда Феликс уже не мог стоять на ногах… Это не могло быть реальностью, это совершенно точно сновидение. Под невесомым снежным роем, утопая в музыке, они обнимались вдвоем, прижавшись друг к другу, закрыв глаза, но оттого лишь четче видя душами. Хёнджин так сильно сдавил Феликса в объятиях, фактически держал в руках, отрывая от пола, как безвольную куклу или ребенка. Не сдержавшись, зарылся носом в мягкие светлые волосы, задыхаясь, впитывал теплый аромат чистоты. Феликс мгновенно разомлел от ощущения силы чужого желания. Его руки сами потянулись к шее Хёнджина, он обнял его, повис на нем, камнем утягивая на дно. Не открывая глаз, Феликс льнул к нему, отчаянно цепляясь так, словно тот мог исчезнуть, раствориться в иллюзорном тумане новогодней ночи. Уткнувшись горячим лбом в подбородок Хёнджина, Феликс едва слышно произнес: — Поцелуй меня… Хёнджин вздрогнул, наклонился к уху Феликса, обжигая дыханием, коснулся губами чувствительной мочки: — Если я это сделаю, мы оба умрем… Это жуткое пророчество испугало бы кого угодно, но только не Феликса. Распахнув глаза, он столкнулся с реальностью, в которой объятия Хёнджина были сильнее смерти. Феликс сам нашел его губы, жадно прильнул, неумело, задыхаясь от внезапной головокружительной невозможности дышать и… потерял себя. Хёнджин сорвался, прижал его к стене, так, словно хотел впечатать, раздавить всем телом, выбить крики, вытащить душу. И поцеловал невыносимо сладко. Влажно. Глубоко. Целуясь впервые в жизни, Феликс не понимал, почему от мокрых ласк чужих губ и языка у него внутри всё мгновенно вскипело, расплавилось, потекло, буквально физически. Он захлебнулся слюной, а внизу из члена начала выделяться смазка. Не контролируя себя, он застонал, чем вызвал бешеный отклик у своего ненасытного партнера. Хёнджин целовал его, словно желая напиться его стонами и дрожью, забываясь, теряя разум, погружаясь в эмоции целиком…***
