Часть 8
5 мая 2025 г., 20:39
***
В юности любимым романом Феликса был "Грозовой перевал" — не лучшая книга для базиса любовных отношений, пропитанная одержимостью, как ромовый бисквит. Издание в потрепанном переплете принадлежало его матери — то немногое, что осталось неуверенному осиротевшему подростку… На долгую память. Почти стертая от времени надпись, аккуратно выведенная материнской рукой в левом верхнем углу переднего форзаца, каждый раз вызывала слезные спазмы в горле при одном только взгляде. Феликс с упоением и ужасом бесконечно смотрел на знакомый почерк до тех пор, пока перед глазами всё не размывалось от слез, и никак не мог перелистнуть страницу и начать читать. Но когда всё же начал, не смог оторваться. Подорожником на свежие раны от утраты родных неожиданно стали любовные страсти вымышленных людей, затянувших мальчика в свой книжный мир, заставивших сопереживать их мучениям и таким образом отвлечься. Ощущения и правда лечат душу, но нежным натурам излишние волнения вредны, это быстро превращает их в экзальтированных зависимых. Феликс и сам не заметил, как мечта о большом чувстве незаметно проросла из пустоты в сердце, и вскоре охватила всё его существо. С раннего возраста он глубоко внутри всегда ощущал постыдную тягу к эмоциям на грани. А настоящая любовь виделась ему неизменно в сиянии мученического ореола смерти… Отравленный первым в жизни поцелуем, Феликс весь январь провел, задыхаясь от жгучего зноя. Самый суровый месяц зимы стал для него восхитительно солнечным, наполненным томлением полуденной жары, когда, устав от долгого купания, бессильно валишься на шелковый песок и плавишься под лучами вездесущего светила. Только в его случае это был исключительно внутренний пыл. Феликс горел надеждой на взаимность, так опрометчиво подаренной Хёнджином, впустил ее в сердце, позволил раскрыться огненным цветком страсти. Былые сомнения и страхи отступили. Словно внезапно перед ним, блуждавшим в неизвестности, открылся ясный путь, прямой и четкий. В пятницу вечером Феликс вернулся со смены, поужинал с коллегами на общей кухне, слушая очередную порцию сплетен, среди которых почему-то не было ни одной, касающейся внезапного исчезновения Минги. Странный вакуум молчания, казалось, окружал историю с пропажей старшего медбрата и назначением на его место другого сотрудника. Из чего Феликс сделал вывод, что подобные разговоры, скорее всего, ведутся за его спиной. После ужина, оказавшись в своей комнате, он смог, наконец, расслабиться, скинув лживый налет невозмутимого спокойствия. Дрожь прокатилась по всему телу, обрываясь жестким тремором в руках. Поднеся их к лицу, Феликс взглянул на свои трясущиеся пальцы и усмехнулся. Как же быстро человек овладевает искусством лицемерия. Вот он непринужденно болтает за столом с коллегами, а вот колотится в припадке предвкушения не в силах управлять собой. До назначенной полночи оставалось три часа, а Феликс уже умирал от желания… увидеть, коснуться, заговорить… Невинные действия казались ему почти интимными, наполненными невыразимой чувственностью. Просто смотреть на предмет обожания. Пылать не сжигая, но согревая. Во всём теле разливался невыносимо сладкий жар. Неизлечимая лихорадка, сразившая его с тех пор, как он узнал Хёнджина, достигла терминальной стадии, грозя разрушить, изменить и изувечить его личность навсегда. Феликс это знал, чувствовал уже тогда, в самом начале, но, словно одержимый, не желал видеть столь очевидных знаков судьбы, больше похожих на знамения — неотвратимые красные флаги по факту пропитанные кровью. — Нужно принять душ, — утерев пот со лба тыльной стороной ладони, прошептал он в пустоту и полумрак своей комнаты. — Хоть немного остыть… На ватных ногах двинулся в ванную, на ходу снимая с себя противно липнущую к телу униформу. Прохладная вода немного привела его в чувство, когда раздевшись, Феликс встал под шипящий поток. Пылающая кожа зудела, понемногу успокаиваясь. Хотелось касаться себя, расчесывать до крови, сдирая старую отмирающую оболочку, освобождая новорожденную трепещущую сущность впервые влюбленного… Эйфория первого настоящего чувства зачастую не дает и шанса трезво взглянуть на происходящее ровно до тех пор, пока раздутый пузырь фантазий не лопнет болезненным уколом реальности прямо в сердце. Та светлая снежная ночь неуловимо напоминала полнолуние их первой встречи. Но в то же время отличалась той бесстрашной легкостью, с которой Феликс ступал по уже хорошо знакомым переходам. Раньше казалось, особняк огромен и пуст, зловещей громадой притаившийся в ночи дом-монстр. Теперь же он, словно живой организм, дышал и двигался, наполненный незримыми процессами, не прекращающимися ни на секунду, и Феликс, как неприметный паразит на теле чудовища, сливался с ним. Во дворе и на первом этаже хозчасти периодически прогуливалась охрана. В кухнях, занимавших половину западного крыла всегда горел свет, а подвалы с рефрижераторами для хранения вина наоборот выделялись слепыми глазницами затемненных окон, не пропускавших ни единого солнечного луча. В гулких коридорах, как в метро, воздушные потоки разносили обрывки шепота, смех, шорох платьев, отголоски шагов. Феликс шел свободно, не сверяясь с планом, который даже не взял, ибо к тому времени уже знал дорогу к зеркальной галерее, мог прийти туда с закрытыми глазами. Став частью поместья Мэй, он постепенно переставал быть тем тихим мальчиком, прибывшим сюда на излете лета. Теперь за окнами мерцала зимняя ночь мириадами черных бриллиантов, и в теплых ореховых глазах горел нездоровый каменный блеск любовной горячки. Феликс уже не боялся этого дома, его мрака и холода, мраморной тишины и торжественной строгости. В этих стенах его юное сердце расцветало от любви. Такой неожиданной… и такой желанной… Окутанная тишиной венецианская галерея утопала в туманном свечении луны. Феликс пришел раньше времени, за полчаса до полуночи. Незаметно для самого себя он буквально прилетел, едва касаясь ногами грешной земли, объятый жаром и легкий, как пушинка. Ощущение невесомости — одно из побочных явлений влюбленности, когда сердце рвется ввысь с такой силой, что попирает закон тяготения. В застывших зеркалах множился бледный лунный диск, беззастенчиво заглядывающий в арочные окна. Феликс медленно двинулся вглубь галереи, с восторгом предвкушая, как из какой-нибудь скрытой ниши вот-вот появится прекрасный белоликий ангел, чтобы убить соседством завистливое ночное светило. Хёнджин хотел что-то сказать… быть может, признаться. Дрожащей ладонью Феликс коснулся собственной горячей щеки. Хорошо, что в этой мутной лунной синеве не видно, как сильно пылает лицо от непристойных мыслей, что настырно лезли в голову. Пальцы задумчиво блуждали по губам, словно пытаясь оживить ощущение поцелуя. Оба раза Хёнджин был инициатором их внезапной, такой обжигающей близости. Оглушал напором, сбивал с ног, буквально выражал свое желание брать. От этого Феликс терял голову, не мог говорить, не мог связно мыслить. Объятия Хёнджина, его поцелуи, тихие слова на выдохе, плавили мозг. Слабость охватывала тело так всеобъемлюще, что Феликс растворялся в другом, отдаваясь безыскусным ласкам, даже близко не развратным, разоблачая собственную неискушенную натуру. Кто бы еще стал так сходить с ума лишь от чужого сладкого дыхания, удушливой волной туманящего разум? Только откровенный девственник и неумёха. Как мог кто-то подобный вызывать желание у такого как Хёнджин? Мысли об этом снова и снова вспыхивали словно молнии на черном небосводе, заставляя сердце сжиматься от неизведанной глубинной тоски. Остановившись посреди галереи, Феликс огляделся, отчаянно ища взглядом сияющую фигуру своего ангела. Полночь. Сейчас, как тогда, дивный образ материализуется из лунного света и рассеет все страхи одной лишь улыбкой на бледном лице… Но ни к назначенному времени, ни час, ни два спустя Хёнджин так и не появился. Феликс обошел всю галерею до конца, а после снова и еще раз, не понимая, что случилось. Он ждал и ждал, бесконечно прокручивая в голове возможные причины. Хёнджин забыл? Перепутал время? Ему что-то помешало? Какие-то срочные дела, непредвиденные обстоятельства? Ночью? Дела? С кем? Какие? Хёнджин думал, Феликс, не дождавшись его, обидится и уйдет, возможно, при следующей встрече потребует объяснений, будет зол, расстроен, справедливо считая не явившегося на встречу поклонника обманщиком. Всё, что угодно, кроме того, что произошло в реальности… Феликс не обиделся и не ушел. Бродил по галерее как неприкаянный пленник Луны и не мог успокоиться… будто пес, ожидающий хозяина, оставленный на привязи беспечным, легкомысленным владельцем. Около трех часов ночи, безумно устав от непрерывного хождения, вдоволь нанервничавшись, успев и поплакать, и остыть, Феликс забрался на широкий подоконник одного из окон, сел, притянув ноги к груди, обнял свои колени и долго смотрел на заснеженный парк, тихо спящий снаружи. — Только бы с Ним ничего не случилось… — невесомый шепот растворился во мраке как раз в тот момент, когда небо у кромки далекого горизонта начало понемногу сереть в преддверии утра. Феликс не заметил, как провел всю ночь, погрузившись в ожидание как в транс. Его сердце замедлялось, а дыхание выравнивалось. Измученный, заплаканный он прикрыл на мгновение опухшие от слез веки и забылся странным тяжелым сном, в котором ангел всё же пришел, спустился к нему… но уже в истинном обличии, открыто являя свою суть падшего.***
Даже уставший после перелета, толком не спавший Минхо в постели был неутомим. Ему не требовался допинг с тем, кого он хотел с самого первого дня, как увидел в далекой, взрывной юности. Говорят, время стирает всё и даже пирамиды заносит песками. Нет ничего постоянного, но вечно гореть суждено лишь любви. Даже когда Хёнджин под ним уже не мог сжиматься, обволакивая своей упрямой узостью, а собственный член покалывало от онемения из-за длительного беспрестанного сношения, Минхо всё равно умудрился кончить, взбивая сперму в белесую пену по краям растянутого покрасневшего отверстия. Хёнджин просто лежал лицом в матрас, раскидав подушки, цепляясь побелевшими от напряжения костяшками в разодранную простынь. Последним четким кадром перед очередным оргазмом почти всегда были разошедшиеся рваные края на нежном шелке. Минхо отчего-то неосознанно любил это зрелище. Словно дань традиции, они всегда рвали простыни, занимаясь сексом в постели, если получалось в принципе до нее добраться в обход прочих горизонтальных поверхностей. Тягучее мучительное удовольствие, скатываясь каплями пота и семени, покидало разгоряченное тело. Минхо безумно устал, с каждым сиплым загнанным вдохом в груди вспыхивала приятная мышечная боль. Накрыв своей рукой ладонь Хёнджина, не встречая сопротивления и даже малейшей реакции, он переплел их пальцы в почти нежном жесте слияния, ощущая, как на долгие мгновения их сердца бьются почти в унисон. Лишь разбитые и уставшие, изнуренные секс-марафоном, они могли безмятежно лежать рядом в глубоководном вакууме стучащей в висках крови. Если бы Минхо мог, остался бы вот так бессильным, опустошенным, навечно с любимым… Откинувшись на спину, он лег рядом с Хёнджином и повернул голову. Их взгляды встретились, они держались за руки, в одной постели после страстной ночи наслаждения для них обоих, но в глазах Хёнджина, как и прежде, застыл чистейший арктический лед, а из-под прикрытых век Минхо сочилась чернота, вязкая, остывающая магма его каменного сердца, навеки отданного одному человеку. — Я в душ, — Минхо лениво потянулся, нехотя отпуская чужую теплую ладонь. Сел в постели на краю, отвернувшись, демонстрируя широкую, влажно поблескивающую в полумраке спину. Размял шею и плечи красивым кошачьим движением, полным еще тлеющего во всем теле удовольствия. — Вставай и выметайся. Хёнджин молча смотрел, как его обнаженный, насытившийся любовник поднялся, слегка пошатываясь, двинулся к столу в центре комнаты, где, прикурив очередную, необходимую как воздух, сигарету после секса, запрокинул голову и выдохнул дым в потолок. В этом весь Минхо. Горячий и простой. Вот он смотрит в глаза, а вот уходит не оглядываясь, держа спину ровно, выпуская аккуратные колечки дыма, оставляя после себя только боль на сердце и теле. Когда-то он был другим, и лишь Хёнджин виноват в том, что всё стало именно так. Что оба они живут в аду, и все, кто имеет смелость к ним приблизиться, сгорают в его пламени. Нужно было встать, как приказано, и убраться до того, как Минхо вернется. Младший господин крайне редко спал с кем-то. Нежиться в постельке в обнимку не в его стиле, и в этом Хёнджин его понимал. Как положено представителям высшего сословия, они встречались для грязного соития, а после расходились по своим роскошным спальням в разных концах особняка. Думая об этом, Хёнджин усмехнулся, мгновенно почувствовав саднящую легкую боль в уголках губ. Там лопнула тонкая кожа от сильного натяжения, когда Минхо несдержанно трахал его в горло, одновременно оттягивая край рта большим пальцем. Он делал так в запале, держал челюсть, заставляя смотреть себе в глаза, не отвлекаться. Хёнджин периодически пытался отрешиться от происходящего, его взгляд тускнел и размывался. Минхо это безумно злило. В такие моменты слишком очевидной становилась их такая разная степень вовлеченности в процесс. Приподнявшись на локтях, Хёнджин сразу вспомнил о подарке Минхо, вне всякого сомнения единственной в своем роде вещи баснословной цены. Нагрудник из нефрита обвивал шею, доходил до края ребер, покрывая тело изящными резными пластинами, впившимися теперь в кожу намертво. Хёнджин слишком долго лежал на животе, пока его трахали. Массивное украшение, словно специально надетое для бо́льших мучений, как прекрасное орудие пыток, от длительного трения грудью о матрас, в который Хёнджина безостановочно вжимали, изрезало тонкими бритвенными прорезами шею, ключицы, соски. Сквозь нефритовые элементы колье сочилась кровь, причудливо сворачиваясь на белом камне. — Дьявол, — Хёнджин со стоном выпрямился, сползая с кровати, и с трудом встал на ноги. Пришлось ухватиться за стойку балдахина в изголовье, чтобы просто не упасть. Тело не слушалось, колени дрожали, бедра сводило судорогой, поясница ныла. Тяжело дыша, он простоял так пару минут до того, как в спальне неслышно начала появляться прислуга. Сменить простыни, проветрить комнату, убрать все возможные следы пребывания в помещении до того, как хозяин выйдет из ванной с единственным желанием лечь в свежую чистую постель и уснуть безмятежным сном. Кого-то удивил бы тот факт, что персонал так пристально наблюдает за господином, бесстыдно ожидая, когда тот кончит и направится в душ смывать с себя пот и сперму. Хёнджин же вырос в таких условиях, привык к тому, что слуги в какой-то степени не люди. Просто функционал. Существа низшего порядка, стыдиться которых, думать об их мнении, просто нет смысла. Медленно, едва переставляя ноги, он отошел от постели, с каждым шагом испытывая пронзающую всё тело от поясницы до головы боль. Не заботясь об одежде и скользких взглядах горничных, Хёнджин пересек спальню, на ходу расправляя плечи, глядя прямо перед собой, не опуская головы, вышел за дверь как был: обнаженным, грязным, истерзанным… бесчувственным и пустым. Боль лишь признак того, что ты жив, и ничего более. Ни стыда, ни страха Хёнджин не испытывал, тяжело ступая босиком по мрамору просторного коридора. Влажная кожа покрывалась мурашками от холода, шея и грудь, разодранные в кровь, зудели под прохладными пластинами нефрита, руки беспомощно тряслись, а ноги противно липли, особенно внутренняя поверхность бедер, по которой медленно стекала смесь смазки и телесных жидкостей. Лишь отойдя на приличное расстояние, свернув к своим апартаментам, путь к которым лежал через волшебную Венецианскую галерею, Хёнджин наконец оттаял, ощутив растущий огненный шар боли, вспыхнувший внизу живота, поднявшийся к груди и взорвавшийся в горле хриплым рыданием. Из глаз словно хлынула кислота, сжигая лицо шипящим маревом слез. Замерев на границе тусклого лунного света, он никак не мог сделать шаг и войти в хрустальную обитель спящих зеркал. Еще несколько часов назад он мечтал о том, как встретит тут своего милого мальчика и они проговорят всю ночь, откроют друг другу сердца, начнут с горькой правды, лишь бы не с неведения и лжи. Какая чушь… Хёнджин, стиснув челюсти, скрипнул зубами. Никогда кто-то чистый, невинный как Феликс, в здравом уме не сможет испытывать чувства к настолько мерзкому и душой, и телом человеку, как Хёнджин. Узнав правду, парень тут же отвернется, будет искренне сожалеть, что вообще смотрел так восторженно и дико на того, кто не достоин и взгляда. Отражения ожили, пришли в движение. В мутной зеркальной глубине обнаженный растерзанный ангел медленно шел по лунному тоннелю в ослепительном сиянии собственной белоснежной наготы. В прозрачных влажных глазах переливались стеклянные осколки, мокрые, чуть вьющиеся волосы падали на лоб, изломанные в болезненной усмешке губы темнели от крови. Все грехи и ошибки настоящего и прошлого были так явно написаны на бледном теле и прекрасном лице. Одного взгляда хватило бы, чтобы увидеть всё, что Хёнджин хотел бы скрыть, забыть навсегда, стереть из памяти. Зуд в израненной груди стал настолько нестерпимым, что он поднял руку, коснулся себя и испачкался собственной кровью. Поморщившись от боли, Хёнджин опустил взгляд на свои руки. Вязкая темная жижа на пальцах заставила задрожать от внезапного приступа неконтролируемого беззвучного смеха. Как странно сложился пазл. Он ведь и правда красивая мразь, а его руки по локоть в крови… Не отрываясь глядя на свои трясущиеся ладони, Хёнджин добрел до середины галереи. Если бы глупый влюбленный мальчишка сейчас увидел его таким… Уловив краем глаза едва заметное движение, Хёнджин остановился, еще не осознавая, что странное леденящее чувство, мурашками ползущее по спине и плечам, это страх того, что он здесь не один. Подняв глаза, он увидел собственное отражение в бесконечной веренице старинных зеркал. Высокий, сияющий, прекрасный и порочный человек из плоти и крови, сошедший с портрета, что должен быть спрятан на чердаке, как прямое свидетельство падения на самое дно жизни, стоял посреди галереи, а за его спиной в проеме окна, застыл, свесив короткие ноги с подоконника, веснушчатый сонный малыш. — Хён…джин…***
Кошмар, как порождение нашего разума, всегда несет в себе знакомые, порой вполне осознанные страхи. Образы не приходят из ниоткуда, они созданы нами и лезут наружу под покровом ночи, подобно осторожным убийцам, крадущимся к спящему. Феликс так много думал о Хёнджине, вот уже несколько месяцев не мог изгнать его из своей головы, да и не пытался. Лелеял его облик, грезил им. Но увидев, как белое, словно труп, обнаженное тело медленно поворачивается к нему, двигаясь подобно сломанной механической кукле, не смог совладать с собой, оцепенев от ужаса. Ни в одной самой жуткой фантазии он не представлял себе подобного. Как бы сильно не хотелось думать, что это лишь сон, больное воображение, Феликс осознавал, что уже не спит и всё, что он видит, реально. Влажная кожа, словно сверкающая шкура дракона, покрывала литые мышцы, которые Феликс, как выпускник меда, мог легко назвать все на латыни. Телосложение Хёнджина прекрасно угадывалось и под одеждой. Изначально было очевидно, что он гибкий, спортивный, отлично развит физически. Но одно дело догадываться и совсем иное видеть своими глазами. Обнаженный он был совершенен. Плавные округлости плеч, резкий разлет выступающих ключиц, так похожих на крылья, плоский пресс с четко разграниченной на кубики прямой мышцей и зубчатыми полосами косых. Выступы тазовых костей огибал впалый низ живота, переходящий в абсолютно гладкий, лишенный волос пах. Феликс и хотел бы перестать смотреть, но не мог. Его сердце бешено забилось, насильно выталкивая кровь в аорту. Он сполз с подоконника и замер, оперевшись на него бедром. В распахнутых глазах дрожали озера скопившейся влаги, отражая приближающуюся фигуру, казалось, сотканную из лунного света. — Ты не ушел… — треснутый голос, будто чужой, не принадлежащий Хёнджину. — Я мог бы догадаться… что будешь ждать… Феликс не в силах пошевелиться, буквально прилип к окну, боясь упасть, не удержаться на тонкой грани реальности и сойти с ума. Свет и тень причудливо расплывались пятнами Роршаха на белом теле Хёнджина, когда он медленно подходил к застывшему в немом ужасе юноше. Феликс жался к мраморному выступу подоконника, по инерции заваливаясь назад до тех пор, пока не схватился за тот двумя руками, сохраняя равновесие. Он будто пытался отодвинуться, уйти от осознания того жуткого зрелища, что жадно пожирали его глаза. Даже если бы он прямо сейчас ослеп, то не перестал бы видеть внутренним взором бесстыдную бледность истерзанного тела, покрытого очевидными следами несдержанной страсти на грани издевательств. Чья-то звериная нежность расписалась щедрыми отметинами собственничества везде, где только можно. Хёнджин был весь покрыт синюшными отпечатками пальцев, отечными укусами, болезненно набухшими бутонами засосов. Его мраморная кожа блестела от пота, облитая перламутром. Порванные губы сочились кровью после долгих жестких поцелуев. То, что издалека выглядело неким подобием короткого топа из отдельных пластинок, доходящих до сосков, вблизи оказалось массивным ожерельем из плоских белых камней. Кожа на прикрытой этим странным изделием груди Хёнджина была разодрана до кровавых сгустков, расползающихся по ребрам. Хёнджин остановился на расстоянии вытянутой руки, позволяя разглядывать себя в угасающем свете заходящей луны. Холодное зимнее утро очень скоро развеет хрустальный морок ночного светила и всё обретет реальные цвета и очертания. Сверкающая драконья чешуя станет трупным покровом гниющей плоти мертвеца. Очарование ночи меркнет при свете дня, поэтому нечисть всегда так отчаянно прячется в тени. Взгляд Феликса, наполненный болью, скользил по изгибам обнаженного тела Хёнджина, цепляясь за неопровержимые улики, словно специально раскиданные фанатичным маньяком, желающим попасться наконец и стать известным. Возле впадинки пупка остались белесые разводы спермы. Нетрудно догадаться, кому она принадлежит. Хёнджин кончал, терзаемый кем-то, оставившим следы своих жидкостей на его ногах, между бедер и наверняка сзади — на ягодицах и спине. До крови закусив губу, Феликс разглядывал липкие, покрытые слизью ляжки, моргая от неконтролируемых слез. Чем Хёнджин был так сильно занят в ночь, которую сам выбрал для их первого свидания, казалось настолько очевидным, что это даже смешно. Хотелось расхохотаться в голос, смеясь над собственной наивностью. Но даже этого Феликс сделать не смог. От нахлынувших эмоций он лишь искренне беззвучно заплакал, желая знать только одно: — Хёнджин… — хриплый шепот рвал сжимающееся от рыданий горло. — Тебе больно? Больно… Хёнджин вздрогнул, приходя в себя от этих слов. Тело прошило электричеством от одной только мысли: Он не знал, что такое боль до этого момента. Нет. Он не испытывал боли, ломая свою жизнь, не говоря уже о чужих, которым и вовсе не вел счет. Никогда до той ускользающей январской ночи в зеркальной галерее он не чувствовал чью-то боль как свою. Помноженную на сто крат и так остро, реально, пронзительно. Феликс должен был разозлиться на него, возненавидеть, ударить, уйти. Сделать что-то. Накричать, обвинить или высмеять. Только не смотреть озерами расплавленной бронзы, волнуясь о человеке, не стоящем даже его мизинца. Такая расточительность… такая глупость. — Ты об этом? — Хёнджин внезапно ударил себя по груди, словно желая остановить заходящееся в безумном ритме сердце. Изящные нефритовые пластины с жутким хлюпающим звуком вонзились в окровавленное месиво. Он подался к Феликсу, в последний момент замерев всего в нескольких сантиметрах от него, не желая касаться, пачкать ни в чем не повинного мальчика, — Нет, — он отчаянно замотал головой. С влажных кудрей сорвались сверкающие капли, разлетаясь в воздухе. — Я ничего не чувствую. Мне плевать. Это далеко не в первый раз. Уже привык. Остекленевший взгляд его прозрачных глаз горел безумием. Такие неподвижные мертвые огни в глубине — верный признак опьянения, наркотического дурмана, и Феликс уловил это практически мгновенно. Хёнджин под чем-то, но алкоголем от него не пахнет. Таблетки? Невозможно не чувствовать боли, будучи фактически изнасилованным, растерзанным до кровоточащих ран… — Но у тебя кровь… — Феликс ничего перед собой не видел, кроме хрупкого льда чужих глаз. Хёнджин нависал над ним, напряженный, изломанный, раненый хищник исполненный силы. Неподвижный, незыблемый. Но в то же время неуловимо, чудовищно слабый. — …не останавливается. Дрожь ушла из рук в тот момент, когда Феликс потянулся и положил ладонь на грудь Хёнджина. Не побоялся прикоснуться, пересечь невидимую черту между ними. Хёнджин шумно выдохнул, ощущая, как кровь взрывает виски, гулкими страшными ударами внутри. Маленькая теплая ладонь лишь едва легла ему на сердце, как всё, что ныло в груди невысказанной мукой, прорвалось, заструилось по венам, ломая барьеры привычного безразличия, насильно заставляя чувствовать. — Жаль, что вышло именно так, — Хёнджин схватил руку Феликса, сдавил до скрежета в костях, прижимая к себе так, словно хотел, чтобы эти милые пальчики проникли в кровоточащую влажную плоть и вытащили сердце — бесполезный орган для бездушной твари, загубившей столько жизней. Феликс не должен стать одним из многих. Тем, кто наивно поверил, будто сердце Хёнджина способно любить. — Нужно было сказать об этом сразу, — почти прильнув к неподвижно замершему парню, выдохнул он. — Но, быть может, так даже лучше. Чем болтать, прикрывая красивыми словами отвратительную правду, куда занятнее один раз увидеть всё своими глазами. Посмотри повнимательнее, кто я такой. Надеюсь, тебе хорошо видно? — Хёнджин усмехнулся. Приблизил свое лицо к лицу Феликса так, что металлический запах крови из разорванного рта смешивался с тяжелым дыханием их обоих. — Не надо… — слезы хлынули потоком, размывая мир перед глазами. Феликс почти не чувствовал собственной ладони, стиснутой Хёнджином в железной хватке. Пусть бы он сломал ее, вывернул запястье, раздробил пальцы. Но только не говорил так холодно и резко, пытаясь оттолкнуть словами. — Когда мы встретились впервые, здесь, на этом месте, — голос Хёнджина дрожал, но слова лились будто сами собой. — Я так же как сегодня шел в покои хозяина этого дома. Тогда мы были в кабинете Минхо. Он трахал меня на своем рабочем столе, — Феликса затрясло, но Хёнджин не обращал на это внимания, не давал отвлекаться, держал зрительный контакт и прижимал к подоконнику. Нет смысла бежать от правды и затыкать уши. Она, как вода, всё равно просочится наружу. — Сегодня он вызвал меня к себе в спальню и отпустил только сейчас. У меня не было возможности сообщить тебе о том, что я не приду. Что мы не встретимся. По сути, я и не должен был эту встречу назначать. С моей стороны это подло. Но уверен, ты вполне способен осознать, что такому как я ниже падать уже некуда. От меня можно ожидать только подлости. — Перестань, — Феликс сорвался на плачь, но не чувствовал ни грамма обиды. Только всеобъемлющую, тупую, безысходную боль. Вскинув свободную руку, он попытался закрыть Хёнджину рот ладонью, но тот перехватил ее. — Не будь ребенком! — Хёнджин держал Феликса за руки, притянув к себе, не давая возможности вырваться. — Вот уже несколько лет я любовник Минхо. Ты бы всё равно узнал об этом. Я бы сам тебе сказал! Более того, я собирался это сделать сегодня. Так или иначе, но правда бы всплыла. — Хватит! Феликс резко выкрутился, выдираясь из рук Хёнджина. Ему удалось лишь отпрянуть развернувшись, но Хёнджин поймал его за талию, дернул на себя и прижался грудью к его спине. Они застыли у окна на фоне медленно светлеющего неба, всё еще видимые в отражении огромных стекол. Ночь снаружи не спешила отдавать свои права неуклонно наступающему утру. — Допустим, ты такой дурак легковерный, что не подумал о том, кто я, чем занимаюсь в этом чертовом особняке, — Хёнджин вжимал Феликса в подоконник и шипел, склоняясь к его уху. — Кем может быть человек с моей внешностью? Прислуга? Охрана? Водитель? Даже так, меня бы сделали блядью не моргнув и глазом. С моим лицом только огромные деньги и власть спасли бы от домогательств, но к сожалению я давно уже нищий как церковная крыса. Только тело и осталось, чтобы как-то держаться на плаву. Горячие губы Хёнджина касались уха Феликса. Слова, подобно яду, беспрепятственно проникали в воспаленный отчаянием мозг. — Ты же видишь, что тут творится, — Хёнджин задыхался. Феликс в его руках лишь молча плакал, не сопротивляясь. Словно был уже отравлен и не мог дать отпор. — Ли старший, немощный паралитик, устраивает оргии, забивая насмерть молодых парней. Узнав об этом, нормальный человек сбежал бы отсюда, не оглядываясь. Я говорил, тебе здесь не место. Надо было слушать! — Он встряхнул несчастного обмякшего парня, как тряпичную куклу. Феликс только тихо всхлипнул, давясь беззвучными рыданиями. — Отец больной извращенец, думаешь, сын далеко ушел от него? Минхо одержимый, а я предмет его страсти. И я такой же как они. Даже хуже. Семейка Ли только бледная тень семьи, в которой я родился. Ты ведь даже не знаешь мою фамилию. Не подумал спросить ее. Узнал бы много интересного, — Хёнджин хрипло рассмеялся. Его горячий нервный шепот, казалось заполнил голову Феликса изнутри. — Только конченый ублюдок стал бы держать в неведении милого ребенка вроде тебя. Я бы мог воспользоваться тобой так же легко, как отобрать конфету у младенца. Наплел бы небылиц, и ты бы мне поверил. Скажи, что это не так… что ты не настолько тупой, чтобы из-за меня остаться в этом гребаном доме после всего, что увидел… Тело твоего коллеги там, у ручья, не отрезвило тебя? Хёнджин умолк, тяжело дыша, борясь с предательской дрожью во всем теле. Он никогда не желал делать больно этому тихо плачущему мальчику, но иногда немного боли полезно. Как горькое лекарство от напрасных ожиданий. От истины, незримой стеной вырастающей между ними, невозможно спрятаться и игнорировать ее бесполезно. Они стояли в хрустальной тишине, потерянные среди тысячи осколков искажающих реальность. За каждым отражением в зеркальном лабиринте может скрываться пустота. Никогда не узнаешь, где ты настоящий, а где лишь твоя идеальная копия, пока не разобьешь все иллюзорные сияющие стекла, превратив их в груду ненужного хлама. — Ты его любишь? Низкий томный голос Феликса глухо звучал из глубины, словно со дна колодца его души. Хёнджин не сразу понял смысл этих простых, безискусных слов. Ему казалось, он ослышался. — Ты любишь младшего господина? Феликс медленно поднял голову, уставился невидящим взглядом перед собой. Осторожно, стараясь не делать резких движений, не сжимать слишком сильно, Хёнджин развернул притихшего Феликса к себе лицом. Взял за плечи, заглянул в глаза. Влажные от слез ресницы дрожали, отбрасывая длинные острые тени на усыпанные веснушками скулы. Если бы Хёнджин мог, то поцеловал бы каждое маленькое солнечное пятнышко на теплой карамельной коже… — Не будь наивным, — рыщущий взгляд Хёнджина скользил по лицу Феликса. — Какая любовь, о чем ты говоришь? — усмешка искривила окровавленные губы. — Очнись. Я его шлюха. Минхо вызывает, и я иду. По первому требованию раздвигаю ноги, даже не будучи нижним. Просто даю ему то, что он хочет. Кончив, ненавижу себя и давно бы застрелился, будь моя воля. На самом деле Феликс много думал о том, кто такой Хёнджин и кем является в особняке. С самого первого дня эти мысли как назойливые насекомые зудели в голове. Слишком красивый, чтобы никому не принадлежать… Всё верно. Если уж выбирать, то младший господин самый верный выбор. Минхо богат и влиятелен настолько, что все стелятся перед ним, мечтают заслужить его благосклонность, подобно Крису из кожи вон лезут, лишь бы приблизиться к нему, стать если не другом, то полезным аксессуаром, да хоть ковриком у ног, половой тряпкой. Глядя в холодные, бесконечно прекрасные глаза истерзанного ангела, Феликс видел лишь сменяющиеся вспышками кадры событий последних месяцев. Разрозненные осколки складывались в такие очевидные элементы пазла, что так легко отгадать. Только дурак бы не догадался. И Феликс именно такой. Глупый, никчемный идиот. Он ничего тебе не скажет, а мне тем более… Сладкий смех Хёнджина в скрытой от глаз нише на праздновании дня рождения Минхо. Если я сделаю это, мы оба умрем… Обжигающий шепот прямо в губы перед тем, как мир померк в поцелуе той волшебной новогодней ночью всего месяц назад. Хёнджин неприкасаем. Никто, кроме младшего господина не может трогать его… Даже Джисон предупреждал его практически прямым текстом. Но Феликс отмахивался от всего, что мешало грезить о несбыточном, отчаянно желать себе то, что он не в силах получить. Из-за своей безумной жадности ему сейчас так больно. Он один в этом виноват. — Будь твоя воля? — слезы медленно высыхали на пылающей коже. Голова горела невыносимо. Насколько физически ощутимы бывают эмоции, Феликс до этого не знал. — Кто лишил тебя собственной воли? Если бы Хёнджин сказал, что его принудили, обманом заставив подчиняться, шантажировали, насильно склоняя к близости, или фактически держали в плену, Феликс бы поверил. Он и сам понимал, как нелепа эта попытка зацепиться за последний хрупкий мостик между ними. Но всё равно не смог удержаться и тянулся, как глупец, даже через боль. — Я сам. Утопая в медовой глубине чужого взгляда, Хёнджин не смог солгать. Не было в его жизни человека, способного разрушить ее так, как это сделал он сам. Втягивать в это Феликса, повинного лишь в том, что влюбился в красоту, он не имел никакого морального права и должен был сразу пресечь все попытки сближения, а не сводить с ума наивное дитя, тешить пустыми надеждами, целовать, прикасаться… — Не приближайся ко мне, если не хочешь, чтобы я сломал и твою жизнь, — медленно, превозмогая себя, Хёнджин отодвинулся от застывшего в немом отчаянии парня. Сил хватило лишь отступить на шаг, вытянув руки и держа Феликса за плечи. — Тебе это не нужно. И как я уже говорил, этот дом не место для тебя. Лунный свет давно растворился в сером утреннем воздухе. Бездушные пустые зеркала отрешенно мерцали, множа обманные отражения мириадами копий. Всё ложь. И даже эти такие жестокие слова. Хёнджин цеплялся за хрупкие плечи своего мальчика и не хотел отпускать. Феликс видел и чувствовал это, но всё, на что его хватило — лишь скинуть с себя чужие руки, наконец расцепившись. — Я не стану, — первый шаг всегда самый трудный, потом уже легче. Феликс отошел всего на чуть-чуть, а горло уже предсказуемо сжалось. Влюбленность как воздух. В разлуке так легко задохнуться. Хёнджин стоял, не шелохнувшись. Его руки, бессильно повисшие вдоль тела, невольно сжались в кулаки. — И тебе стоит сделать то же самое. Резко развернувшись, Феликс быстрым шагом пошел прочь из галереи, буквально сбегая от собственных, разрывающих сердце чувств, отлично понимая, что бегство это напрасно. Ведь куда бы не шли, мы всегда берем себя с собой.***
Поместье Мэй.
Март.
— Как самочувствие старика? — расслабленной, даже слегка вальяжной походкой Джисон плыл по коридору ранним солнечным утром последнего зимнего дня. Весна того года спешила сместить ледяную королеву с ее сверкающего трона, нагло расточая свое ласковое тепло раньше срока. Капризный март, как избалованный ребенок, громко требовал свое, заливая звучным плачем капели медленно тающие февральские сугробы. — Куда лучше, чем можно было бы предположить, — Феликс шел рядом, невольно копируя манеру Хана держаться прямо как стрела. С некоторых пор у него вошло в привычку вот так непринужденно болтать с управляющим за пару часов до начала рабочего дня. Огромный дом еще только лениво просыпался с первыми отблесками рассвета, а Джисон уже был на ногах, раздавал приказы и узнавал новости. — Весь последний месяц Ли старший смирный как ягненок, — Джисон хмыкнул. Вдвоем с Феликсом они шли к лифтам, минуя оранжерею. — Должен признать, ваш новый протокол лечения весьма эффективен. — Это временно, и тебе это отлично известно, — пожал плечами Феликс. — Очередная партия препаратов прибывает на следующей неделе. Всё вернется на круги своя. Повисло долгое молчание, нарушаемое лишь глухим стуком шагов в гулком коридоре. После нового года личный лечащий врач Ли Дохёна отменил ему все возбудители, непосредственно влияющие на тромбоциты. После инсульта разжижение крови становится пожизненной необходимостью. Некоторые виды стимуляторов нивелируют практически весь терапевтический эффект клопидогрела и потому должны быть запрещены. Но старик не желал отказывать себе в удовольствии, для которого так или иначе приходилось колоть ему запрещенку. — Ну, с этим поделать мы ничего не сможем, — Джисон бросил долгий взгляд на юного медбрата. Затянутый в удобную темно-синюю форму, с идеально зачесанными светлыми волосами, собранный и тихий, Феликс оказался смекалистым и чрезвычайно полезным. Скромный, но ответственный, он не причинял неудобств, и в какой-то момент Джисон стал даже полагаться на него в вопросах касающихся Ли старшего. Им обоим были известны проблемы, сопряженные с капризами старого развратника. Решать их предстояло сообща. — Да, — глядя в глаза управляющего, Феликс согласно кивнул. — Законного способа помешать ему и дальше вести себя как мразь, по всей видимости, нет. В просторном светлом коридоре напротив пышно цветущей оранжереи они остановились почти одновременно. Джисон быстро осмотрелся, сканируя пространство на предмет лишних ушей, после чего слегка наклонился к Феликсу и, понизив голос практически до интимного, прошептал: — Подбирай выражения, малыш. Старший господин не тот, кому можно оказывать столь явное пренебрежение, пусть даже на словах. — Именно поэтому ты едва ли не выплевываешь свое вечное старик, — губы Феликса тронула презрительная усмешка. — Как редко от тебя можно услышать старший господин. Но раз уж говорить начистоту, никто в этом доме не будет возражать, если мы слегка успокоим пыл нашего дорогого пациента. Ради его же блага, естественно. Ну и единственно для того, чтобы младший господин не переживал о своем отце. В конце концов Минхо эти проблемы ни к чему. Солнечный свет, отраженный в глазах юноши, делал их золотистыми. Такой открытый, невинный взгляд и такая явная манипуляция, грубая и в то же время рабочая. Чем еще зацепить всесильного мажордома, как ни намеком на то, что всё это лишь во благо его обожаемого хозяина. Джисон не смог сдержать улыбку. Когда его маленький желторотый цыпленок успел опериться настолько, чтобы начать выпускать коготки. Ведь казалось, их у него и вовсе нет. — Чисто гипотетически, что бы ты предпринял, в сложившейся ситуации, если бы я дал тебе карт-бланш на всё? — мягко улыбаясь, Хан небрежно смахнул пылинку с плеча Феликса. — Если допустить, что только я был бы ответственным за препараты старшего господина, — выделяя последние слова с нарочитой вежливостью, спокойно произнес Феликс. — Думаю, прежде всего, заменил бы стимуляторы безвредной гомеопатией или витаминами. Естественно не ставя в известность пациента. В его положении излишнее возбуждение вредно, сосудистая система хрупкая, ей требуется восстановление. Зачем тревожить больного напрасными спорами, если можно просто делать, что он просит, давать, что требует, но в то же время… — Обманывать, обкалывая пустышкой? — Хан насмешливо покачал головой, цокнул языком, пряча ухмылку. — И как тебе такое в голову пришло, ммм? Ответственным за препараты, говоришь. Что ж. Это можно устроить. — Джисон развернулся и вновь двинулся по коридору. Феликс последовал за ним. — Однако это всё довольно пространные измышления, — задумчиво произнес он на ходу. — Ведь, если кто-нибудь узнает. — Кто-то кроме нас двоих? Кто же интересно проболтается? Феликс теперь редко ходил мимо оранжереи. Это красивое место ворошило слишком много воспоминаний в его разодранном сердце. Вот и сейчас, проходя, не смог сдержаться, чтобы не бросить долгий, полный невысказанной боли взгляд на пышно цветущий тропический сад под стеклянным куполом. Там внутри так влажно и жарко, и так сладко пахнет медуницей. Джисон внимательно следил за своим милым сопровождающим, отлично видя, как тот меняется в лице, разглядывая вход в оранжерею. Отсюда отличный обзор на парковую зону центрального корпуса. Именно здесь Хан и сам много раз видел Хёнджина на ежедневных прогулках с его драгоценным псом. Тот носился с собакой как с писаной торбой. Что странно, ведь даже столь любимая им псина — подарок Минхо, быть может, единственный реально дорогой его строптивому любовнику. — Давно хотел спросить, — небрежно, словно невзначай протянул Хан. — После той истории с Минги… — он запнулся подбирая слова. Не то чтобы Джисон был чувствительным или суеверным, да и смерть в этих стенах не являлась чем-то сверхъестественным. Однако в таком деликатном вопросе всё же требовался такт. — Ты тогда сказал, что знаком с Хёнджином. Вы вроде бы встречались на прогулке… Ловя малейшую реакцию, Джисон сверлил Феликса взглядом. Напрасно. Тот лишь поднял лицо, спокойно без тени улыбки произнес: — Пересекались пару раз зимой. Я говорил, его собака на меня чуть не накинулась. Знаком, слишком громко сказано. Я ведь ничего о нем не знаю. Даже фамилии. Только имя. Ооо. Если бы Феликс зарделся и вздрогнул, или начал нервничать, смотрел бы тем же самым пылающим любовью взглядом, как в день, когда прибежал весь грязный из заснеженного леса с просьбой о помощи, Хан бы ему поверил. Теперь же Феликс говорил о Хёнджине так, словно тот мертв. Когда-то давно Джисон уже наблюдал нечто подобное только с другим человеком. Совсем юный, горячий, в ту пору искренний сердцем Минхо вот так же вздыхал о возлюбленном, потом эти вздохи сменились ледяным пренебрежением, а после младший господин сошел с ума. Стал одержим и болен и излечиться от этого страшного недуга не смог по сей день. Хёнджин отравил его, и если бы существовало средство от любви, Джисон отдал бы собственную жизнь, чтобы освободить Минхо от этого безумия. — Ммм, — Джисон провел рукой по лацкану своего безупречно сидящего пиджака. — Его фамилия Хван, и даже если тебе это ни о чем не говорит, найти вполне исчерпывающую информацию о нем и его семье не составит большого труда. Если тебе это конечно интересно. Хан ждал, что Феликс выдаст себя. Начнет отнекиваться, дернет плечами, выпалит: не интересно или хотя бы покраснеет. Но тот лишь молча шел рядом сдержанный и грустный. От сильной боли сердце немеет. Так же, как и прочие органы. Человек привыкает ко всему, и даже страдание становится рутиной. Феликс ел, спал, безупречно выполнял свою работу, с каждым днем всё больше внедряясь в тайную и явную жизнь поместья Мэй, учился не показывать эмоции просто потому, что их не с кем было разделить. По-настоящему близкого человека, которому он мог бы довериться у него не было. Крис, пропихнувший его в особняк как шпиона, свои глаза и уши вблизи младшего господина Ли, регулярно названивал, пел елейным голосом о ничего не значащих вещах, выпытывая хоть сколь-нибудь полезную информацию, и Феликс охотно ее предоставлял, но говорить о себе даже не пытался. Он давно понял, что за скользкий тип его сонбэ, некогда вызывавший у него неподдельное восхищение. Уже на праздновании дня рождения Минхо Крис проявил себя, как личность весьма разностороннюю, обладающую определенной широтой взглядов, что можно было бы назвать, скорее, неимением границ. С того дня пелена с глаз Феликса понемногу спадала. Заводить друзей после смерти Минги в этом проклятом доме не имело смысла. Любые личные контакты, будь то дружба или увлечение, теперь казались Феликсу ненужными, ведущими к закономерному концу — сердечной боли, коей он и без того был переполнен. Зима закончилась, забрав с собой обжигающее дыхание страсти и отрезвляющий холод реальности. Солнечный, теплый абьюзер-март топил в бесконечных слезах окрестные равнины, безжалостно оголял сонные деревья в парке, превращал сугробы и лед в журчащие ручьи, затейливо бегущие между корней. Без дозы снотворного Феликс не мог уснуть, его мучили кошмары, а сердце изнывало в тоске. Слова Хёнджина о том, что ему не место в этом доме хоть и были близки к истине, но не могли уже ничего изменить. Первые дни после той январской ночи в венецианской галерее Феликс думал уволиться, с глаз долой — из сердца вон. Плакал по ночам, но утром заставлял себя идти на смену и улыбался, выслушивая вопросы молоденьких горничных, что он предпринимает, чтобы добиться такой милой припухлости под глазами, делающей его нежное лицо еще более детским. Разбитое сердце и литры бесполезных слез, детка. Вот мой секрет. Каждый день он откладывал разговор с Ханом, придумывая, что сказать, какую причину найти для увольнения, в глубине души понимая, что так ее и не найдет. Он остался даже после смерти друга. Его труп там, у ручья, не отрезвил тебя? Нет. И эта бесконечная ноющая боль тоже никак не повлияла. К середине марта земля покрылась совсем юной, нежной зеленью. На окрепших под ласковым солнцем деревьях набухли почки. Сменив теплый пуховик на уютный кардиган, Феликс выходил из корпуса прислуги с дорожной чашкой кофе, который теперь пил на бегу, не рассиживаясь за завтраком, ибо некогда. Буквально на днях Хан назначил его ответственным за все препараты, получаемые старшим господином Ли Дохёном для лечения, и велел подменять стимуляторы на безвредный витаминный коктейль так, чтобы никто ничего не знал. Феликс сам колол старику требуемые лекарства и отмерял дозы, строго следя за его состоянием. Читая очередное утреннее сообщение от Хана, Феликс глотал кофе, быстрым шагом направляясь к западному корпусу. Со стороны парка послышался звонкий собачий лай. За последние недели Хёнджин периодически мелькал, как всегда одинокий и прекрасный в сопровождении верного Локи в тени раскидистых кленов, еще не успевших одеться в листву. И каждый раз Феликс замирал, отчаянно пытаясь хотя бы просто взглянуть на него издалека. Они избегали друг друга, но в то же время были рядом. Феликс поднял глаза. У самой кромки леса высокая гибкая фигура темноволосого мужчины стояла вполоборота, прекрасно видимая даже отсюда. Хёнджин не появлялся тут с зимы. Быть может, что-то изменилось? Кусая губы, Феликс смотрел до тех пор, пока Хёнджин не двинулся по насыпной дороге в лес, постепенно исчезая меж деревьев. Легко сказать, не приближайся, но что тогда ты сам делаешь здесь? Вокруг гектары реликтового леса, огромное поместье, при желании можно вообще никогда не пересечься… Феликс со вздохом допил свой кофе одним глотком. Развернулся и пошел к крыльцу хозчасти. При желании… Главное, чтобы оно было обоюдным. Дни протекали в суете и заботах. Феликс умел занять себя и много работал. С этим проблем не было. Они начинались в тот момент, когда вернувшись со смены, он оказывался заперт один в пустой глухой коробке своей комнаты. Внешние раздражители и звуки уходили на второй план, а голос собственного сердца звучал отчетливо и чисто, затмевая всё наносное и неважное. Выйдя из душа, распаренный, чистый до скрипа, Феликс натянул футболку, прошелся по комнате, собираясь выпить снотворное и лечь спать. За окном моросил мелкий дождик. Ночи еще холодные, но днем уже разогревало хорошо. Сон не шел. Вот уже которую ночь Феликс проваливался в темноту после таблеток, а утром с трудом отрывал голову от подушки. Попытки остановить внутренний диалог, избавиться от мыслей приводили лишь к бесконтрольной тревожности, напряжению, вызванному явным избеганием проблем. — Ладно, — Феликс плюхнулся на кровать, сел, подобрав под себя ноги. — Я просто прочту и успокоюсь. Он бормотал себе под нос, глядя на лежащий на прикроватной тумбочке телефон. Найти информацию о нем и его семье не составит труда… Слова Джисона засели в мозгу. Феликс достаточно испытал свое терпение, на протяжении нескольких дней даже не пытаясь искать в сети что-либо касающееся отдаленно знакомой фамилии Хван. Где-то он ее определенно уже слышал. Любопытство и страх разъедали душу, пока Феликс нервно грыз собственные ногти, даже не замечая этой жуткой привычки. На тумбочке стоял стакан воды и рядом тускло мерцающий блистер мелатонина. Но рука сама тянулась к телефону. — Прочту и успокоюсь, — повторил в тишине. Экран вспыхнул сразу, как Феликс тапнул по нему пальчиком. Его встревоженное лицо осветил сноп бледного света. Как это обычно бывает, при первом же вводе поисковик любезно вывалил список наиболее частых запросов, содержащих искомое слово или фразу. Hwang Financial Group терпит убытки с открытием торгов на фоне неутешительного рейтинга доверия компании… Глава корпорации Хван Десон выступил с заявлением по поводу уголовного дела, возбужденного по факту хищения бюджетных средств… Потерянные миллионы. Чем опальный банкир оплатит убытки муниципалитета… Роскошное поместье семьи Хван уходит с молотка. Кто таинственный покупатель? Коллекция импрессионистов и антикварная мебель. Чем удивил аукцион, на котором выставлялось крупнейшее в стране частное собрание картин Ренуара и Дега... С замиранием сердца Феликс смахивал с экрана бесчисленные статьи о падении семьи знаменитых чеболей. Самый богатый человек страны Ли Минхо занимал это почетное место все последние годы, но чуть менее десятилетия назад, когда Феликс только приехал в Корею, богатейшей фамилией были вовсе не Ли, а Хваны. Золотые драконы, потомки старинной династии, аристократы, в прошлом не единожды породнившие с правящей элитой. Успешные финансисты, владельцы крупнейшего банка на юге — HFG. Феликс нервно сглотнул, отрываясь от экрана. Даже он, далекий от светской хроники человек, еще в детстве слышал о кризисе банковского сектора и уголовном расследовании против первой строчки Форбс — Хван Десона. Тогда об этом писали все таблоиды. Открыв очередную громкую статью с кричащим заголовком, Феликс на мгновение забыл, как дышать. Среди обличающих гневных тирад, смачно марающих имя опального банкира в грязи, затесалась роскошная семейная фотосессия в королевском стиле. На фоне баснословно дорогих интерьеров позировали красивые люди, словно из другого мира, того, которого простым обывателям никогда не достичь. Высокий широкоплечий мужчина с идеально уложенными черными волосами и хищным прищуром угольных глаз. Бледный, лощеный, презрительный. Его резкая внешность, по своему привлекательная, выдавала человека незаурядного и, возможно, жестокого. Изгиб его тонких губ, заломы между бровей, острый нос. Хван Десон даже на фотографиях бросался в глаза, являясь центральной фигурой в кадре. По правую руку от него стояла изящная как статуэтка женщина, в чьих восхитительных чертах легко угадывалось лицо уже знакомого Феликсу человека. Хёнджин практически идентичная копия своей красавицы матери. Совсем юный, худой и высокий, он стоял рядом с ней и держал на руках мальчика не старше семи, по всей видимости, брата. Тот цеплялся за шею Хёнджина и настороженно смотрел в камеру неуловимо диким взглядом лисьих глаз, точно таких же как у главы семейства. Феликс не читал статью о продаже активов и расформировании трастового фонда сыновей Хвана-старшего. То, что эти некогда очень богатые люди самым жутким образом разорились и потеряли всё в один момент, он и так уже понял. Феликс жадно рассматривал постановочные кадры, подмечая, как изменился Хёнджин со времен своей юности. С фотографий смотрел ослепительный юный красавец, улыбающийся так ярко и открыто, что невольно хотелось улыбнуться в ответ. Молодой наследник знаменитой фамилии носил форму международной академии Чхонсим, обладал безупречным цветом лица и был подстрижен как типичный преппи — аккуратный томбой с удлиненной челкой и короткими висками. Судя по датам, на этих фото Хёнджину семнадцать. Больше десяти лет назад этот бледный ангелоподобный мужчина с порочным взглядом, острым, словно осколки хрусталя, капризно морщил нос, смеялся, демонстрируя ровные зубы, и позировал, будто родился моделью. А его чистые глаза совсем не выглядели пустыми стекляшками, в них плескалось море, манящее прозрачной солнечной глубиной. Взгляд Хёнджина десятилетней давности обещал лишь наслаждение и близко не был настолько жестким как сейчас. С годами вся мягкость и нежность ушли из него, оставив лишь арктический лед неприступного сердца. Одни из последних статей, вышедшие несколько лет назад, содержали короткие заметки о пропаже некогда известного банкира, а ныне погрязшего в долговых обязательствах главы семьи Хван. В середине ноября он ушел из дома и не вернулся. Полиция начала поиски, однако успехом они так и не увенчались. Отец Хёнджина пропал. Что случилось с его матерью и братом? Как он оказался в поместье Мэй на правах любовника младшего господина, проживающий тут в глуши практически безвылазно? Феликс отложил телефон и откинулся на мягкие подушки. От долгого залипания в экран болели глаза. Завтра сто процентов веки опухнут, а капилляры полопаются. Больше месяца он, как мог, старался не думать о Хёнджине, выплакал все глаза, подсел на снотворное, довел себя до эмоционального истощения и, казалось, не чувствовал абсолютно ничего. Но всё же сорвался. Обняв подушку, Феликс прикрыл пылающие веки, ощущая, как под ними собирается предательская влага. Лучше бы Хёнджин сказал, что любит Минхо, что между ними всё взаимно. Тогда от бешеной ревности можно было бы разорвать себе сердце и выбросить прочь, заменить это жгучее чувство ненавистью, упиваться этим и с чистой совестью жалеть себя. Отвергнутого, ничтожного, ненужного. Той ночью Феликс уснул в слезах, как и многие ночи до и после. Хёнджин пришел к нему во сне, улыбаясь беззаботно как в юности.***
В конце марта Крис зачастил в особняк, пользуясь редкой возможностью урвать себе щепотку внимания младшего господина. Джисон занимался переоборудованием фармацевтического склада. Весенне-летний период — благоприятное время для ремонтных работ. И Крис с подачи Феликса вызвался вновь поставить всё требуемое оборудование. В личном присутствии само собой необходимости особой не было, но Крис как штык торчал в поместье дважды в неделю, сопровождая грузы и контролируя установку. Чем немало бесил Джисона, крайне негативно воспринимавшего вмешательство посторонних в хозяйственные дела. Впрочем, невозможно было понять, что сильнее раздражало дотошного управляющего — то, что вне всякого сомнения умный, наблюдательный Крис совал свой длинный нос куда не следует, порой давая ценные советы, делая меткие замечания, как назло весьма точные и полезные, или же тот факт, что привлекательный молодой мужчина постоянно норовил попасться на глаза Минхо и провести с хозяином дома как можно больше времени. То за непринужденным разговором, то на прогулке, то за чаепитием в летнем павильоне в саду. Едва младший господин появлялся на горизонте, Крис кидал все дела, светился, как рождественская ель, и лип к Минхо, расточая врожденное обаяние в таких дозах, что от одного звука его вкрадчивого голоса у всех вокруг подскакивал сахар в крови. — Целеустремленности и упорству господина Бана можно только позавидовать, — ухмылка на строгом лице Хана делала его немного зловещим. Немигающий взгляд сканировал одинокую фигуру мужчины неподалеку. — Сонбэ привык добиваться желаемого. И прекрасно ладит с людьми, — пожал плечами Феликс. Теплый солнечный ветер трепал светлые волосы, пробирался под одежду, нагло целовал розоватые веснушки. Феликс шел к летнему павильону, белоснежной громадой возвышающемуся среди буйного английского сада. И по пути поймал Джисона, направляющегося туда же. Теперь они, словно гвардейцы короля, шагали в ногу, обмениваясь любезностями. — Сонбэ? — Хан слегка дернул бровью. — Крис… Господин Бан проректор в моем медицинском колледже. Я многим обязан семье Бан и безмерно уважаю его. Ответ Феликса одновременно бесстрастный и почтительный пришелся Хану по душе. Иногда ему казалось, этот скромный юноша чем-то неуловимо напоминал его самого. Крис заметил их обоих, развернулся всем корпусом и, откинув волосы со лба небрежным кивком головы, приветственно улыбнулся. — Добрый день, — Джисон вошел в павильон. Арочные своды из выкрашенных в белый цвет деревянных балок обвивали гибкие ветви китайской глицинии. Ее бледно-лиловые соцветия гроздьями свисали с перекладин потолка, ползли по стенам, украшая интерьер вертикальным озеленением. — Здравствуй, Джисон. Крис в легком бежевом костюме среди еще не до конца распустившихся цветов и нежной зелени напоминал скучающего художника в поисках вдохновения на лоне природы. Что-что, а выгодно подать себя господин Бан бесспорно умел. Томный взгляд, театральная поза, безупречная улыбка. — Привет, Ликси, — Крис игриво подмигнул скромно притулившемуся за спиной мажордома Феликсу, окидывая цепким взглядом его стройную фигуру. Малыш похудел, спал с лица и выглядел бледнее чем обычно, что его совсем не портило. Угловатый нелепый симпатяга практически исчез. За то короткое время, что Феликс провел в поместье, с осени до весны, он стал неуловимо милым, болезненно хрупким и каким-то надломленным. Глаза на осунувшемся личике казались больше, губы пухлее и как будто повреждены. Феликс на нервной почве сдирал с них тоненькую кожицу, пока задумчиво кусал, углубившись в собственные мысли. — Привет, — Феликс поклонился, но не приблизился. Так и остался стоять слегка позади Хана, не перетягивая внимание на себя. Крис естественно это заметил. — Господин Бан, — Джисон прочистил горло. — Младший господин Ли сейчас в отъезде. Должен был прибыть к обеду, но увы, планы изменились и сегодня он, скорее всего, будет дома только к вечеру. По сути, он с ходу нагло выпроваживал Криса практически прямым текстом. Тот провел всё утро в восточном крыле, наблюдая за отгрузкой разборных стеллажей. А после изъявил желание пройтись по саду, в котором прогуливался вот уже два часа в надежде на то, что Минхо спустится вниз, ведь погода к этому вполне располагала, а Крис хоть и не был официально приглашен, но все же являлся гостем в этом доме, и хозяину полагалось уделить ему хоть минуту своего времени. Как выяснилось, Минхо просто отсутствовал. И Хан прозрачно намекал, что Крису тут в принципе делать нечего. Что ж, не в этот раз, так в другой. — О, я бы не посмел отвлекать господина Ли, даже если бы он был дома, — на открытое презрение управляющего мужчина отвечал неприкрытой ложью. Сладко улыбаясь, Крис смотрел Хану в глаза и не думал тушеваться. — Я бы хотел поговорить со своим младшим. Мы условились тут встретиться и поболтать, пока у него перерыв. Крис слегка дернул подбородком, кивая на Феликса. Тот лишь мило улыбнулся, поддерживая лицемерное представление, которое они теперь уже втроем разыгрывали по ролям. Джисон ожидаемо метнул взгляд на парня. Понятно, почему тот шел сюда прямой наводкой. Можно было бы и догадаться. — Конечно, — Хан учтиво поклонился и отступил к выходу. — Не буду вам мешать. Позвольте заранее попрощаться, если мы не увидимся перед вашим уходом. — Не смею вас задерживать… Раньше подобная напряженная атмосфера и язвительные нотки в голосе заставили бы Феликса нервничать. Теперь все эти колкости, попытки открыто пикироваться казались даже занимательными. Не сказав ни единого грубого слова Хан и Крис выразили свое отношение друг к другу максимально ясно, без обидняков. Джисон не желал видеть здесь самодовольную рожу ушлого подлизы, Крис, в свою очередь, чхал на мнение прислуги, хоть сам и близко не был представителем элиты. Феликс невольно улыбнулся, глядя на идеальную осанку удаляющегося Хана. Казалось, даже его прямая спина символизировала презрение, накаляя атмосферу. Отчего-то это вызывало нервическое, злое веселье в груди. — Джисон такой зануда, — Крис неслышно приблизился, обвил рукой талию Феликса и притянул его к себе. Обнял со спины, наклонился, коснувшись подбородком чужого острого плеча. — У него, по всей видимости, жуткий недотрах, ему бы расслабиться, глядишь, и подобрел бы. Мужчина тихо рассмеялся на выдохе, с удовольствием наблюдая краснеющие кончики ушей не ожидавшего такого близкого контакта парня. Феликс смутился, попытался отстраниться и не смог. Крис тянул его к себе как кот, лениво играющий с пойманной мышью. Ласково, осторожно, но неуловимо настойчиво и абсолютно без шансов сбежать. — Хан женат на работе, — Феликс мягко попробовал выкрутиться из лап Криса, но вышло только развернуться к нему лицом, и их объятия стали еще более смущающими. — Ему некогда. О нем даже горничные не сплетничают. Все знают, что он… — …настолько охуел, что дрочит на хозяина, — поймав распахнутый взгляд Феликса, выругался Крис. — Я в курсе. — Пугающе темный взгляд мужчины отяжелел. — Минхо позволяет ему по какой-то причине проявлять столь явный интерес. Быть может, у них что-то было? Как думаешь? — Такое навряд ли возможно, да и откуда мне знать. Айщ… — Феликс охнул от неожиданности, когда Крис, оглядевшись, легко приподнял его, отрывая от пола, и увлек за собой в дальний угол павильона, где густые заросли глицинии могли скрыть их от посторонних глаз. Открытый всем ветрам летний павильон отлично просматривался из особняка. Крис, по привычке, не желал выставлять на показ своих склонностей. Он всегда носил маску приличного человека, даже откровенно зажимая своего младшего, и не видел в этом ничего особенного. Впрочем, к тому моменту, как он оттащил слабо сопротивляющегося парня к уютным скамейкам в глубине павильона и, смеясь, усадил к себе на колени, их уже заметили, более того, за ними пристально наблюдали. — Посиди со мной, мы так давно не виделись, не обнимались, — с придыханием шептал Крис, явно наслаждаясь реакцией окончательно обалдевшего от такой наглости Феликса. Тот не оставлял напрасных попыток вырваться, уже открыто брыкаясь, но при этом молчал. Страх привлечь к себе внимание, быть пойманным за непристойностями или просто в двусмысленном положении всегда сковывает неопытных юнцов. Какой хищник не преминет воспользоваться удобно-молчаливой жертвой, пусть даже всего на несколько минут попавшей в западню? За это время можно сделать очень многое. Самое малое — облапать, ловя малейшую вспышку стыда, расцветающую розоватыми пятнами на коже. У Феликса дрожали губы и так восхитительно горела шея, уши, щеки. На висках выступил пот, а ноздри опасно раздувались. — Это… неудобно… не надо… Слезть с коленей мужчины не получалось, как бы Феликс не старался. Крис выше, сильнее, его длинные руки, казалось, были везде и успевали подхватить, вернуть на место раньше, чем парень умудрялся высвободиться. Эта молчаливая борьба со стороны смотрелась умилительно. Будто близкие друзья игриво подначивают друг друга. Но Крис откровенно насмехался, прижимая к себе вяло отталкивающего его Феликса, буквально сгорающего от стыда. — Не нервничай, — хотелось сдавить худое тело в объятиях, напугать до оцепенения и действовать еще более нагло, даже грубо. Крис мог бы легко это устроить, ему ничего не стоило. Домогательства, а в идеале секс на публике, — то немногое, чем можно гарантировано развлечь себя. Это всегда весело. — Никто нас тут не увидит. Феликс уже достаточно понимал о своем всегда вежливом, воспитанном старшем. Но Крис впервые вел себя настолько дерзко, хоть и чувствовалось, что он в любой момент способен обратить всё в шутку. Удерживал баланс между пошлостью и приличием, не выходил из роли заботливого сонбэ, даже обнажая свою звериную натуру. Потрясающее лицемерие. Неоспоримо ценное качество в высшем свете, залог продвижения к самым верхам. — Я не… — голос Феликса хрипел, на эмоциях становился низким, бархатным. — Пожалуйста, перестань. Мне действительно неудобно. — Когда ты был подростком и учился в старшей школе, то постоянно сидел у меня на коленях, просил объяснить то интеграл Пуассона, то признак д’Аламбера или теорему Вейерштрасса, — Крис зарылся носом в светлые волосы, шумно выдохнул, пуская стаю мурашек по спине Феликса. Горячее дыхание и сильные объятия вызывали неконтролируемую панику и в то же время возбуждали. — Ты стесняешься меня сейчас? Почему? Я могу объяснить тебе кое-что куда более интересное, чем математика. Просто посиди спокойно. Мы только поговорим. Одной рукой он прижимал к себе напряженное тело, другой свободно скользил по изящным изгибам. В тот момент, когда Крис сдавил ладонью плоскую грудь, ощущая, как твердеет под тонкой тканью рубашки сосок, с другого конца павильона послышался звонкий смех и быстрые шаги. — Инни, идём скорее! — от звуков этого сильного нежного голоса Феликс дернулся всем телом, резко вскочил, отталкивая Криса с такой силой, словно хотел ударить, и в секунду отпрыгнул от мужчины едва ли не на полметра. Подобной прыти тот от него явно не ожидал. — Тут такие роскошные… глицинии… Из-за непроницаемой цветочной стены вышел высокий бледный мужчина с темными, спадающими на лоб волосами и ледяными осколками глаз. И сразу следом появился едва доходящий ему до плеча мальчик не старше пятнадцати лет. Такой же белокожий и темноволосый, с приметным разрезом глаз, так сильно напоминающим хищный лисий прищур. Крис встал и тут же поклонился. Настолько низко, что стоявший рядом Феликс слегка растерялся. Отлично знающий весь цвет столицы Крис мгновенно сориентировался, хоть и был шокирован, увидев сразу обоих представителей знаменитого аристократического клана — братьев Хван. О разорении известного семейства он конечно же знал, но даже обедневшая, опозоренная знать остается при титуле, имея полное право требовать уважения к себе. — Не думал, что здесь кто-то может находиться в это время дня, — не здороваясь, без поклона и приветствия произнес Хёнджин бесцветным голосом без тени эмоций. Его взгляд скользнул по согнутой в поклоне спине Криса и на миг задержался на Феликсе. — Обычно тут тихо и нет посторонних. Он говорил это стоявшему по правую руку от себя подростку, узнать в котором его повзрослевшего младшего брата не составило труда. Проштудировавший кучу статей, посвященных их семье, Феликс знал, что того зовут Чонин. Это был первый раз за почти два месяца, когда они столкнулись лицом к лицу. Так близко и внезапно, что у Феликса закружилась голова. Всё это время он наивно полагал, что образ Хёнджина, его голос и взгляд, постепенно стираясь из памяти, теряют свою власть над истерзанным сердцем влюбленного. Но лишь от мимолетного сближения внутри разверзлась бездна, открылись шлюзы и чувства хлынули, затапливая с головой. Феликс прирос к дощатому полу, молчал, сцепив зубы, и думал лишь о том, чтобы сохранить лицо и сдержать скапливающуюся в уголках глаз влагу. — Разрешите представиться, — Крис выпрямился, одаривая возвышавшегося над ним Хёнджина самым мягким своим взглядом. — Бан Кристофер Чан. Представители привилегированного сословия не жмут рук и принимают лишь поклоны. Поэтому Крис не посмел тянуть культяпки к одному из самых блистательных аристократов современности. Он видел Хёнджина лишь в новостях светской хроники, так как никогда до этого не был вхож в высшее общество. Только благодаря знакомству с Минхо он едва смог прикоснуться к жизни богатых и знаменитых и был одержим желанием стать ее частью. — Хван Хёнджин… Сверкающие кубики льда, звенящие в бокале из чистейшего богемского хрусталя… Ледяной голос окатывал волной и заставлял дрожать. — Хван Чонин, — воспитанный черноглазый мальчик повторял за братом, отвечая максимально холодно, как того требует этикет. Перед ними персонал и мелкий барыга из семьи Бан — фармацевтический бизнес с капитализацией не стоящей внимания. Не люди, а просто мебель. Хотя Феликс, не удостоенный даже официального знакомства, ощущал себя не более чем насекомым.***
