Часть 7
9 апреля 2025 г., 20:48
***
Ноябрь не самый комфортный месяц, особенно для тех, кто не выносит крайностей и во всем привык придерживаться золотой середины. Капризы погоды таких людей раздражают, а суровость климата и вовсе способствует депрессии. Им бы жить где-нибудь на солнечном побережье, под томный шепот океана на закате наслаждаться соленым бризом, теплым, как парное молоко… Крис не фанат бесцельных парковых прогулок бок о бок с Бог знает как одетым плебсом. Он презирает уродство в любом его проявлении и в повседневной жизни старается окружать себя лишь красотой. Не осквернять подошв уличной пылью, тем более учитывая его страсть к итальянской обуви, мягкостью и удобством обязанной тому, что полностью изготовлена из натуральной телячьей кожи. И да, даже подошвы. В том и фокус. Слишком нежная для асфальта и брусчатки, эта обувь предназначена для красных дорожек и мраморных ступеней. Для люксовых авто и шикарных особняков. Но нет правил без исключений. В иные дни, когда на небе ни облачка, солнце лениво ползет к горизонту, а кристально-чистый воздух наполнен винными ароматами поздней осени, даже таким придирчивым натурам, как Крис, хочется бродить исхоженными тропами среди обнаженных деревьев и опавшей листвы. Не запахивая длинное кашемировое пальто, он стоит на высоком крыльце главного корпуса больницы и смотрит, как причудливо мерцают солнечные блики, словно зовут с собой, насмешливо перемигиваясь. Вдохнув полной грудью пьянящей чистоты, Крис спускается по лестнице, достает на ходу перчатки, раздумывает, надевать или нет. На улице тепло и сухо, и хоть дыхание неумолимо приближающейся зимы уже разлито в воздухе, но лишь приятно щекочет ноздри терпким холодком мятной конфеты. Прогулочным шагом, вальяжно, не торопясь, Крис идет по широкой подъездной аллее к парковке, где его ждет машина. Блестящий черный майбах, скромно стоит на отдельном парковочном месте так же, как и всегда. Крис еще только подходит, прикидывая, как ему лучше обойти парк, а из автомобиля уже прытко выскакивает его личный водитель — молодой, привлекательный, даже слишком. Улыбчивый зеленоглазый сосунок, которого Крис по доброте душевной взял на работу полгода назад и за всё это время ни разу об этом не пожалел. Парень оказался на редкость услужливым. Отлично работал ртом, когда надо, и был нем как рыба, когда его не спрашивали. — Добрый вечер, господин Бан. Некоторые люди способны своими улыбками заражать других. Дарить свет и тепло одним лишь присутствием. Их открытые чистые лица дышат юностью, к ним еще не приросла маска брезгливости или равнодушия, как маркер опыта и разбитых надежд. — Я немного пройдусь, Брэд, — Крис мягко улыбается в ответ на щенячий влажный взгляд распутных глаз. — Жди меня у выхода из парка. Брэд молча кланяется, чуть ниже, чем положено, демонстрируя крутой прогиб поясницы, отчего форменные брюки на упругой заднице недвусмысленно натягиваются. Крис лишь усмехается на эти неуклюжие попытки флирта. Зеленоглазые люди все хоть чуть-чуть, но ведьмы. Так и норовят приворожить. Этому молодому развратнику конечно невдомек, что его влиятельный работодатель давно не поддается колдовским чарам. Крис — инквизитор, собственноручно подпаливший десятки костров, на которых бесследно сгорели его увлечения разной степени серьезности. Среди вереницы лиц он запомнил не так уж и много. Все эти сменяемые мальчики в какой-то момент слились в неясный образ, пустой, неосязаемый, зыбкий. Но один, некогда тоже ослепительно улыбающийся малыш всё же остался отголоском прошлого, ноющей раной в сердце. Крис держит Феликса в стационаре и не навещает, словно боясь столкнуться с пустотой во взгляде человека погасшего, растерявшего весь внутренний свет. Это зрелище столь же отвратительно, сколь и печально. И наблюдать его нет ни малейшего желания. За тяжелыми коваными воротами на главной дороге к клинике начинается лесопарковая зона — больше сотни гектар в тихом предгорье Понхвасан. Из-за близости крупнейшей психиатрической лечебницы в стране и старого кладбища Ману не шибко популярное место для прогулок, а потому безлюдное, за исключением национальных праздников и дней поминовения. Здесь тихо. Наедине с природой можно спокойно бродить по петляющим дорожкам, потеряться под сенью раскидистых крон и найти то, что совсем не ожидаешь. Мягко ступая по шуршащему гравию, высокий широкоплечий мужчина в длинном пальто идет в одиночестве, всё больше углубляясь в парк. Тени деревьев режут белый солнечный свет, ложатся под ноги пешеходной зеброй. Крис неспешно прогуливается в задумчивости, бесцельно сворачивает на багряную кленовую аллею, ведущую прямиком к кладбищу. Если не знать наверняка, не сразу догадаешься, что где-то среди этой безмолвной красоты притаилась смерть. Крис считает это забавным. И даже в какой-то степени идеально правильным. Что вечная тень разложения и тлена всегда где-то рядом, как напоминание о мимолетности, хрупкости жизни. Вдалеке за деревьями мелькают горы. Их склоны уже полностью укрыты снегом, вершины ослепительно горят на солнце. Но тут, в долине, еще шумит, не скованная льдом, бурная горная речушка. Зима придет сюда нескоро. Спустится с гор под покровом одной из глухих безлунных ночей и укутает белым саваном мир до весны. Пройдя аллею почти до середины, Крис замечает темный силуэт у каменных кладбищенских ворот. Редкие посетители навещают могилы своих близких, в этом нет ничего удивительного. Но взгляд цепляется за гибкую фигуру довольно высокого парня. Почти неосознанно, инстинктивно, Крис, неизменный ценитель прекрасного, бегло осматривает приближающегося человека. По залитой закатным солнцем аллее они двое идут навстречу друг другу, с каждым шагом сокращая расстояние. Иные шедевры визуального искусства, которое еще принято называть изобразительным, приковывают наше внимание выверенной гармонией линий, формой, настолько совершенной, что она по умолчанию становится содержанием. Красота всегда выше гения, ибо по факту аксиома. Доказательства ей не нужны. Так же и люди, чья внешность не имеет изъяна, заставляют рассматривать себя, независимо от нашей воли похищают взгляды и сердца. Крис вышел насладиться красотой осеннего парка, подышать чистым горным воздухом. Оторвать его от созерцания природы способен только человек — венец творения. Идущий навстречу юноша кажется Крису смутно знакомым. На вид ему не больше двадцати. Бледное, почти бескровное лицо аристократа, изящная алебастровая шея, руки с прожилками синих вен, длинные музыкальные пальцы с широкими костяшками, угловато-мужские, лишенные хрупкости, но при этом изнеженные. Этот мальчик не знает, что такое физический труд. Он родился богатым, и даже если будет умирать в нищете, не потеряет этой вечной печати достоинства, ошибочно принимаемой многими за гордыню. Неспособность гнуть спину зачастую выражается в безупречной осанке. Юный красавец смотрит на Криса прямым открытым взглядом весьма приметных лисьих глаз. Густые черные волосы обрамляют лицо с высокими скулами. Прямой нос, волевой подбородок, чувственный рот… Крис улыбается, замедляя шаг. Поравнявшись с прекрасным незнакомцем, мужчина демонстративно останавливается и кивает. — Добрый день, Чонин, — протягивает руку, внимательно глядя в лицо напротив. — Такая неожиданная, но приятная встреча. Воспитание, как память поколений, впитанная с молоком матери, это то, что лежит на поверхности. Холодный и прекрасный, как заснеженные вершины гор, юноша едва узнает старшего, но ни один мускул на его лице не двигается, когда он формально кланяется и отвечает на рукопожатие невесомым прикосновением пальцев. — Здравствуйте, господин… — Бан, — Крис улыбается шире. — Я сам тебя с трудом узнал. Ты так сильно вырос. Мы виделись в поместье Мэй. Я близкий друг младшего господина Ли. Бан Кристофер Чан. И даже сейчас Чонин сдерживается. Упоминание того страшного места, и ненавистного человека, причинившего столько боли его семье, не заставляет потерять лицо. Безупречная выдержка. Хваны ею никогда не отличались, но Чонин лишь лицом пошел в их с Хёнджином безумного отца. Характер и нрав он несомненно унаследовал от своей кроткой матери. — Да, — уголки губ едва заметно приподнимаются. Чонин опускает глаза, словно прячась за длинными ресницами от болезненных воспоминаний. — Время всех нас меняет и никого не щадит. От того, как на бледные скулы ложатся острые, будто стрелы, тени от ресниц, лицо Чонина неуловимо смягчается, а Крис почти физически ощущает резкий укол в сердце. Пронзенное насквозь, оно замирает на мгновение. — Как странно слышать подобное от человека твоего возраста, — Крис тихо смеется. — Хоть в прошлую нашу встречу я видел тебя подростком, но всё же узнал. У тебя очень запоминающиеся глаза. — Все так говорят, — Чонин кивает. Вежливость не позволяет ему отвязаться от малознакомого мужчины почти вдвое старше себя и просто уйти. — Ты шел к парковке? Если да, то нам по пути. Мы могли бы пойти вместе. Надеюсь, ты не против моей компании? Чонин поднимает глаза, встречая мягкий, словно бархат, взгляд мужчины. Они почти одного роста, Крис лишь на несколько сантиметров ниже. Его породистое лицо лишено утонченности свойственной знати, но привлекательно тем типом вульгарной красоты, что принято считать чрезмерной. — Не против… Почти синхронно они оба разворачиваются и покидают тенистую аллею, направляясь короткой дорогой к парковке национального кладбища. — Я наверное должен извиниться, — Крис задумчиво изучает точеный профиль идущего рядом Чонина. — Возможно, упоминание мною места нашей последней встречи было неуместным. — Отчего же, — плечи Чонина слегка вздрагивают. — Вы, вероятно, пытались избежать упоминания моего брата и выбрали меньшее из зол. Улыбка трогает губы. Юноша неожиданно широко и искренне улыбается, явно думая о чем-то приятном. Крис внимательно наблюдает, считывает чужие эмоции, не в силах скрыть жадность во взгляде. Когда-то давно в пылу светских споров о внешности даже завистники и злые языки единогласно признавали за Хванами неоспоримое первенство в генетической лотерее, наделившей братьев природной красотой с рождения. Несколько лет назад, будучи проездом в поместье Мэй, Крис случайно познакомился с Чонином и узнал, что этот милый, на тот момент неуклюжий мальчик — младший брат Хёнджина — одного из самых блистательных представителей древнего рода. Разоренного и опального, но оттого не менее знатного. Кровь не вода. Уже тогда было понятно, что младший Хван вырастет красавцем. — Ты прав, — чтобы не затягивать молчаливую паузу, вздыхает Крис. — Тем более, что я догадываюсь о причине твоего нахождения здесь, в этом месте. Теплый солнечный ветер ерошит волосы Чонина, и Крис невольно втягивает носом воздух, улавливая умопомрачительный едва слышный аромат жасминовой нежности. Парень до одури красив и восхитительно невинен. Словно древний вампир, способный учуять сладость крови истинно чистых душ, Крис внутренне корчится от желания рядом с ничего не подозревающим человеком. — Национальное кладбище Ману — старейшее в Сеуле, — спокойно произносит Чонин. — Большинство известных фамилий имеют тут родовые склепы. Тут вся моя семья. Почему я здесь — ни разу не секрет. Но поспешу вас успокоить. Эта тема не запретна для меня. Я в достаточной степени владею собой, чтобы обсуждать что угодно. — Твоя фамилия одна из самых знатных в стране… Крис невольно прикусывает губу, не зная, что сказать. Чонин — последний представитель рода. Такой молодой, он уже сирота и может навестить семью лишь в подобном месте. На кладбище. Белый нефритовый склеп Хванов, третий на императорской аллее, соседствует с усыпальницами властителей государства. — Я давно сменил ее, — мягко улыбается юноша. Откинув волосы со лба, Чонин бросает короткий взгляд на Криса. — Взял фамилию матери. Ян. Не такую известную и громкую. Но шумиха мне в будущем абсолютно ни к чему, если я хочу состояться в профессии. Крис смутно помнит, что встретил Чонина как раз в период каникул, когда тот, будучи студентом, навещал Хёнджина в поместье. Кажется тогда заходила речь о том, где именно он учился. — Последние пару лет я заведую психиатрической клиникой Святой Марии, что расположена тут за парком, — Крис кивает в сторону оставшейся далеко позади больницы. — Иногда мне кажется, я и сам схожу с ума вместе со своими пациентами, — он смеется, качая головой. — Но медицину я выбрал осознанно. Бизнес моей семьи — фармацевтика. Какую же профессию ты выбрал для себя? Почему именитая фамилия для тебя обуза? Ровно высаженные ряды раскидистых кленов закончились. Крис и Чонин медленно выходят из парка на огромную полупустую парковку у западной стены кладбища, где стоят лишь несколько одиноких автомобилей, один из которых только что подъехавший Майбах Криса. — Не столько обуза, сколько пятно на репутации, — бездонные масляно-черные глаза Чонина так непохожи на прозрачные глаза его несчастного брата. — Семья Хван — в прошлом известные финансисты. Моя мать же из клана военных. Вы навряд ли помните, но я учился на юридическом. А сейчас работаю прокуратуре. Когда расследуешь дела о коррупции в верхах и обличаешь государственных преступников, то просто не имеешь морального права марать мундир даже упоминанием былых скандалов с нечистыми на руку родственниками. Всем известно мое происхождение. Я буду отвечать за него всю свою жизнь. Но детям своим оставлю лишь добрую память и кристально-чистую фамилию. Они останавливаются напротив друг друга, чтобы пожать руки и разойтись. Внезапно, ни с того, ни с сего Крис ощущает порыв ледяного ветра, мурашками пробирающийся под так непредусмотрительно распахнутое пальто прямиком к бешено бьющемуся сердцу. Высокий красивый мальчик с гудроновым лисьим взглядом молча смотрит, не мигая, на мужчину, будто точно знает обо всех скелетах, припрятанных в пыльных шкафах, даже тех, о которых Крис и сам давно забыл. Прокуратура… На миг мелькнувшая в голове картинка этого стройного тела в военной форме не может вытеснить нарастающую тревогу в груди. Всегда расслабленный, уверенный в своей абсолютной безнаказанности Крис немеет от ужаса при одной только мысли о том, что Чонин может узнать… Может уже знать…***
Мокрый дождь со снегом, не прекращаясь, идет всё утро. В просторной столовой стационара за общими столами безликие серые люди едят, опустив головы, уткнувшись в тарелки. Их движения в большинстве своем заторможенны. Среди пациентов много буйных, но сейчас они все ведут себя смирно. Каждому почти сразу после пробуждения уже затолкали в глотку положенную дозу седативных, приправив для верности необходимой порцией угроз, давления или боли. Привычка подчиняться беспрекословно и тупо со временем вырабатывается у всех. За редким исключением. Новичков всегда видно по свежим следам чужой жестокости на перекошенных от ужаса лицах… Феликс спокойно жует безвкусную, разбухшую от воды овсянку и смотрит в одну точку перед собой без малейших эмоций. Сейчас смена Юнхо и, как назло, в пустующую за стенкой палату вчера заехал очередной беспокойный пациент. Услышав шум, возню и разговоры на повышенных тонах, Феликс еще прошлым вечером понял, что ночь будет бессонной. Мертвую тишину стационара рискуют нарушать лишь несведущие новоприбывшие, еще не знающие о том, что в этих стенах у них нет прав и не должно быть голоса. Вчерашнему пассажиру не повезло, едва заехав, нарваться на Юнхо. Тому и повод-то не нужен, а если таковой представится, то тут уж пристегните ремни, не высовывайтесь из окон. Судя по воплям и отборной жесткой брани в районе полуночи, Феликс сделал вывод, что его новый сосед — молодой мужчина достаточно сильный, не сломанный, к сожалению, и скорее всего из низов. Таких грязных ругательств даже в этом богом забытом месте слышать еще не приходилось. К трем часам крики стали стонами, булькающими кровавыми хрипами, пошло хлюпающими в такт размеренным ударам. У Юнхо тяжелая рука. Ему ничего не стоит превратить человека в отбивную за какие-то полчаса. Но с этим несчастным новичком он отчего-то растягивал избиение так, словно получал ни с чем не сравнимое удовольствие и желал насладиться им сполна. До самого утра Феликс слушал болезненный то ли хохот, то ли плач жертвы и монотонную нравоучительную речь его мучителя, как молитву повторявшего правила поведения в муниципальном учреждении — психиатрической клинике Святой Марии. После шести часов всё стихло. Обессилевшего пациента Юнхо протащил по коридору к общим душевым, чтобы смыть кровь и привести в порядок перед обходом. Выйдя из своей палаты, направляясь в столовую на завтрак, Феликс видел затертые ржавые следы на дубовом паркете — жуткие свидетельства ничем не оправданных зверств, творящихся здесь на постоянной основе. Из-за отсутствия полноценного сна минувшей ночью Феликс с трудом фокусирует внимание на еде. Его слегка подташнивает от новых сильных препаратов, прописанных доктором Со. Но памятуя о своем обещании набрать вес, он заталкивает в себя кашу, запивая сладким молочным чаем. У входа в столовую какое-то движение и шум. Никто не поворачивается, не поднимает головы. Покорное стадо размеренно поглощает скудную пищу, каждый на своем месте под тяжелыми взглядами прогуливающихся между столами санитаров. Всем плевать и Феликсу тоже. Он не смотрит, как через всё помещение двое высоких широкоплечих парней практически тащат инертное тело, и замечает это лишь когда на свободное место за столом прямо напротив, как тряпичную куклу, кидают невысокого тощего малого в чистой казенной пижаме, с копной вздыбленных мокрых волос. Что ж. Это, как минимум, неожиданно. Вне всякого сомнения это тот самый новенький, которого сперва утюжили всю ночь, а потом напичкали таблетками и отмыли как смогли. Роскошные пунцовые гематомы на бледной коже тому прямое подтверждение, как и непосредственный творец сего шедевра — Юнхо, один из притащивших несчастного в столовую. Стоит рядом, наклоняясь, словно хочет что-то сказать на ухо своей еле живой жертве… Пережевывая овсянку, Феликс безразлично наблюдает за ними, отмечая про себя явное несоответствие ожидания и реальности. Ночью ему казалось, за стенкой орет и мечется огромное дикое животное, здоровый сильный зверь в обличии человека. А сейчас перед ним сидит совсем молоденький, худой юноша избитый до полусмерти, с совершенно безумным взглядом неподвижных змеиных глаз. Юнхо стискивает чужое острое плечо стальными пальцами, одной рукой буквально встряхивая хрупкое тело и заставляя сидеть ровно. Парень морщится от боли, на его щедро раскрашенном кровоподтеками лице расцветает ослепительная улыбка. Феликс нервно сглатывает застрявшую комом в горле кашу, понимая, что гипнотические глаза змеи смотрят прямо на него. — Доброе утро, Енбок, — Юнхо выпрямляется, замечая сидящего напротив Феликса. — Вы еще незнакомы. Наш новый пациент занимает соседнюю с твоей палату. — Длинные пальцы санитара лениво блуждают по влажным после душа волосам паренька, стискивают спутанные пряди, с силой оттягивая. Так, что голова бедолаги запрокидывается, неестественно вывернутая вбок. — Его зовут Хонджун. Новый сосед косит глаза на Феликса, улыбаясь разбитыми губами так ярко и открыто, что это невозможно наблюдать спокойно. Феликс коротко кивает и опускает взгляд в тарелку. Ему не нужны неприятности, у него и так достаточно проблем. И он слишком хорошо знает Юнхо. Липкого, вкрадчивого садиста, чьё внимание легко привлечь, но от которого очень сложно избавиться. — Енбок у нас тихоня, — Юнхо отпускает Хонджуна, слегка пихает в затылок, заставляя наклониться к тарелке с густой овсяной жижей. — После завтрака тебя ждет доктор Со, — говорит, обращаясь к Феликсу. — Я отведу тебя. — Да, — тот хрипит в ответ низким грубым басом так резко контрастирующим с его безобидным внешним видом. Смотреть на то, как нагло, по-свойски Юнхо трогает неспособного хоть как-то воспротивиться нарушению личных границ человека, не хочется. Феликс упорно старается сосредоточиться на еде и это ему с трудом удается. Ощущение чужого назойливого взгляда никуда не исчезает. Его внимательно изучают, прожигают требовательным огнем горящих глаз. Юнхо отходит от стола вместе с другим санитаром, о чем-то тихо переговариваясь. Мерное чавканье, шорох одежды, глухой стук пластиковой посуды, безопасной в руках любого самого отмороженного больного, наполняют пространство привычным фоновым шумом. Но Феликс не расслабляется. Подождав, пока Юнхо отойдет достаточно далеко, он медленно поднимает голову и сразу же сталкивается взглядом с Хонджуном. Странный тип. Красивый, нервный. Даже сквозь ужасные следы побоев проступают идеальные черты лица очень привлекательного человека. Кто он и как попал сюда? Феликс хотел бы знать, но не станет спрашивать. Ему должно быть всё равно. Пусть так и останется. Прошлого соседа Юнхо, помнится, отправил в карцер за регулярный ночной шум по причине жутких головных болей. С тех пор беднягу никто не видел, и таких как он тут много. Пропадающих без вести в затхлых подвалах, замученных, бесправных. Замытые хлоркой следы запекшейся крови в коридорах становятся просто пятнами грязи, въедаясь в паркет, сливаясь с ним, словно были там всегда... — Енбок? — голос у Хонджуна резкий, певучий, хлесткий, хоть он и срывал его дикими воплями на протяжении прошедшей ночи. — Приятно познакомиться… Феликс вздыхает и делает то, что делать не должен — отвечает: — Завались и жри баланду, пока тебя снова не начали пиздить как суку, — милый веснушчатый мальчик до этого сидевший с отсутствующим видом, поникшими плечами и пустым взглядом, едва слышно рокочет гортанным кошачьим урчанием. Все здесь не те, кем кажутся, и почти невозможно понять, что скрывается за тщедушной личиной забитого молчуна. — Не разговаривай ни с кем, если хочешь жить. И не пялься так, иначе вскроют, и пикнуть не успеешь. Феликс меланхолично запихивает в рот остатки каши и молча перемалывает ее, активно двигая челюстью. Змеиный немигающий взгляд Хонджуна теплеет пониманием, как будто он встретил в толпе иностранцев кого-то говорящего с ним на одном языке.***
Вот уже больше месяца Чанбин откладывает сеанс гипноза со своим проблемным пациентом, несмотря на явный прогресс в лечении. Узнав настоящую личность Феликса, он пытался навести о нем справки, да всё без толку. Кроме того, что парень действительно окончил медицинский и, соответственно, знаком с лечебным делом, а возможно даже и работал по специальности в течении нескольких лет, ничего наверняка узнать не удалось. Оставалось верить содержанию той самой папки, что их главврач господин Бан так любезно предоставил для поверхностного ознакомления. Чанбин запомнил основные пункты подписанных Феликсом трудовых договоров пятилетней давности. Согласно которым юный студент Колледжа Медицины SNUCM сразу после выпуска был принят на работу в дом богатейших чеболей страны — семьи Ли. Только глухой не слышал о роскошном поместье Мэй расположенном на огромной частной территории в районе порта. Земля там стоит сумасшедших денег, но нет такой цены, которую не мог бы заплатить глава крупнейшего в стране инвестиционного конгломерата LKM Ли Минхо... Дождь настойчиво стучится в дребезжащие от порывистого ветра окна. Серое небо, по-зимнему низкое, давит, сужая пространство до приступов клаустрофобии у метеозависимых тревожников, подсознательно ненавидящих этот депрессивный сезон. Глядя в темное окно своего кабинета, Чанбин видит собственное лицо в теплых отсветах настольной лампы. Пальцы самопроизвольно выстукивают рваный ритм о поверхность рабочего стола. Затягивать дальше не имеет смысла. Есть множество зацепок, якорей, способных вытащить на свет остовы затонувших кораблей со дна чужого подсознания. Но лишь Чанбин, как лечащий врач и невольный распорядитель судьбы своего пациента, должен разрубить этот узел, спуститься в черную мрачную глубину и осветить безмолвный подводный мир — хранилище и могилу воспоминаний. Короткий стук прерывает раздумья. Чанбин вздрагивает и поворачивается к дверям в тот момент, когда в проеме возникает уже примелькавшаяся светлая макушка. — Доктор Со, я к вам. Можно? — Феликс шкодливым котенком протискивается в полуоткрытую дверь. — Конечно, проходи. Чанбин улыбается. Как сильно этот милый хрупкий мальчик изменился с того момента, когда впервые вошел в кабинет. Феликс набрал больше пяти килограмм и, всё еще оставаясь худым, уже не выглядит немощным и больным. Проскользнув внутрь, он сразу идет к столу своего терапевта, радостно пружиня шаг в предвкушении их очередной содержательной беседы. Каждый раз Феликс спрашивает о новом сеансе и сегодняшний вечер не станет исключением. Чанбин жестом приглашает присесть в привычное мягкое кресло напротив, куда Феликс сразу же мягко прыгает почти беззвучно и на все четыре лапы. Он давно уже не прячет свою суть, и Чанбин, никогда до этого не ощущавший особой привязанности к пушистым представителям семейства кошачьих, теперь умиляется, наблюдая, как парень ерзает, устраиваясь с максимальным комфортом. Самое время начать. Столкнуть с обрыва ничего не подозревающего человека и прыгнуть вместе с ним в черноту. Чанбин готов. — Феликс, — медленно вставая из-за стола, Чанбин привлекает всё внимание к своей массивной фигуре. — Сейчас я сяду напротив и возьму твои руки в свои. А ты постарайся расслабиться и смотри мне в глаза. Это слегка неожиданно и внезапно, но оттого сразу заставляет сосредоточиться. Дыхание Феликса сбивается. Зрачки его огромных ореховых глаз мгновенно расширяются. Весь его мир заполняет широкоплечая фигура мужчины, остановившегося прямо перед ним, заслоняя собой всё прочее, словно нерушимая стена от ужасов и бед. Глубокий сильный голос проникает в сознание ударами далекого колокола где-то на той стороне… — В том месте, где наши ладони соединятся, ты ощутишь тепло. Оно постепенно наполнит тебя, от кончиков пальцев распространяясь по всему телу… Придвинув себе низкий пуф, Чанбин медленно садится рядом с Феликсом, опускаясь на уровень его широко распахнутых, полных не высказанного ожидания глаз. Мужчина берет в свои горячие ладони ледяные руки парня, ощущая их мимолетную дрожь, словно от легкого ожога. — Смотри мне в глаза и слушай только мой голос. Я начну отсчет, и на двадцатый счет твое тело станет тяжелым настолько, что провалится в сон… Но до тех пор, пока ты чувствуешь тепло моих рук, ты должен знать, что не один. Я рядом и слышу тебя. Если хочешь кричать, кричи. Станешь плакать, я тебя утешу. А если упадешь, то я тебя непременно поймаю… Феликс хочет ответить или хотя бы кивнуть, но влекомый к краю пропасти уверенным твердым голосом, теряет собственную волю, подчиняясь чужой. Ему не страшно. Он лишь желает вспомнить. Сердце загнанно бьется, однако по мере отсчета успокаивается и затихает. Пульс становится ровным, четким, взрываясь в висках гулким эхом чужих слов. — …Девятнадцать… Двадцать… Спи… …На пылающем берегу бескрайней огненной реки, задыхаясь от черного смога, Феликс стоит один, отчаянно пытаясь разглядеть высокую гибкую фигуру вдалеке. Подожди… Постой… Я сейчас… — Хён… Хёнджин… Хёнджин… подож… не уходи… Чанбин впервые слышит это имя. Феликс смеется сквозь слезы во сне, цепляется за руку мужчины и, думая, что отчаянно кричит, едва слышно шепчет… Не оставляй меня…***
Поместье Мэй.
Конец января.
Серый предрассветный сумрак незаметно проник в просторные личные апартаменты Хёнджина на втором этаже центрального корпуса. Ночная мгла медленно, но неумолимо рассеивалась с наступлением короткого зимнего дня. Зимой на земле правят темные силы, оттого свет так слаб, и время его ограничено в белом плену ослепительных льдов. Апартаменты, занимаемые Хёнджином в поместье, составляли семь комнат, последовательно расположенных по правой стороне южной галереи. Приемная или холл, она же передняя для собак, малая гостиная, кабинет, совмещенный с библиотекой, спальня и примыкающие к ней ванная комната с уборной, а также гардеробная. Окна всех помещений выходили строго на юго-восток. В одной только спальне их насчитывалось шесть — высоких, в полтора человеческих роста, создающих ощущение воздушной легкости в атмосфере сдержанной классики внешне простого, но по факту баснословно дорогого убранства. Хёнджин предпочитал пастельные тона — жемчужный, мятный, фисташка, пудра, розовое золото. В личных комнатах особняка, ставшего ему домом, тюрьмой и могилой, интерьер был выдержан именно в этих тонах. Отделкой и подбором мебели занимался Джисон по приказу Минхо, строго следуя рекомендациям. Младший господин прекрасно знал, что нравится предмету его страсти. В каких условиях Хёнджин хотел бы жить, к чему привык с малых лет. Кто-то счел бы это пределом мечтаний о материальном комфорте. Хёнджин же, с младенчества окруженный роскошью, воспринимал свое пристанище меблированными комнатами стандартного отеля средней руки, где никогда бы не остановился по собственной воле, лишь только вынуждено. Постельное белье нежно-молочного оттенка из натурального жаккардового сатина узорчатой структуры с плетением тончайших нитей, образующих рисунок бесконечно повторяющихся вензелей и роз, помимо того, что просто приятно глазу, имеет свойство долго сохранять тепло и индивидуальный, ни с чем не сравнимый аромат человеческого тела. Его использование не оправдано в спальнях старых, больных людей, ибо вонь разложения и смерти невозможно будет выветрить, она впитается намертво в набивную плотную ткань. Это белье исключительно для постелей детей с их чистым сливочным привкусом невинности или юных любовников с пьянящей какофонией солнечных ароматов терпкой морской соли, горьких нарциссов, приторной сладости фруктов… В большой светлой спальне Хёнджина всегда царил удушающий аромат розового сада после дождя. Влажный, сладкий, рождающий томление, рисующий лишь откровенные картины в голове. В те долгие январские ночи в поместье, едва осознав свое неожиданно сильное влечение к наивному юноше медбрату, Хёнджин плохо спал. Буддизм учит, что желания должны быть своевременны, а чтобы избавиться от страданий, необходимо избегать навязчивой страсти, уметь справляться с собой. Достаточно настрадавшись от собственных порывов в юности, к двадцати восьми годам Хёнджин считал себя благополучно отгоревшим и не ждал, что его еще можно поджечь. Запертый в неволе, на которую сам же добровольно согласился, он в какой-то степени видел в их с Минхо абьюзивной, разрушительной связи закономерный итог своей бурной личной жизни, полной ошибок и грехов. Это его наказание. Абсолютно заслуженное. Он нес его все последние годы, познавая жестокую науку смирения не только тела, но и духа, и его это вполне устраивало. Они с Минхо, идеальные мучители друг друга, воспитывали в себе презрение к страстям, парадоскально давая им волю. Минхо страстно желал обладать. Хёнджин изводил себя чувством вины. Они стоили друг друга, были равны. И Хёнджину казалось, он достиг того уровня спокойствия, когда ничто уже не смогло бы заставить его ледяное сердце биться чаще… Сон избегал его, словно назло оставляя томиться в горячей постели в одиночестве, с мыслями о том, как восхитительно правильно ощущается чужая нетронутая нежность мягких губ. Почти месяц прошел с той дивной новогодней ночи, когда, найдя своего малыша сталкера на верхнем ярусе лестницы круглой гостиной, Хёнджин, не сдержавшись, поддался импульсу и набросился на уставшего, едва державшегося на ногах мальчишку с поцелуями. Так ощущается срыв. Оглушительный взрыв гормонального шторма после долгих лет голода. Эмоциональное обжорство до физической тошноты на фоне жесточайшей диеты и дисциплины собственных чувств. Первый же кусочек липкой сладости взорвался фейерверком на языке и сразу послал сигнал в мозг, отключая защитные механизмы равнодушия, ломая барьеры, заставляя забыть об элементарной осторожности. Хёнджин не мог себе позволить испытывать и десятую долю того, к чему он в конечном итоге пришел, лишь слегка приоткрыв свое сердце ни к чему не обязывающей симпатии. Феликс понравился ему с первого взгляда. Той сентябрьской ночью полнолуния в венецианской галерее. Сладкий глупенький парнишка с глазами блюдцами, испуганный и смешной. Всё началось с улыбки. Видя, как Феликс отчаянно драпает в темноту огромного дома, так непредусмотрительно побросав свои вещи, Хёнджин едва не расхохотался в голос. Так от единственной искры тепла со временем разгорелось пламя, причины которого были Хёнджину до конца не ясны. Привыкший к вниманию, любимый многими, он не был обделен вожделеющими взорами множества поклонников обоих полов. Но всегда в чужих глазах безошибочно видел чудовищный жуткий огонь негасимой жажды. Такова людская природа. Хёнджин, как мужчина, и сам мог легко ее понять, а потому принимал безропотно. Каждый желает владеть тем, что любит. Приручить, посадить на цепь, лишить свободы. Настоящую преданность, не обусловленную ничем, не запятнанную выгодой, можно увидеть лишь только в глазах животных. По этой причине люди заводят собак. Ореховые глаза веснушчатого паренька, так явно влюбленного с первого взгляда, были полны обожания, благоговейного страха, искреннего интереса, чистой похоти… но только не жажды. Сколько Хёнджин не искал в Феликсе этой привычной черты, а никак не находил. Сколько времени ему понадобится, чтобы понять: если ты не чувствуешь, что жаждут тебя, значит жаждущим являешься ты сам? Утопая в мягких сатиновых подушках, Хёнджин перевернулся на живот, оказавшись у самого края постели. Локи пришел еще ночью, почуяв беспокойный сон хозяина, и тихо лег рядом на коврик, как безмолвный охранник. — У тебя ведь есть свое место, — рука скользнула по простыням, вынырнула из молочного облака пуховых одеял. Хёнджин потянулся к собаке, положил ладонь на теплый бархатный загривок и потрепал, несильно прихватив. — А ты снова приходишь сюда. От ласкового прикосновения пес радостно заерзал. Поднял голову, ткнулся влажным носом в ароматную теплую ладонь и широким мазком щедро лизнул хозяйские пальцы. — Nein! Хёнджин легко отпихнул Локи, выражая притворное недовольство, но мягкие смешливые нотки в голосе скрыть не удалось. Пес вскочил на лапы и подался к постели, положил морду на край, выжидательно уставившись на мужчину. — Я же тебе говорил, на кровать нельзя… Откинув одеяло, Хёнджин лежал обнаженным по пояс, ощущая влажной кожей спины приятную прохладу после душного плена своей широкой постели. Положив руку на голову собаки, он медленно гладил блестящую черную шкуру, осторожно касался замшевых острых ушей. Локи смотрел на него внимательными бусинами влажной безбрежной абсолютной любви, объятый покорной дрожью предвкушения. Сейчас его человек встанет, накормит, приласкает и выведет гулять. Проведет с ним свое драгоценное время… — Ладно, встаю. Не смотри так на меня. Хёнджин медленно сел. Потянулся, разминая расслабленные плечи. Видя хозяина окончательно проснувшимся, Локи сорвался с места и закружил по комнате, оглушительным заливистым лаем выражая свою радость. Рывком встав с кровати, Хёнджин пошел прямиком в душ. Спать всё равно не хотелось, да он и не мог. Стоило прикрыть глаза, как в памяти всплывало разомлевшее от нежности юное лицо, сияющее мириадами маленьких солнц… Поцелуй меня… Если бы Хёнджин мог дать Феликсу хоть что-то кроме бесплотных надежд и неоправданных ожиданий. Лучше бы этот мальчик и правда уехал, покинул это проклятое место, забыв как страшный сон. Но уже тогда, в первую зиму их знакомства, Хёнджин чувствовал, как разверзается пропасть у них под ногами, так сильно его тянуло в бездну.***
К ручью он больше не ходил. Пытаясь минимизировать случайные встречи со своим милым преследователем, Хёнджин выходил засветло в спящий заснеженный парк под окнами центрального корпуса и шел к восточному крылу, намеренно удаляясь от хозяйственной части, не желая лишний раз попадаться на глаза тому, кого сам теперь невольно высматривал, оглядываясь на сверкающую в первых рассветных лучах стеклянную громаду оранжереи. В этом чертовом доме у них начали появляться свои места. Памятные, притягательные, связующие. Хёнджин твердил себе, что нужно объясниться и, самое главное, прекратить опасную игру чужими чувствами. До их поцелуя в новогоднюю ночь всё и так было слишком очевидно, а теперь стало правдой, от которой не получится бегать бесконечно. Хёнджин не должен был этого делать, он это твердо знал. Но также знал и то, что не сорвись он тогда первым, поддавшись эмоциям, Феликс рано или поздно сделал бы то же самое. Локи счастливо носился по снегу, пока Хёнджин гонял его до темных пятен перед глазами от усталости. Они гуляли и бесились всё утро от серого сумрака до алого восхода. Хёнджин так активно играл с собакой, словно сам хотел бездумно, бешено бежать, неважно куда. Лишь бы прочь из своей головы, от собственных, затмевающих разум чувств. Когда внутри бушует хаос, даже зная единственно верное решение, ты всё равно в глубине души надеешься на счастливый исход просто потому, что желаешь этого слишком сильно. Хёнджин никакого счастливого исхода не ждал и прекрасно понимал, что поддавшись внезапно вспыхнувшей страсти к ничего не подозревающему об истинном положении вещей невинному мальчику, сломает Феликсу жизнь, стоит лишь Минхо узнать о малейшем намеке даже на незначительную интрижку в стенах собственного дома. Не говоря уже о полноценной связи… Нежно-розовое небо становилось персиковым у горизонта, там где солнечный диск тяжело поднимался над землей. Уставший, раскрасневшийся от сумасшедшего бега Хёнджин медленно шел по вычищенной дороге к особняку, возвращаясь с прогулки. Локи лениво бежал рядом. Высунув язык, дыша клубами горячего пара из мокрой красной пасти. Они оба устали, взмокли и продрогли. Легкий морозец щипал за нос, колко целовал горячие румяные щеки. Хёнджин, широко улыбаясь, поднял глаза и столкнулся с теплым ореховым взглядом. Напротив прозрачной стены оранжереи, за толстым стеклом, у кустов ощетинившейся тугими бутонами стрелиции стоял Феликс. Огненное марево рассвета растекалось перламутром по стеклам, отражаясь в острых гранях громадного строения, где пышно цвел тропический сад посреди бесконечной зимы. Это зеленое юное буйство жизни на фоне мертвого ледяного парка осталось в памяти Хёнджина лишним напоминанием о том, как сильно они не похожи с этим красивым горячим юношей, прильнувшим к стеклу в ожидании мимолетного взгляда, жеста, прикосновения. Феликс ярко, счастливо улыбался, глядя, как его ангел идет к нему по снежной дороге, а Хёнджин от этой улыбки горел заживо, ощущая лишь невыносимую, ослепляющую боль в груди. Солнце и луна не должны встречаться на небосводе. Это редкое явление, издавна считавшееся предвестием ужасающих бедствий. Затмение. Ночь среди дня… …Нужно объясниться… рассказать о себе… напугать жуткой правдой, макнуть в нее с головой, чтоб от всей этой грязи захотелось сбежать подальше… в лучшую жизнь, которой Феликс, вне всякого сомнения, достоин. Хёнджин знал, почему тот остался, почему не боится, стоит, прислонившись лбом к стеклу с внутренней стороны и, смеясь, выдыхает обжигающее, беззвучное: — Привет… На запотевшем от дыхания стекле рисуя пальчиком сердечко, смотрит Хёнджину в глаза. Глупый малыш… Хёнджин рассмеялся. Привалившись к стеклу с уличной стороны, стянул кожаную перчатку с ладони, накрыл запотевший рисунок и заскользил по прозрачной поверхности пальцами, сжимая кулак, забирая это маленькое сердце себе… В широко распахнутых, полных влажного блеска глазах напротив Хёнджин видел свое отражение, четко осознавая, как действует на неискушенного парня, какие чувства вызывает в трепетной юной груди. Феликс млел, в секунду вспыхивал, рделся нежно-алым стыдом на щеках и, казалось, терялся в пространстве, выпадая из реальности на долгие мгновения… Наблюдать такую чистую, честную реакцию было сладко настолько, что у Хёнджина каждый раз сосало под ложечкой. До зуда хотелось подразнить еще сильнее, сделать что-то непозволительно развратное, быть грубым или непредсказуемо чутким до тончайших бритвенных порезов на сердце… Феликс потерся лбом о прозрачную преграду между ними, обессилено сдаваясь в плен своих чувств, и, прикрыв глаза, коснулся горячими губами ледяного запотевшего стекла… Оставляя четкий след поцелуя на мутной от дыхания поверхности. Взгляд Хёнджина налился свинцом, в миг отяжелел. Ему нравилось играть, но Феликс не играл. Не умел этого совершенно. Он жил и дышал, выдавая искренние, ничем не испорченные, первые, самые ценные порывы души, не фильтруя, не пряча, не стесняясь. Так, как могут только дети и дураки… Хёнджин резко отпрянул от стекла и рванул к дверям зимнего сада в конце оранжереи. Давясь нервным спазмом, побежал по скрипучему чистому снегу, оглушенный заливистым лаем Локи, не понимающего, почему вдруг хозяин сорвался с цепи и ведет себя словно безумный. Так оно и было. Хёнджин всё понимал, но доводы рассудка с самого начала оказались бессильны перед влечением сердца. Сходить с ума — прерогатива всех влюбленных… Кованые двери с литыми стеклами, похожие на арочные ворота, слишком тяжелые, чтобы распахнуть их одним рывком. Хёнджин едва не вывихнул запястье, с силой дернув ручку. Горячий влажный воздух оранжереи пахнул в лицо, становясь на морозе клубами пара. Локи шумно ворвался первым в безмолвное тропическое царство, и от его звонкого лая жалобно задребезжали стекла. Хёнджин, смеясь, вбежал следом. — Sei still! Aus! Его несдержанный хохот, счастливый лай разыгравшегося пса… Хёнджин едва влетел в оранжерею, как почти с порога, не успев пройти и пары метров, столкнулся с Феликсом. Тот примчался навстречу так же быстро и безоглядно, будто только этого и ждал. Очередного срыва. Столкновения. Хёнджин был абсолютно прав, подозревая, что не сделай он первый шаг, Феликс рано или поздно решился бы на это сам. Они кинулись друг на друга в шипящем мареве влажного пара в момент болезненного соединения льда и огня. Так раскаленный клинок, опущенный в холодную воду, затихает, смиряясь с судьбой, и обретает идеальную форму. Хёнджин, бледный и продрогший, безжизненный мертвец с бескровными губами, поймал в объятия дрожащего от предвкушения, горячего мальчика, и сразу же прижал к себе, желая впитать его лихорадочный жар, обжигаясь при этом до страшных обугленных ран на сердце. Феликс обхватил его за шею, прильнул, нашел его губы… — Иди ко мне, — перед тем, как углубить поцелуй, жарко выдохнул Хёнджин. Он подхватил Феликса, оторвал от земли, приподняв на уровень чуть выше себя. Феликс только коротко охнул, теряя опору, и полностью отдался во власть сильных рук. Хёнджин держал его так крепко и удивительно легко, словно тот почти ничего не весил. Ощущение собственной слабости захлестнуло, поглотило Феликса с головой, и сделало парадоксально свободным, едва лишь он в полной мере осознал свою зависимость. Слишком желанную, чтобы от нее отказаться… Он поплыл, сладко задыхаясь в поцелуе, безропотно впуская в рот настойчивый язык, позволяя вылизывать себя изнутри, толкаться в глубину, ритмично, непристойно, с явным намеком на проникновение. Хёнджин целовал его почти несдержанно, на грани нежности и срыва, балансируя между глубинным желанием утянуть в стонущую бездну восхитительной боли и безграничной потребностью заласкать, утопить в нерастраченной любви. Феликс в какой-то момент и сам начал посасывать чужой язык, сперва невнятно, но всё громче постанывая от удовольствия по мере того, как головокружение свободного падения полностью отключило его разум. Он целовался всего лишь второй раз за всю свою жизнь, и оба раза принадлежали Хёнджину, человеку, о поцелуях с которым можно было лишь только беспардонно мечтать, но никак не надеяться воплотить это в реальности. Не имея опыта, он казался себе неуклюжим, медлительным. Его маленькое глупое сердце ликовало от слияния с желанным, одновременно разрываясь от страха и сомнений, что Хёнджину неприятно, может не понравиться или навеять скуку. Отринув всякий стыд, Феликс пытался схватывать на лету, постигать тонкую науку физической любви на чужом примере, повторяя за Хёнджином, несмело, но отчаянно. Когда он осторожно прикусил полную нижнюю губу своего невольного учителя, Хёнджин вздрогнул и глухо застонал. Это не было грубостью, котенок лишь едва показывал когти, даже не играясь, а всего лишь пробуя, проверяя границы дозволенного. Но Хёнджин от этой дерзкой ласки едва не потерял голову. — Ммм… Ликси… — простонал он в чужие губы, используя ласковую форму имени как эмоциональное усиление. Стандартный прием, но для Феликса абсолютно неожиданный. Он никогда раньше не думал, что от одного лишь резонирующего звука собственного имени в устах другого человека, ноги тут же станут ватными, а внизу приятно заноет свинцовая тяжесть желания. — Хах… мгм… — он отбил подачу лишь бессвязным животным звуком, смакуя громкий протяжный стон на языке. Но и этого хватило, чтобы их обоих сорвало. Тишина зимнего сада наполнялась мокрыми, жадными звуками долгих поцелуев, и от того, как сильно это раскаляло атмосферу, становилось страшно. Феликс не успевал сглатывать слюну, он весь перепачкался и взмок, по ощущениям, изнутри и снаружи. Хёнджин облизывал его так, что даже подбородок был в слюне, медленно стекающей с уголков рта. От этого прикосновения становились скользкими, развратными и давались так легко, что, казалось, этим можно заниматься бесконечно. Ласкать друг друга, задыхаясь и смеясь… — Ликс… Ликси… — Хёнджин позвал его, пытаясь оторваться, вынырнуть из омута и сделать хотя бы глоток свежего воздуха. У них не было времени. Феликс шел на смену. В оранжерее в любой момент могли появиться другие люди. Их могли увидеть, сплетни тотчас достигли бы ушей Джисона, а что известно управляющему, известно его драгоценному хозяину. Хёнджин подумал о том, что именно страх, почти животный физический ужас за этого молоденького дурня, подстегивает желание до такой степени, что сдержать себя не представляется возможным. Столько сложных, противоречивых эмоций он не испытывал слишком давно, при том, что всегда имел склонность к драме и обожал треугольники, и даже многоугольники, пребывая в них всю свою сознательную жизнь. Если вскроется факт их почти невинных, детских заигрываний, первым пострадавшим будет вне всякого сомнения Феликс. Хёнджин это знал, и это его разрывало. — Что… что-то не так? — мутный взгляд Феликса, потерянный и томный, выворачивал душу. Невозможно смотреть. Хёнджин задохнулся и снова впился в зацелованные припухшие губы, такие мягкие, податливые. Феликс сразу же скользнул языком навстречу, неумело заманивая того, кто в этом вовсе не нуждался. Хёнджин матерый хищник, на которого бесполезно расставлять капканы. Он не тот, кого можно поймать, он всегда выбирает жертву сам и получает свое в любом случае. — Если ты будешь таким, я не смогу остановиться, — Хёнджин мазнул губами по разгоряченной щеке, по краю скулы, в отчаянной попытке вырваться из манящего жара чужого рта. Прижал Феликса к себе так сильно, что тот тихо всхлипнул и замер, перестав даже шевелиться. — Тебе нужно идти, мне тоже… — склонившись к ушку Феликса, он начал целовать розовую нежную раковину, проникая внутрь языком и заставляя бедного парня мелко трястись от возбуждения. — Нам нужно встретиться и поговорить. Спокойно, без лишних глаз и ушей. Ты меня понимаешь? — Угу… понимаю… — уткнувшись в изгиб шеи Хёнджина, Феликс прикрыл глаза и дышал сладким розовым дурманом, теплым запахом кожи, который хотелось впитать всеми порами, забить им легкие до отказа. Если бы ты хоть что-то понимал, не разговаривал бы со мной ни единой секунды, не смотрел бы так, словно я для тебя весь мир… Хёнджин не мог остановиться, прекратить целовать и касаться. Он опустил Феликса, поставил на ноги, но всё равно еще держал, неосознанно поглаживая по спине, чмокнул в светлую взъерошенную макушку, зарываясь в мягкие, пахнущие шампунем волосы. — Я должен тебе кое-что рассказать, пока всё это не стало слишком… Хёнджин не смог подобрать слова. Сам факт того, что он, взрослый, полностью осознающий свое положение мужчина совершает непозволительные, смертельно опасные глупости, прячась по углам и целуясь с персоналом буквально под носом у того, кто может по щелчку уничтожить их обоих, это уже слишком. И нет никакой разницы, как это называть. — Встретимся в полночь? В галерее? — Феликс поднял голову, заглянул в лицо Хёнджину снизу вверх. Открытый чистый взгляд горел надеждой. Хёнджин стиснул зубы, внезапно понимая, что этим наивным глазам он не сможет отказать. Так глупо. Даже не уточняя, он понял, о чем речь. Зеркальный зал, Венецианская галерея — место их первой встречи, еще один их личный уголок в проклятом особняке. — Я ведь говорил, ходить ночью в поместье неудачная идея, — Хёнджин нахмурился. Открыл было рот, чтобы что-то добавить, как сидевший до этого смирно Локи, резко вскочил в боевую стойку, уловив чутким слухом голоса вдалеке. Кто-то шел по коридору от аптечного склада к лифтам наверх в восточное крыло. Наверняка это коллеги Феликса, медперсонал старика, заступающий на смену этим утром. Нужно уходить, пока не поздно, оттолкнуть, покинуть это милое дитя, усилием воли заставить себя разорвать объятия. Феликс сам не смог бы этого сделать. Хёнджин и в этом стал первым. Тем, кто сам целует и тем, кто уходит, разрывая поцелуй. — Хорошо, — вцепившись Феликсу в плечи, Хёнджин отступил на шаг, словно отодвигаясь, выстраивая между ними преграду из вытянутых дрожащих от напряжения рук. — Тогда я буду ждать тебя в ночь на субботу. В венецианской галерее, в полночь. Не опаздывай. — Да, я буду там, — Феликс кивнул. Он весь сиял, был удивительно спокоен, счастлив самим фактом их договоренности. В то время как Хёнджина трясло от чувств. От того, что они должны прятаться, не могут даже нормально поговорить. Феликс многого не знал. Ходить по дому ночью небезопасно, однако до понедельника в центральном корпусе будет тихо. Поскольку Минхо в отъезде, то и охрана, а в частности Ким, также. Вполне можно рассчитывать на то, что об их ночном свидании никто не узнает. Было бы у Хёнджина больше времени и меньше эмоций, он придумал бы что-то получше, но выбор невелик. За стеной тропической зелени уже отчетливо слышались голоса и шаги. Локи глухо рявкнул и дернулся в сторону. — Fuß! Komm! — Хёнджин хлопнул себя по бедру, подзывая пса. Резко развернулся и шагнул к дверям. Он чувствовал взгляд Феликса буквально спиной, но не обернулся, боясь дать слабину и задержаться дольше, чем следует. Кто-то из них двоих должен быть сильным. В те зимние дни Хёнджину казалось, это он…***
Каждый может сбежать от реальности, в этом нет ничего особенного. Беда лишь в том, что бегство это временное, а сам беглец рано или поздно узнаёт, что иллюзия редко приносит что-то кроме боли… в качестве расплаты за такой короткий миг мечты. Увидев Хана на пороге своего небольшого холла, предварявшего основные жилые помещения апартаментов, Хёнджин широким жестом пригласил его войти. В пятницу вечером особняк притих словно перед грозой. Даже воздух казался плотным и душным, хотя ничего не предвещало. — Вечер добрый, — Джисон проплыл мимо, держа спину ровно, не кланяясь представителю высшего сословия, тем самым грубо нарушая этикет. — Привет, Ханни, — мурлыкнул Хёнджин, прикрывая за ним двери. Вдвоем они прошли в малую гостиную, и Хёнджин, как положено, предложил управляющему присесть на тахту у низкого кофейного столика. — Рассиживаться некогда, благодарю, — Хан развернулся, останавливаясь в центре комнаты. Расслабленная поза, безучастный взгляд, абсолютно нечитаемое выражение лица. — Я всего лишь зашел по поручению, — он резко замолчал, выдерживая паузу, как будто подбирал слова. На деле же Хёнджин отлично знал, почему Джисон при каждом разговоре ведет себя так, будто ему наступают на горло. Словно Хёнджин тот, кто придавил его непосильной тяжестью собственного тела к земле и давит коленом, ломая гортань, лишая речи, перекрывая дыхание. Кто забрал у Джисона воздух, которым тот дышит. В какой-то степени так оно и было, ведь даже песни слагают о том, что люблю означает дышу… — Что, твой обожаемый хозяин снова извиняется за внеплановую задержку, где он там? В Китае? Хёнджин прошел мимо застывшего бесстрастной статуей Джисона и упал на тахту, вальяжно откинувшись на обитую бархатом спинку. Сидеть в присутствии равного по происхождению, если тот стоит, моветон. А если этот человек еще и старше тебя, хотя бы на пару лет, то это абсолютное неуважение. Но Хан обслуга, и Хёнджин, как бы низко ни пал, никогда не забывал об этом и вел себя соответственно. — Нет. Как раз наоборот, — процедил Хан сквозь зубы. Почему Он выбрал эту мразь? Внешность? Родословная? Сучья порода, впитанная с молоком матери, редкая способность смотреть сквозь человека, свойственная знати, отсутствие малейших зачатков эмпатии? Что, ради всего святого, есть такого в этом наглом, красивом мужчине, чьи глаза холодны, а сердце полно презрения, что Минхо так им одержим вот уже больше десяти лет? Если бы Хан это знал. Когда-то давно он утешал себя мыслью, что Хёнджин пустышка. Кроме внешности нет ничего. Пустой сосуд идеальной формы. Однодневка. От такого быстро устают. Год-два и Минхо успокоится, поймет, увидит, прозреет наконец. Но ничему из этого не суждено было сбыться. Спустя столько лет желание не только не утихло, но приняло совершенно безумные формы дикого вожделения. Минхо поселил рядом с собой этого проклятого человека и неустанно трахал, каждый раз как в последний. Вызывая к себе с завидной регулярностью. Весь персонал центрального корпуса был в курсе скандалов хозяина со своим равнодушным любовником. Драки с порчей имущества и избиения до крови — привычное дело, о котором никто уже даже не судачил. — Ммм, — Хёнджин задумчиво рассматривал свои отполированные ногти. — Тогда, видимо, младший господин вернется раньше? Завтра? Больше всего Джисон ненавидел именно это. Сообщать Хёнджину, что Минхо хочет его видеть… что он его, в принципе, хочет… — Сегодня вечером, — от пристального взгляда управляющего не укрылось, как Хёнджин замер, напрягаясь всем телом. Как дрогнули его плечи, и глаза затянуло инеем. Минхо любил этого мужчину, каким бы он ни был. Хёнджин его первая и последняя страсть. Единственный. Так уж случилось. Но Хёнджин не мог ответить ему тем же. — Сегодня? — эхом повторил Хёнджин. В ночь на субботу, в венецианской галерее, не опаздывай… Я буду там… — Он будет через два часа, — кивнул Хан. — Не затягивай. Начинай собираться сейчас, чтобы к его приезду быть в спальне. Минхо звонил мне буквально полчаса назад перед посадкой на самолет. Вылет из Пекина, — он мельком взглянул на часы, — был десять минут назад. В спальне. Хёнджин старался держать себя в руках, но это едва ли получалось. Он даже не смог скрыть нервный трепет ресниц, сжатые челюсти и проступившие на скулах желваки. Джисон лишь горько усмехнулся, наблюдая реакцию явного отвращения на прекрасном лице. Почему судьба насмешливо распорядилась таким жестоким образом, отдав сердце Минхо тому, кто этого не хотел, и лишив даже шанса на взаимность того, кто лишь об этом и мечтал? В юности необщительный, замкнутый Хан жил в собственном выдуманном мире и грезил наяву о несбыточном. В своих снах он видел себя на месте Хёнджина, становясь объектом желания Минхо, и от одних только этих горячих фантазий бесконечно лил слезы, опустошенный реальностью, которая всегда наступала вслед за самым восхитительным сном… В ту пору ему казалось, Хёнджин счастливый избранник. Джисон завидовал ему так отчаянно, что это выматывало, но вскоре понял, как сильно ошибался. Он должен не завидовать, а жалеть Хёнджина. Должен, но не мог… Вместо жалости и понимания разрасталась ненависть. Страшная, невыносимая обида. На судьбу, обстоятельства, чувства свои и других. Но прежде всего на ни в чем не повинного человека, любившего, как думал Хан, лишь себя, и чей единственный грех — красота — самый непростительный… смертный… — Если это всё, можешь идти, — прервал молчание Хёнджин. Хан оказался прав, впрочем, как и всегда. Рассиживаться не стоило. И разговаривать им обоим не о чем. Чувства друг друга они отлично знали, будучи втянуты в эти унизительные отношения уже очень давно. С годами ничего не менялось. Джисон слишком явно любил и поклонялся своему хозяину, Минхо сходил с ума по Хёнджину, который пусть и по своей воле, но был пленником в этом доме, связанный договоренностями и обстоятельствами непреодолимой силы. Что он на самом деле чувствовал не знал никто… Джисон коротко кивнул и, развернувшись, шагнул к выходу. Провожать его никто не собирался. Хёнджин с отсутствующим видом остался сидеть в расслабленной позе, равнодушный, словно уставший, и Хану казалось, это состояние досадного неудобства или же просто нежелания. На самом же деле Хёнджин был морально разбит осознанием собственной глупости. Как же сильно он поехал головой от единственной искры, мелькнувшей на небосводе бесконечной полярной ночи последних лет. Возомнил себя свободным, воодушевленный одной лишь призрачной надеждой на то, что и его жизнь еще может озарить солнце. Чистый бред… Несусветная, возмутительная чушь. Он убийца и предатель, конченый, падший человек, разрушивший столько невинных жизней. Ему никогда не расплатиться за свои грехи… Не нужно было сближаться с невинным мальчиком, алкать чужое чистое сердце, с удовольствием млея в солнечном огне бездонных глаз, наполненных искренним восхищением. Он должен был сразу сказать Феликсу, кем является в этом доме. Послушной шавкой, по щелчку пальцев всесильного господина бегущей готовить свою сладкую задницу для члена, не смея сказать ни слова против. Его дело молчать и раздвигать ноги, когда Минхо этого захочет. Так они договорились. Хёнджин сам согласился провести остаток своих дней, продав жизнь и свободу за благополучие единственных любимых людей — матери и брата. Когда-нибудь Феликс так или иначе узнает об этом. Хёнджин встал с тахты и нетвердой походкой направился в душ. Глупо было обнадеживать малыша, умалчивая правду. Хёнджин до последнего хотел всё рассказать как можно мягче, чтобы столкновение с действительностью не было для Феликса болезненным. Вот идиот. Толкнув дверь в ванную, Хёнджин ввалился, тяжело дыша, холодный пот выступил на висках, голова пылала от лихорадочных мыслей. Вообще не нужно было подходить, заговаривать, смотреть в глаза, вести себя, как будто мог себе позволить прикосновения и смех, объятия, поцелуи… Привалившись к столешнице из розового мрамора, Хёнджин уперся двумя руками в ее гладкие закругленные края и поднял глаза на свое отражение в зеркале на стене. Бледный, взмокший, задыхающийся, со вздутыми от напряжения венами на предплечьях и шее. — Ты просто жалок… — усмешка искривила дрожащие губы. Из зазеркалья на Хёнджина смотрел его безумный близнец, тот кого он тщательно прятал, ненавидя и стыдясь. Человек с прекрасным лицом его матери, повторяющий слова отца. — Жалкий, никчемный ублюдок. Открыв верхний ящик туалетного столика, он достал небольшой стеклянный пузырек, припрятанный именно для подобных случаев. Хёнджин не принимал валиум почти год. Обходился без него и уже забыл, как замечательно ничего не чувствовать, ни о чем не думать, отключая разум, практически покидать собственное тело, а на утро не помнить о том, как вел себя, что говорил и делал. Открутив крышку, трясущимися пальцами достал одну увесистую гладкую капсулу. Было время он жрал их горстями. Запивал водкой с вермутом и лаймом и не знал, очнется на следующий день или нет.***
Задержка в аэропорту хоть и вышла дольше ожидаемого, но не сильно напрягала. Ввоз белого нефрита из Китая строго контролируется властями, а Минхо вез ручной кладью безделушку стоимостью более десяти миллионов долларов. Ее ценность обусловлена древностью, изделие датируемое 555 годом относилось к периоду Северная Ци и было изготовлено на заказ для знаменитого генерала Гао, юного и прекрасного принца Ланьлин — округа провинции Шаньдун. После тщательных проверок на таможне и заполнения всех необходимых документов, Минхо в сопровождении своей вечной тени — молчаливого господина Кима, вышел в зимнюю ночь. Соленый ветер пахнул в лицо знакомым ароматом моря. Близость порта давала о себе знать долгими протяжными гудками вдалеке, прорывающимися даже сквозь не смолкающий самолетный гул. Возвращение домой — всегда морская соль и необъяснимая тоска, хрустальный холод звенящего воздуха, чистого, как глаза самого красивого человека на земле. Минхо щелкнул пальцами, и Сынмин тут же извлек из кармана привычный платиновый портсигар. Курить хотелось неимоверно. Но еще сильнее хотелось домой. Прийти с мороза в роскошную спальню и найти в своей нагретой постели горячее жаждущее тело. Щелчок зажигалки, и маленький яркий огонек вспыхнул, освещая бледное лицо младшего господина. С наслаждением затягиваясь, Минхо прикрыл глаза. До дома не больше часа езды, а сердце уже разрывается. И так каждый раз. Чем больше расстояние между ними, тем меньше тупая, тихая боль разлуки. Но стоит лишь вернуться, и раны памяти вскрываются, саднят противным жгучим раздражением, как свежие царапины в морской воде. Влажный черный блеск автомобиля, далекая громада моря за окнами, лесная тишина одинокой дороги к дому и, наконец, яркие огни поместья, мерцающие за деревьями задолго до того, как кортеж из пяти Роллс-ройсов выехал на подъездной круг у парадного крыльца. Когда пассажирская дверь со стороны Минхо плавно отворилась, придерживаемая охранником, в салон ворвались пушистые снежинки. Закружили в воздухе, оседая на темный кашемир пальто, мягко, почти невесомо. Начинался снегопад. Тихий, ласковый, без метели и ветра, почти сказочный. Поднимаясь на крыльцо, Минхо мельком увидел слуг, выстроившихся у распахнутых дверей, и бесстрастное лицо Джисона, ждущего как обычно на верхних ступенях. Хозяина встречали, были рады видеть, покорно кланялись, подобострастно гнули спины. Всё как всегда. С замиранием сердца Минхо скользнул взглядом по темнеющим пустым глазницам окон личной спальни на втором этаже. Если бы там теплился даже самый слабый огонек, означающий чье-то ожидание и присутствие, ему бы этого хватило. Он не мечтал о большем, чем намек, полутон, призрачная надежда, отблеск тепла. То, за что можно ухватиться абордажными крюками навязчивых фантазий и притянуть иллюзорный летучий фрегат… Уже на подступах к спальне Минхо ощутил привычное тянущее чувство внизу живота. Внутренности скручивало узлом от душного сладкого запаха роз и алкоголя. Воздух в помещении был тяжелым, плотным, как туман, наполненный лунным сиянием, льющимся из окон. Бросив на журнальный столик аккуратно упакованную бархатную коробку с привезенным украшением, он снял пиджак, повесил его на невысокие плечики у стола и, на ходу расстегивая рубашку, шагнул к постели. За окнами тихо падал снег, а луна светила так ярко, что ее холодный мутный свет, казалось, впитывался в любую белоснежную поверхность, выделяя во мраке своим мертвым свечением шелк простыней и бледное обнаженное тело на постели в самом центре комнаты. Хёнджин, обняв подушку, лежал на животе, даже не укрывшись. Его кожа влажно мерцала, и, приблизившись вплотную, Минхо понял почему. Хёнджин весь горел, от него исходил такой знакомый, душный жар и стойкий резкий запах, который Минхо не ощущал уже довольно давно. — Какая же ты сука… — почти нежно выдохнул он, склоняясь к неподвижно лежащему телу. Протянув руку, запустил пальцы в разметавшиеся темные волосы, дернул, отрывая голову Хёнджина от подушки, и развернул к себе лицом. — Я ведь запретил тебе являться сюда гашеным, — Минхо задохнулся, сглатывая ком в горле, от одно взгляда на расслабленное, сонное лицо. Хёнджин тяжело дышал и жмурился, невидяще моргая. За дрожащими веками вспыхивали лунные блики, отраженные арктическим льдом прекрасных глаз. — Но для тебя ведь мои слова совсем ничего не значат… Хёнджин не ответил, лишь молча выдохнул, послушно приоткрыв горячие губы, равнодушно разрешая брать себя, целовать и пользовать во все уже мокрые, готовые отверстия. Минхо не выносил его таким — наглотавшимся валиума с алкоголем, инертного, покорного, жадного до ласк. Под таблетками Хёнджин трахался до отключки. Невозможно было укатать его или заставить страдать. Диазепам почти полностью нейтрализует боль, снимает тревожность, страх, внутренние барьеры, делая суть человека проявленной настолько, что кажется, будто имеешь животное, искреннее, неразумное, без тени сознания в глазах. В твоих руках остается только тело, подчиненное похоти, и если оно выносливо и жадно, то сломать его становится трудной задачей. — Впрочем, как пожелаешь, — прошептал Минхо, легко целуя Хёнджина. Их губы едва касались, словно пробуя друг друга перед слиянием. — Я знаю, как привести тебя в чувство, дрянь. Даже не рассчитывай валяться тут овощем, пока я буду тебе вставлять. Хёнджин лишь протестующе замычал, когда Минхо грубо потянул его за волосы и, углубляя поцелуй, до крови прокусил нижнюю губу. Он мало что почувствовал, ему просто не хватало воздуха из-за того, что в рот с силой проталкивали язык, не давая сделать вдох. И без того сильное возбуждение накатывало волнами нестерпимого внутреннего жара только лишь от поцелуев. Приняв всего одну таблетку валиума, запив ее стаканом водки всего час назад, Хёнджин пришел в спальню Минхо и завалился голым на кровать, не в силах стоять на ногах. Его быстро вырубило, но сон от таких малых доз длится недолго. Просыпаясь, находишь себя отлично отдохнувшим и в пубертатной горячке как сопливый подросток. — Ммм… хва… хватит… — Хёнджин попытался увернуться, но Минхо не позволил. Схватил за подбородок, стиснув челюсть пальцами до хруста. — Перестань… — Да ладно тебе, — Минхо всё же сбавил напор. Лизнул саднящую прокушенную губу, вызывая у своего капризного партнера табун непрошеных мурашек. — Всё равно ведь толком ничего не чувствуешь сейчас. — Другой рукой он погладил лежащего Хёнджина по спине, спускаясь к заднице. — Зато завтра, клянусь, не сможешь встать, — пальцы скользнули в мокрую от смазки ложбинку между ягодиц, сразу вниз к растянутой, смазанной дырке. — Пиздец, как я хочу тебя… Минхо почти стонал, вновь глубоко целуясь с еле двигающим губами Хёнджином. Даже этот безответный поцелуй сносил крышу, заставляя член в брюках истекать смазкой, насквозь пропитывая ткань. Сразу два пальца полностью вошли в еще не до конца открытое отверстие. От того, как тугая задница затягивает, буквально заглатывает все фаланги до ладони, Минхо бросило в жар. Так, словно Хёнджин хотел его, сжимаясь внутри. Липкие стенки анального канала обволакивали, пытаясь удержать, тянулись следом, когда Минхо начал поступательно двигать пальцами, безжалостно растрахивая уже вполне готового к проникновению любовника. — …Хочу даже таким, — шептал он, лихорадочно целуясь, засасывая уже невнятно стонущего Хёнджина. От грубых толчков сзади тот начал тереться уже вставшим членом о простыни и то ли пытался уйти от навязчивой грубой дрочки, то ли наоборот насадиться сильнее и глубже, резче, еще и еще… — Я ужасно скучал… Хёнджин не был собой, Минхо это отлично понимал, но противиться этой безумной тяге он никогда не мог. Оторвавшись от кровоточащих искусанных губ, резко сел в кровати на колени, рывком перевернул Хёнджина на спину, опрокидывая навзничь. Сердце бешено ухало в пылающей груди. Он даже не разделся, лишь расстегнул ширинку и приспустил брюки вместе с бельем, освобождая член. Влажная ткань противно липла к телу, блестящий от смазки, болезненно набухший орган, мокро шлепнув, прижался к животу. — Раздвинь ноги, — подхватив под коленками, Минхо разложил манящее бледное тело под собой в максимально раскрытой позе. Любой другой выглядел бы нелепо с задранными, по-лягушачьи раскинутыми конечностями и перепачканной в прозрачной слизи промежностью. Но Хёнджин, слегка прогнувшись в пояснице, вульгарно вывернутый, полностью доступный, был неотразим. Глядя на него хотелось расплакаться от того, как восхитительна может быть пошлость. — Какая же ты всё-таки грязная шлюха… Минхо вошел одним толчком, сразу выбивая воздух из легких, словно тупым ударом в диафрагму. — Ах хах… мгмн… Хёнджин забился в судороге. Его горячее тело мгновенно выгнулось дугой. Даже под действием убойного коктейля из алкоголя и таблеток такую дикость почти невозможно выносить. Минхо врезался в узкую напряженную плоть, не давая времени расслабиться и безболезненно принять член. Натяжение почти рвущихся мышц ощущалось жуткой наполненностью, как будто живот вот-вот лопнет. Хёнджин хватал ртом воздух, метался в агонии на пропитанных потом подушках и не сдерживал рыданий, идущих из самой глубины истерзанного сердца. — Черт… как же хорошо… Минхо зверел, ощущая, как по мере глубоких размеренных толчков сопротивление внутри дрожащего тела ослабевает. Животный жар совокупления охватывал его целиком, и он не обращал внимания на чужие слезы, на рвущиеся простыни под их сцепившимися в предоргазменной схватке телами, на потные тряпки прилипшие к коже. — Ммм… да… еще… сильнее… — Хёнджин давился всхлипами в такт ритмичным ударам члена по простате. Минхо трахал его под нужным углом, попадая так точно, что это вышибало мозги. — Ебливая сука, — рвано выдохнул Минхо. Схватив Хёнджина за бедра, зафиксировал, немного приподняв, и стал вбиваться, не вынимая, засаживая в глубине, усилив стимуляцию. Хёнджин лишь закатил глаза, задушенно хрипя, из него брызнуло с напором, что редко бывает при анальном оргазме, тягучем как мед. Это приятно настолько, что от остроты удовольствия становится больно. Как будто ласкающее тебя в один момент лезвие, в следующий миг вскрывает твою глотку одним точным движением…***
Пару лет назад Хёнджин постоянно закидывался таблетками и подсел на седативные, пытаясь сбежать от реальности, выключив мозг. Те годы были самыми лучшими для Минхо и в то же время страшными. Их секс стал тогда изматывающе нежным, полным слезной, надрывной страсти… Но Минхо сходил с ума от ужаса, постоянно думая, что однажды просто проснется на развороченной постели с трупом. Хёнджин употреблял так, словно хотел умереть. Путем долгих уговоров, скандалов и угроз удалось заставить его слезть с валиума, и реальность вновь стала для них обоих невыносима. Но Минхо был согласен и на это, лишь бы его строптивый возлюбленный был жив. Той долгой январской ночью они словно вернулись на время назад, безостановочно занимаясь сексом почти до самого утра. Хёнджин протрезвел к двум часам ночи и умолял Минхо остановиться. На что тот вытащил его из постели, с разодранных, пропитанных потом и спермой простыней и, поставив коленями на паркет, велел взять в рот, если конечно Хёнджин не хочет из этой спальни поехать прямиком в больницу. — Еще хоть раз вздумаешь принимать эту дрянь, я тебя порву, — толкаясь в послушно хлюпающую глотку, шипел Минхо. Кончать ему фактически было нечем. Он столько раз спускал, что больше просто не мог. Но от одного вида голого затраханного Хёнджина на коленях перед собой снова сводило живот. Минхо давно уже и сам избавился от одежды. Был порядком измучен и весь взмок. От пота щипало глаза, но ему необъяснимо нравилось, что они оба грязные и выдохшиеся. Как в самом начале их больных отношений, когда Хёнджин только появился в этом доме, и Минхо не мог поверить своему счастью, получив, наконец, в свое полное, безраздельное владение человека, которого любил. — Рот открой… шире… высунь язык… Схватив Хёнджина за волосы, Минхо запрокинул ему голову и внимательно смотрел сверху вниз как из члена медленно, словно нехотя, вытекает почти прозрачная жидкость. Хёнджин сидел в собачьей позе, открыв рот и высунув язык, пока Минхо размазывал слюну и сперму по его лицу, терся членом о распухшие истерзанные губы. Этот долгий, почти насильственный оргазм стал последней каплей. Минхо отпихнул от себя Хёнджина, и тот просто без сил остался сидеть на полу, с трудом опираясь на руки. Сознание возвращалось. Даже боль во всем теле и мышечные спазмы от долгого ночного марафона не могли заглушить беспокойный внутренний голос. Хёнджин не сообщил Феликсу об отмене их встречи, потому что парадоксально не имел с ним связи. Они не обменивались телефонами. Малыш наверняка пришел, прождав пару часов, вернулся в корпус для прислуги и, возможно, жутко обиделся. Пусть так. Хёнджин найдет возможность и при случае расскажет все как есть. Им не нужно больше встречаться. Никогда. Это кончится плохо. Феликс пострадает, если ввяжется в запутанные отношения с недостойным человеком. Чувствуя себя абсолютной мразью, Хёнджин, мелко дрожа, сидел на полу, не замечая, как пристально за ним наблюдает Минхо. Отличное от обычного поведение любовника тот естественно заметил. Минхо знал Хёнджина, быть может, лучше него самого. Этот срыв, таблетки, алкоголь… Хёнджин умел пить. С юности предпочитал крепкие напитки, что по нему совсем не скажешь. Редко пьянел до беспамятства и всегда сохранял ясность ума. Собственно по этой причине ему и понадобились однажды дополнительные стимуляторы, с которых он потом с таким трудом, но всё же слез. И это тоже многое о нем говорило. Внешне сладкий, изящный бледный принц, он всегда был сильным и физически, и морально. Минхо остановился у журнального столика, выудил из кармана пиджака портсигар и задумчиво прикурил себе сигарету, с удовольствием вдыхая ароматный дым. Хёнджин так и сидел на полу мраморным изваянием в лунном свете. Опустив голову, словно уйдя в свои мысли. Его что-то гложет? Но что? Ничего нового в этом доме не происходит. Минхо бы знал. Двое самых дорогих Хёнджину людей под присмотром, в сытости и достатке. Младший брат в закрытом элитном колледже, прекрасно учится, не доставляет проблем, как обычно приедет на весенние каникулы в поместье навестить старшего. Матери еще в конце года была успешно проведена довольно сложная операция. Женщина проходит реабилитацию, чувствует себя хорошо. Хёнджин навещал ее чуть больше двух недель назад. Минхо сел в большое кожаное кресло напротив старинного венецианского зеркала в человеческий рост. В его отполированной поверхности, как на зернистой пленке кинофильмов начала века, отражения казались окруженными мутным ореолом таинственности. — Подойди ко мне, — Минхо тихо позвал белоснежного изломанного ангела из зазеркалья. Опущенные плечи дрогнули, Хёнджин медленно поднял голову. Его хрустальные глаза полыхнули белым огнем и погасли, впуская ночь, отражая ее словно бесценные зеркала. Он с трудом поднялся, морщась от боли. Двинулся, тяжело переставляя ноги. Тело его явно не слушалось. Мышцы ныли. Но он всё равно шел, усилием воли заставляя себя. Минхо осознавал свою одержимость. Полностью отдавал себе отчет в том, как сильно зациклен на этом человеке. До паранойи. Но в ту ночь его посетило и более уже не оставляло странное, тянущее чувство, что в Хёнджине что-то неуловимо сломалось, треснуло, разделяя всю их ужасную, красивую и страшную совместную историю на до и после. — Иди сюда, — едва Хёнджин приблизился на расстояние вытянутой руки, Минхо схватил его за локоть и притянул. — Сядь. Он усадил Хёнджина на свои колени, к себе спиной. Обнял, обхватив за талию одной рукой, прижимая к груди как ребенка. — Липко… — слабо выдохнул Хёнджин, спокойно подчиняясь, когда Минхо заставил его откинуться на себя. Между их остывающими, влажными телами словно образовалась клейкая, прозрачная пленка, одновременно скользкая и скрепляющая. Минхо лизнул Хёнджина в шею сзади, ощущая морскую соль его кожи на языке. — Ничего, потерпишь, — он затянулся, опасно приближая тлеющий кончик сигареты к лицу Хёнджина. — У тебя снизу течет по ногам. Не можешь сжаться или просто нравится быть грязным? Минхо, не отрываясь, смотрел на отражение в зеркале напротив. Хёнджин в его объятиях, расслабленный и равнодушный, положил голову ему на плечо, раздвинул ноги и, совершенно не стесняясь, выставлял себя на показ. — Не знаю, — задумчиво протянул он. Скользнул рукой к лицу Минхо, неожиданно мягко переплел с ним пальцы и отобрал сигарету. — Ничего не чувствую снизу. Между ног всё онемело. Минхо видел, как Хёнджин курит всего пару раз за всё время. В юности в школе и той странной ночью в отражении старинного зеркала. Как завороженный он следил за разодранными пухлыми губами обхватывающими фильтр, за тонкими пальцами, впалыми щеками при затяжке и медленно мутнеющим от дыма взглядом. Хёнджин глубоко затягивался и даже не кашлял. Натруженное расслабленное горло онемело как и всё тело. Вот если бы и душа могла так же. — Я купил это в Китае. Минхо, словно невзначай, подцепил пальцами лежащую рядом на столике подарочную коробку. За всё время их изматывающей, жестокой связи он дарил Хёнджину бесчисленное количество антикварных безделушек, которые смог бы оценить лишь представитель знати, человек разбирающийся в том, что, по сути, не имеет цены. Пустые глаза Хёнджина лишь на единый миг вспыхнули искренним интересом в тот момент, когда, щелкнув затвором, Минхо открыл коробку и достал увесистое, звенящее нагрудное украшение из скрепленных платиновыми спайками пластинок белого нефрита. — Каскадные ожерелья носили только императоры и генералы. Есть поверье, что это боевые украшения, заговоренные. Их надевали под броню перед сражением, веря в то, что самые страшные раны будут исцелимы. Минхо осторожно обвил шею любовника тяжелым украшением. Гладкий прохладный нефрит ощущался пылающей кожей груди как легкие успокаивающие поцелуи, снимающие боль. Ловко застегнув замок на шее сзади, Минхо обнял Хёнджина двумя руками, поцеловал возле ушка и вновь взглянул в зеркало. Оттуда, из серебряной безмолвной глубины на него смотрел прекрасный обнаженный мужчина, чью грудь украшало безумно дорогое, изящное изделие из камня королей, но даже оно не могло сравниться с белизной его кожи…***
