Часть 9
27 июня 2025 г., 22:05
***
Лицо и Имя… Это много или мало? Достаточно ли этого для памяти, разбитой вдребезги словно хрупкое зеркало из венецианского стекла? Закинув руки за голову, Феликс лежит на узкой койке в своей палате как в одиночной камере, бездумно смотрит в пустоту перед собой и помнит… прекрасное лицо человека по имени Хёнджин. А еще совершенно точно знает, какие чувства к нему испытывает. Немая тишина безлунной ночи, быть может, лучшее время привести свои мысли в порядок, не отвлекаясь на внешние раздражители. Доктор Со прописал ему довольно сильное снотворное для восстановления режима сна и отдыха. Феликс понимает почему. В глазах терапевта теперь отчетливо виден страх после последнего сеанса гипноза, закончившегося попыткой пациента выброситься из окна. Они еще не разбирали видеозапись случившегося ввиду того, что ситуация внезапно вышла из-под контроля. Феликс тогда очнулся в истерике кидающимся на уже треснувшие стекла огромного окна в кабинете врача, откуда его насильно снимали, пытаясь успокоить, и так окончательно пришел в сознание, отрезвленный болью в окровавленных конечностях и разбитой голове. Чанбин никак его не упрекнул, не разозлился. Лишь успокаивал, вытирая кровь, настойчиво заглядывал в лицо, проверял фокус зрачков и смотрел странно тяжело, будто понимая… С того дня прошло почти две недели. Феликс не может нормально спать. Молчаливо игнорируя назначенные медикаменты, пихает два пальца в рот, чтобы вызвать рвоту сразу после того, как санитары затолкают ему очередную дозу в глотку и выйдут из палаты. Так делают немногие и ровно до того момента, пока не попадутся. За такое жестоко наказывают, в первую очередь отношением, утратой доверия и переводом в ранг буйных, тех, кого можно и нужно усмирить. Им перестают давать таблетки, начинают обкалывать, лишают возможности относительно свободного передвижения и даже малейшей иллюзии наличия прав. Привязывают к кроватям, не позволяя выходить в общие помещения, моют, одевают, водят в туалет, как беспомощных, неспособных без присмотра справить естественную нужду. Кормят или морят голодом на свое усмотрение, не оставляя человека одного ни на секунду, словно он не живое существо, а безвольное тело. Феликс это знает, за время, проведенное здесь, в этом жутком месте, он усвоил нехитрые правила и старался следовать им. Но сейчас просто не в состоянии сомкнуть тяжелые веки и погрузиться в блаженный морок сна. Нет. Только не теперь, когда он так отчетливо видит перед собой проступающие из беспросветного мрака красивые черты бледного лица и прозрачные, будто скованные льдом глаза. — Хёнджин… Феликс зовет темноту, протягивает руки, желая обнять дрожащий воздух. Согласно даосским суевериям умершего можно воскресить, положив ему на грудь зеркало. Так блуждающая в вечности душа имеет шанс вернуться из отражений и вновь вспыхнуть божественной искрой в истлевшем прахе. Сердце ноет от нестерпимо сладкого томления неясной причины. Феликс помнит человека, о котором оно так упрямо стучит, но не понимает, почему вместе с всепоглощающим чувством безусловной любви приходит боль. Тяжелая, давящая, будто могильный камень. Он вспомнит. Сделает всё, чтобы восстановить свою утраченную память. Будет терпеть, лгать, подчиняться или делать вид. Но вернет себе того, чья безмолвная тень неотступно преследует его, пробравшись даже сквозь дождливую мутную завесу безумия. За окнами снова бушует непогода. Ноябрь штормит в преддверии долгой зимы, на границе миров перед смертью природы в агонии. Ветер мокрым снегом залепляет стекла, качает фонари, рвет провода, отчаянно стонет и жалобно скулит, будто плача от ярости. В этой жуткой какофонии слышен протяжный звериный вой, как ни странно принадлежащий человеку… Ночами по коридорам разносятся жуткие звуки, сверлящим зудом проникают в мозг, пробуждая тревожный трепет ужаса во всем теле. С тех пор, как соседняя палата перестала пустовать, Феликс невольно вовлечен в перипетии чужой жизни без какой-либо возможности этого избежать. Медленно, стараясь не скрипеть кроватью, он встает босиком на холодный пол и замирает, прислушиваясь. От отбоя прошло минимум три часа, а они всё не возвращаются… Феликс, осторожно ступая, подходит к двери своей палаты. Волнение в груди нарастает удушливыми приступами тошноты. Невозможно долго наблюдать чужие страдания, пусть даже только слышать, но не видеть, и оставаться безучастным. Уже которую ночь, совпадающую со сменой Юнхо, его бедолагу соседа вытаскивают из палаты и волокут в душевую в конце коридора. Звуки отчаянной борьбы настолько четкие, что картины происходящего вспыхивают в мозгу буквально сами собой. Странный новенький со змеиными глазами явно приглянулся не тому, кому следует. Возбуждать интерес Юнхо никто из пациентов не рискнет. Кому известны здешние порядки, обходят этого спокойного с виду, сдержанного санитара стороной. Хонджун же сразу показал себя как конченый необучаемый отморозок, не способный сделать сколь-нибудь логичные выводы для собственной безопасности в этом богом забытом месте. Чем заслужил искреннее внимание Юнхо, откровенно кайфующего от издевательств над сумасшедшими, имеющими право лишь орать от боли и умолять. Стоя у двери, Феликс задерживает дыхание, как будто производимые им слабые колебания воздуха могут его выдать. Он и сам не понимает, зачем вообще обращает внимание на то, что его не касается. В этих стенах он слышал достаточно. Тут люди становятся инвалидами от побоев, регулярно умирают, а Феликс вовсе не тот, кто может хоть как-то изменить ситуацию или оказать помощь. Он сам забитый, слабый, и оттого быстро смекнувший, что не стоит лезть на рожон. Прислушиваясь к мерному звуку текущей воды вдалеке, он осторожно открывает дверь своей палаты, впуская влажный пропитанный металлическим запахом крови воздух из коридора. Голоса, хриплый шепот и крики уже стихли. В отдалении, на каменной лестнице стационара слышно эхо чужих шагов. — Не нужно выходить… — беззвучно сквозь до боли стиснутые зубы шепчет Феликс, торгуясь с самим собой. Выскальзывает за дверь и замирает. Никого. Широкий больничный коридор пуст. Больные смирно спят в палатах, буйные заперты в карцере, обход только в пять утра. Феликс ловит себя на мысли, что страх странным образом уходит из сердца, растворяясь в неизбежном смирении с собственной слабостью. Вот этот холод безразличия, пронзающий тело сотнями незримых игл, это и есть безумие? На удивление твердой походкой он направляется к манящей полоске теплого света, струящегося из дальней душевой. Бесшумно идет босиком по паркету, вслушиваясь в гулкие звуки воды и слабые, едва различимые всхлипы. От разницы между темнотой в коридоре и ярким светом впереди Феликс моргает, пытаясь разглядеть что-либо на фоне слепящего белого кафеля. Не решаясь войти, он смотрит, вычленяя в безупречной белизне очертания человеческого тела. Краски вспыхивают, проявляясь, словно капли чернил на воде — нежно-персиковый цвет пылающих щек, розоватая отечность заплаканных глаз, пудровая кожа, трупно-сизые разводы незаживающих гематом, спелые гранатовые всплохи крови из разорванного рта… Всего несколько секунд Феликс внимательно рассматривает сидящего на мокром полу под непрерывным потоком воды обнаженного избитого человека, прежде чем наткнуться на неподвижный взгляд рептилии на красивом лице. Хонджун с трудом опирается на руки, завалившись набок с содранных в кровь коленей. Вся его изломанная, напряженная поза говорит о том, что встать он не может, элементарно нет сил. Ноги отказали, а руки дрожат. — Он ушёл… не бойся… Хонджун сплевывает кровь, кривит разодранные губы в ухмылке. На него больно смотреть, но его глаза… Феликс осторожно заходит в душевую, ощущая голыми пятками теплый кафель. — Зачем ты его провоцируешь? — от магнетических глаз Хонджуна невозможно оторваться. Феликс шагает к нему с намерением помочь и дотащить беднягу до палаты. Тот сам не дойдет, это очевидно. — Юнхо сперва искалечит, а потом убьет тебя, если ты будешь… таким… Вблизи зрелище просто тошнотворное. Феликс хмурится в попытке скрыть липкое отвращение поднимающееся из глубины. Хонджун подставляет лицо шипящим струям воды, блаженно жмурясь в прохладном потоке. Кровь смывает с его лица, но она очень быстро выступает снова в глубоких разрывах и трещинах в уголках рта. — Быть может, я его убью, — Хонджун фыркает розовой кровавой водой и вновь улыбается. — Ну да, конечно, — Феликс раздраженно дергает вентиль, перекрывая воду. — Ты сдохнешь со дня на день, а он замучает еще десяток упертых дебилов вроде тебя. Феликс стоит совсем близко, раздумывая, как лучше поднять обессиленного, хоть и худого, но всё же жилистого парня. Сам он не может похвастаться физической силой, но дотащить Хонджуна до койки уж как-нибудь попытается. — Не спросишь, где моя одежда? Хонджун храбрится. Хрипит, закатывает глаза от дикой боли в пояснице, когда Феликс закидывает его руку себе на плечо и рывком поднимает на ватные трясущиеся ноги. — Вы очень громкие, — надсадно выдыхает Феликс. Хонджун заваливается на него всем телом. Скользкий, мокрый, лихорадочно горячий, он дрожит и жмется к своему невольному спасителю как побитый щенок. — Я понимаю, что он с тобой делает… слышно на весь этаж. Аккуратно, по шажочку, они, сцепившись, еле-еле ползут к выходу, оставляя на белом кафельном полу склизкий след, розовеющий разбавленной кровью. — Значит, ты слушаешь нас по ночам? — захлебываясь болью, шипит Хонджун. У него изо рта идет алая пена, но бледные цепкие руки неимоверно сильные. Он держится за Феликса, как дитя за юбку матери, крепко, судорожно. — Почему не спишь как остальные? Мне он не дает специально, я ему ночью нужен в сознании. А ты? Тут вроде всех заставляют пить таблетки как положено. — Два пальца в рот, — Феликс тяжело подкидывает тело Хонджуна, чтобы прихватить поудобнее. Тот, коротко охнув, протяжно стонет. Любое резкое движение равно боль. — Потерпи. Скользко. Боюсь упасть вместе с тобой. — Хах… — вместо смеха из груди вырывается булькающий звук. Хонджун внимательно смотрит на низенького светловолосого парня с лучистыми морщинками счастья в уголках глаз. Что такой милашка делает здесь? Как сюда попал? Почему его бессонные ночи полны ужаса настолько, что он сознательно отказывается от благословенного забвения? — Раз уж ты мне помогаешь, я не убью тебя, Енбок, — горячо шепчет Хонджун, — Только больше не выходи ночью из палаты. Что бы не услышал. Хорошо? Не смей меня жалеть. Я это ненавижу. Понимаешь? У самой границы света, прежде чем шагнуть в прохладный мрак коридора они на мгновение останавливаются. — Меня зовут Феликс, — четко по слогам. — Енбок не мое имя…***
Поместье Мэй
Упругая материя пространства дрожит, искрится напряжением, когда эмоции штормит девятибалльным разбегом от желания исчезнуть, не находиться в конкретной точке мироздания, а лучше перестать существовать в принципе, до абсолютной невозможности уйти и даже просто сдвинуться с места. Феликс, как персонал четко знающий свое положение, стоял в стороне от ведущих неспешную светскую беседу мужчин и изо всех сил старался ни о чем не думать, смотреть в пол, не слушать ледяной и сладкий, словно фисташковое пралине жарким летним днем, голос Хёнджина… Тот был совсем близко, так, что с порывами теплого ветра, свободно гуляющего в открытом павильоне, доносился едва уловимый аромат розового масла от его волос. Этот такой знакомый терпко-приторный запах въедался в мозг подобно яду, заставляя сердце биться чаще, расширяя зрачки, вызывая слюноотделение… Феликс беззвучно сглотнул и поднял глаза. Нельзя смотреть, нельзя думать и чувствовать тоже. Но что может слабый, ничтожный человек перед безумием стихии? Только принимать свою судьбу. Влажный ищущий взгляд заскользил по гибкой фигуре Хёнджина, стоявшего вполоборота, отвернувшись. — Потрясающий окрас, — елейно-мурашечный голос Криса откровенно бесил. Феликс с трудом сдержал ухмылку, видя напрасные попытки своего сонбэ вызвать у его бесстрастного собеседника что-то кроме показной учтивости. — Черный без подпалин — редкость. Наверняка у него есть соответствующее название? На залитой солнцем зеленой лужайке перед павильоном Чонин играл с Локи, заставляя красивого сильного пса радостно носиться кругами и лаять. Крис и Хёнджин в тени под навесом из колышущихся от слабого ветра глициний наблюдали, обмениваясь ничего не значащими фразами. — Черный янтарь, — Хёнджин повел плечами. Это незаметное движение намеренно не встревающий в разговор Феликс расценил как легкое раздражение. Находясь чуть позади и сбоку, было вполне удобно разглядывать изгиб шеи и острый угол челюсти, покрытую бесцветным пушком линию роста волос от впадинки на щеке до скулы. Хёнджин слегка наклонил голову, и за черной смолью ресниц холодно сверкнули глаза — блики на прозрачной водной глади. Затаив дыхание, Феликс смотрел на того, в чьих объятиях еще совсем недавно бесстыдно млел всего лишь от поцелуя, и понимал, насколько сильно соскучился. Даже по элементарным взаимодействиям — разговору, прикосновению. Разорванное сердце всё также ныло. Боль первой любви очень часто становится хронической, ее перестаешь замечать, свыкаешься, несешь как знамя через всю свою жизнь, неосознанно лелея раны юности. — Сколько ему? — не унимался Крис. — Два года. Хёнджин едва заметно улыбнулся, глядя, как его младший ловит разыгравшегося пса на старый трюк — замахивается, но не бросает палку. Локи отчаянно бежит, на полпути понимает, что что-то не так, останавливается, а после заходится обиженным лаем и кидается назад к хохочущему Чонину. — Люблю собак, — Крис задумчиво вздохнул. — Они единственные способны на безусловную любовь. Глубоко внутри ширилось любопытство сопряженное с почти автоматизированной привычкой во всём искать выгоду. Он был слегка расстроен тем, что не встретил этим чудесным солнечным днем младшего господина Ли. Минхо приходилось натурально выслеживать ради крупиц внимания и пары слов. Однако неожиданно открывшийся факт нахождения в поместье опальных братьев Хван теперь давал серьезную пищу для размышлений. Крис искал медь, а нашел золото. Его так и подмывало невзначай спросить, как их сюда занесло. Судя по всему, они гости Минхо, раз так свободно болтаются по территории, играя с собакой и наслаждаясь цветением весенних садов. Восхитительно равнодушный наследник некогда самого богатого человека в стране стоял рядом, не спешил уходить и даже соизволил разговаривать с кем-то настолько сомнительного происхождения и статуса как Крис. Всё это казалось неправильным, странным и однозначно достойным самого пристального внимания. Обычно собранный, проницательный Крис не мог анализировать информацию, строить версии на ходу, как он обычно это делал. Время обдумать всё наступит позже, когда рядом не будет этого вызывающе привлекательного человека, о котором ходило много слухов, но даже самые возмутительные сплетни меркли на фоне его красоты. Хёнджин в строгих брюках и глухой водолазке, с закатанными до локтя рукавами, как простой служащий, выглядел так, словно сошел с подиума. Обычная одежда сидела на нем безупречно благодаря идеальным пропорциям фигуры и явно натренированному телу. Крис и сам тщательно следил за собой, упахиваясь в зале, а потому отлично знал, чего стоит подобная физическая форма, каким упорным трудом достигается. Раскрасневшийся, уставший от игр на природе мальчик бежал по траве к белоснежной громаде летнего павильона в роскошном английском саду. Его звонкий смех и заливистый собачий лай разносились над деревьями, ветер лениво перебирал тяжелые соцветия глицинии, чей аромат еще не набрал силу, но уже ощущался удушливой нежностью в прохладном воздухе. Крис запомнил тот день и неожиданную, самую первую встречу с тем, чья тень даже спустя много лет будет навевать горько-сладкие воспоминания и заставлять леденеть от страха. Если бы тогда, наблюдая за тяжело плывущими по небу перинами облаков, Крис мог знать, как всё обернется… — Устал? — Хёнджин вышел из павильона на лужайку. Поймал в объятия смеющегося брата и осторожно поцеловал, едва касаясь губами его влажного от пота виска. — Немного, — Чонин сконфуженно косился на Криса и Феликса, явно не привыкший к проявлению нежности на людях. Но то, как охотно мальчик обнимал старшего, говорило о том, что отношения между братьями полны любви и искренней привязанности. — Еще не время обедать? Я проголодался. — Да, идём, — Хёнджин потрепал Чонина по голове, запуская бледные пальцы в блестящий черный шелк волос. Его взгляд метнулся в сторону, на миг обжег немого, застывшего в темном углу павильона Феликса и остановился на Крисе. — Пожалуй мне тоже пора, — Крис кивнул Феликсу, сделал знак рукой «созвонимся», улыбаясь своему притихшему хубэ как ни в чем не бывало, словно не он полчаса назад нагло лапал парня. Иногда иррациональное желание исчезнуть, раствориться, словно тебя и не было, поглощает целиком, почти против воли и ничего не остается, кроме как наблюдать реальность, будто кадры какого-то фильма, отчаянно внушая себе, что вот-вот экран погаснет и настанет благословенная темнота. Феликс остался стоять один среди нежно-лиловых цветов, в их прохладной тени, ощущая странное облегчение от неумолимо накрывающего с головой одиночества. Он долго смотрел в спину удаляющемуся Хёнджину, как мантру повторяя в голове его слова — Не приближайся ко мне. Прошло довольно много времени, прежде чем он смог оттаять и на негнущихся ногах выйти из павильона. Хёнджин находился рядом совсем недолго, не сказал ему ни слова, его короткие пронзительные взгляды были вспышками боли от мимолетного прикосновения ледяного металла к обожженному сердцу. Но Феликс всё равно чувствовал себя вывернутым наизнанку даже от такого контакта. К особняку он шел, утешаясь тем, что этих мучительных мгновений непрямого столкновения ему хватит на долгое время. Он не станет приближаться к Хёнджину, как и обещал, однако то, что они находятся в одном доме дает надежду пусть иногда, но видеться. Ему безумно хотелось использовать неоспоримый факт сексуальной связи между Минхо и Хёнджином как триггер для ненависти, дающий хоть какую-то возможность взрастить в душе отторжение, выстроить стены вокруг собственного сердца и никогда больше не впускать туда ни единого луча надежды. Но в реальности Феликс четко осознавал, что безнадежно, чудовищно влюблен абсолютно без шанса справиться с собой. Так, что даже едкая горечь этого невозможного чувства ему желанна… Обратный путь к восточному крылу пролегал через сад. В непролазных дебрях под сенью вековых деревьев почти сразу же стало легче дышать, едва лишь Феликс ступил в прохладное дикое царство. Постепенно тяжелеющие молодой порослью кроны качались высоко над головой, листья на раскидистых ветвях еще только набирали силу, пропуская достаточно солнечного света. Чуть позже, в разгар лета, тут, в этом мрачном саду станет влажно и темно, мох поползет по стволам, разрастаясь с упорством болезни, а воздух наполнится туманом, затхлым дыханием болот. К особняку шла пешеходная дорога из мелкого гравия, она огибала павильон и выходила к автопарку, обнесенному каменной стеной в два человеческих роста. Феликс брёл по шуршащему гравию, опустив голову, сунув руки в карманы и не глядя по сторонам. Ему нравилось ходить этим путем. Из-за плотного частокола деревьев с одной стороны дороги и длинной кирпичной стены с другой создавалось впечатление замкнутого тоннеля посреди леса, который будто вел тебя сам в нужном направлении. Мысли жгли голову, добела раскаляя мозг. Крис написал ему утром с предложением встретиться во время обеденного перерыва при условии, что они оба будут свободны. Феликс понимал, что это значит. Перекинуться парой слов, если только младшего господина не будет рядом. В присутствии Минхо мужчина никогда не разговаривал со своим подопечным, при том что абсолютно не скрывал самого факта их знакомства. Игра Криса с некоторых пор была Феликсу предельно ясна. Его расчетливый сонбэ откровенно соблазнял скучающего аристократа, пытаясь всеми силами пролезть в жизнь Минхо в каком угодно качестве. Сблизиться настолько, насколько всегда холодный, безразличный к людям в массе своей господин Ли позволит. Феликс невольно усмехнулся собственным мыслям. Он имел информацию касательно того, кто согревает постель всесильного хозяина поместья Мэй и даже мог сказать наверняка, что Минхо не больно-то нежен со своим любовником, расписывает несчастного под хохлому, выгоняет голым на мороз из своей спальни, гулять по темным коридорам после секса. Интересно, что сказал бы беспринципный господин Бан на это? Как использовал бы такое? После случившегося в павильоне, Феликс не сомневался — Крис опасен. То, с какой наглостью он совершал неприемлемое даже с тем, кто рос с ним рядом, в одном доме, означало полное отсутствие морали, презрение к опасности, жажду адреналина. Мягкая улыбка на его породистом лице — маска, скрывающая холодного хищника, лицемерно утверждающего, что не причинит тебе зла за секунду до того, как вцепится в глотку. Шорох гравия под ногами, ветер в листве, одинокая тихая дорога, утопающая в зелени, затерянная в глуши… Вязкая, несвойственная всегда живому, дышащему лесу тишина наползала тяжким мороком предвкушения. Феликс почувствовал ее нутром за несколько секунд до… Он успел поднять глаза, увидеть лишь бесконечные ряды деревьев и позеленевшие от времени и влаги камни высокой стены. Тяжелые шаги за спиной достигли его слуха и, даже не оборачиваясь, Феликс знал, кто за ним пришел. Знал, но всё равно не смог смягчить яркую вспышку сердечной боли в груди, на миг ослепившую его, когда чужие руки вцепились в него с такой силой, будто желая разорвать. Ярость бывает горячей и холодной. Первая всё затмевает, вторая же наоборот — делает видимость чище, детализирует, обостряет чувства, замедляет время, позволяя уловить и осознать миллионы мелочей. В далекой бурной юности Хёнджин от ярости зверел и слеп, ничего перед собой не видел, мог в таком состоянии натворить дел и впоследствии даже не вспомнить. Жар охватывал голову, а перед глазами стояла лишь белая пелена. Став старше и умней, набив шишек и сполна нахлебавшись горького опыта, не без помощи Минхо, он куда реже впадал в беспамятство обжигающей злости, но всё еще был далек от ясности ледяного гнева. Поэтому многие очевидные вещи ускользали от него, хотя и были на виду… Нагнав задумчиво идущего в одиночестве Феликса на тихой парковой дороге, Хёнджин схватил его за плечи сзади, дернул в сторону так, что тот едва устоял на ногах. — Давай-ка отойдем. Есть разговор… — прошипел Хёнджин сквозь зубы, сдавливая стальными пальцами теплую подрагивающую упругость чужих мышц. Феликс вздрогнул от неожиданности, на секунду съежился в замешательстве. Кончики ушей и задняя открытая часть его шеи вспыхнули, алый огонь смущения разлился по смуглой коже. Хёнджин толкнул его, цапнул за локоть и потянул за собой прочь с дороги в укромный полумрак тени от стены автопарка. — Пусти, — не поднимая головы, глухо пробормотал Феликс. Он неловко попытался высвободить руку из хватки Хёнджина, но эта слабая попытка даже не была замечена. Хёнджин тащил его, оглядываясь по сторонам, явно не желая попасться на глаза ни единой живой душе в этом тихом месте. Оно и понятно, учитывая, кто его любовник. Было бы ложью сказать, что Феликс не хотел видеть Хёнджина или разговаривать с ним. Должен был не хотеть, должен был хотя бы попытаться… Должен был всё уяснить еще в тот жуткий зимний день у ручья. Кровь на снегу и спокойный голос Джисона… Хёнджин неприкасаем. Разум, проигрывая сердцу, проигрывает жизнь — эта страшная истина доходит до нас слишком поздно. Когда ничего уже исправить нельзя. — Хёнджин! — на один только звук этого сладкого имени Феликс потратил все остатки душевных сил удерживающих его от срыва. Хотелось кричать, но голос предательски дрожал. Чего стоило только поднять глаза и на мгновение встретиться взглядом с прозрачными озерами холодной злости. Хёнджин обернулся, его бледное напряженное лицо, словно высеченное из камня, казалось застывшим, без эмоций. — Отпусти. Что ты себе… — На пару слов, — Хёнджин рванул Феликса на себя, выкручивая ему руку до резкой боли в плечевом суставе. — Идём. Даже сквозь пелену обжигающих слез беспомощности и обиды, Феликс видел в Хёнджине лишь человека, перед которым слабел от любви. Невыносимо… — Не трогай меня! — мышцы едва не лопнули от натяжения. Феликс выдернул свою руку и увернулся. Адреналин вскипел в крови, перекрывая боль безумным жаром во всем теле. — Убери руки! Хватая ртом внезапно ставший раскаленным воздух, он попытался отпрянуть, разорвать их болезненные прикосновения, покинуть замкнутый круг опасной близости с тем, кого хотелось одновременно оттолкнуть и притянуть к себе, вцепиться намертво, ногтями в кожу до крови. Но не смог ступить и шагу прочь, поскольку его никто не думал отпускать. — Ну да, — холодный голос хлестко резанул перепонки. Хёнджин схватил Феликса за шкирку как котенка и швырнул к стене. Впечатал спиной в сырой рыхлый камень и прижал, перекрывая все пути отхода собственным телом, неестественно горячим на контрасте с ледяными ладонями. — Тому слащавому ублюдку ты тоже говорил тебя не трогать? Не больно-то он тебя слушал, да ты и сам не сильно возражал. — Что? — Феликс на миг растерялся. Распахнув глаза, он смотрел на изогнутые в жуткой усмешке губы Хёнджина, пылающие кроваво-алой искусанной мякотью, и не мог собраться с мыслями. — Что ты несешь? Отойди! Хватит! Хёнджин буквально размазывал его по стене, зажимал так грубо, что Феликс чувствовал, как на спине трещит жесткая ткань униформы. Еще чуть-чуть и промозглая каменная сырость коснется голой кожи. — Убил бы эту мразь, — сильные руки Хёнджина беспорядочно шарили по дрожащему, сопротивляющемуся телу Феликса, и это больше походило на попытки утолить тактильный голод, бесцельно касаться, нежели просто удержать или причинить боль. Феликс понял это почти сразу, но прогнал от себя эти мысли, сосредоточившись на том, чтобы как можно дольше отталкивать Хёнджина. — Как увидел, что он тебя… Хёнджин задохнулся. Горячее дыхание вырвалось рычащим выдохом сквозь зубы, опалило кожу на щеке Феликса. Тот резко отвернулся, изо всех сил стараясь избежать такой необходимой, но в то же время разрывающей сердце близости, на миг зажмурился, словно не в силах вынести даже зрительного контакта. — Прекрати, — Феликс уперся обеими руками в грудь нагло напирающего, жмущегося к нему мужчины, отпихивая его от себя. Сил смотреть Хёнджину в лицо у него не было, поэтому он уворачивался, извиваясь в чужих руках. — Кто он? Твой любовник? Я вам помешал? — Хёнджин наклонился, пытаясь поймать влажный взгляд Феликса. Того всего трясло, но он упорно сопротивлялся. — Посмотри на меня… Хёнджин встряхнул его, обхватил одной рукой за талию, рывком притянул к себе, заставляя прогнуться в пояснице, запрокинуть голову рефлекторным движением и наконец показать лицо… — Пусти… — губы двигались, но звука почти не было. — Мне больно… В огромных теплых глазах Феликса растекалась тягучая бронза слабости. Он перестал бороться. Его руки легли на каменные от напряжения плечи Хёнджина в попытке окольцевать, обнять за шею, но остановились на полпути. — Мне тоже… — в прозрачной глубине дрожала влага. Прекрасные глаза Хёнджина давно перестали быть бескрайним ласковым морем, но сковавший их арктический лед уже окончательно треснул. — Когда увидел, как он обнимает… трогает тебя… Мерзость. Изо рта вырывались лишь рваные хрипы. Хёнджин, казалось, с трудом дышал. Грудь взымалась тяжело, с усилием, лицо блестело от пота, волосы прилипли ко лбу, а на висках выступили вены. Его бескровная ледяная ладонь змеей ползла вверх по груди замершего, словно загипнотизированный кролик под взором удава, Феликса, проникла в вырез формы. Тонкие пальцы коснулись кожи, нырнули в углубление яремной впадины у основания шеи. Медленно обвили горло, погладили кадык. — Какая разница, кто меня трогает, — прошептал Феликс. Тело пронзило острой иглой удовольствия, когда рука Хёнджина пережала ему гортань. — Ты велел не приближаться, а сам… Он не смел думать, что Хёнджин неслучайно появился в павильоне, прервав их с Крисом тесное и фактически насильственное общение. Но по всему выходило именно так. — Я говорил тебе уехать из поместья, — чистое стекло его взгляда мутнело от внезапного жара их обоюдного дыхания. Хёнджин держал Феликса за шею одновременно осторожно и крепко. Провел подушечкой большого пальца по подбородку и слегка надавил, заставляя разомкнуть губы. — Почему ты не послушал? Казалось время замедлилось, и даже тяжелые ветви деревьев высоко над головой перестали качаться на капризном мартовском ветру. Сердце не ныло — скулило от боли, но по телу разливался сладостный огонь чужой страсти, которую Феликс ощущал как свою. Так ярко, живо… Он мог бы ответить, почему остался. Почему стоит, едва дыша, и плавится от прикосновений человека невозможного, как самая отчаянная мечта, как всё, чего между ними быть не может. Но никакие слова не сказали бы Хёнджину больше, чем распахнутые на него глаза, отражающие в своей зеркальной глубине лишь его одного. Погубить и погибнуть. Этот выбор Хёнджин сознательно сделал в тот весенний день, когда в припадке ревности не смог себя сдержать, окончательно признав свои чувства. — Не надо… — в опасной близости от наполненных кровавым вожделением губ Хёнджина слабо выдохнул Феликс. — Нет… Не смей… Это всё, что он смог. Разум померк, тело обмякло, воспарило в восхитительном ядерном пожаре поцелуя, неотвратимого как сметающий всё на своем пути взрыв. Хёнджин сдавил его в объятиях, перекрыл дыхание. Силу его рук на своем инертном теле Феликс ощутил с резкостью сравнимой с ударом ножа. Секундная, хирургически точная вспышка оглушительной боли и отупляющая темнота блаженного удушья. Обездвиженный задыхающийся Феликс по инерции попытался глотнуть воздуха, жадно открыв рот в жизненно необходимой мольбе, но получил лишь влажный жар чужого языка, скользнувшего сразу глубоко и столкнувшегося с его собственным. Хёнджин накинулся на него, но целовал удивительно нежно, без жадности, без напора, позволяя дышать только вместе с собой. Одним воздухом, одним желанием. Тело горело от грубости прикосновений, сердце обливалось кровью от несправедливости, но голова кружилась от мокрой настойчивой ласки чужих губ, казалось, тающих при малейшем касании. Хотелось ощущать их еще и еще, сильнее, больше. С каждым вдохом Феликс пьянел, не замечая, как отчаянно отвечает, тянется, выпрашивает, запрокидывая голову так, чтобы Хёнджину было легче вылизывать его рот, засасывать язык, прижиматься губами. На несколько долгих мучительно сладких мгновений тот стал его воздухом, и Феликс дышал полной грудью, естественно и легко, будто так было всегда… — Этот Крис, кто он тебе? — выдохнул Хёнджин в поцелуе. — Отвечай. Давно ты его знаешь? Слова вливались с горячим дыханием, как пары крепкого алкоголя дурманя мозг. Феликс невнятно замычал, сходя с ума от того, как Хёнджин сладко посасывает его нижнюю губу, слегка оттягивая, а потом снова толкается в рот языком, проходится по нёбу с характерным, щекочущее влажным звуком, от которого поджимаются пальцы на ногах и ноет внизу живота. Как он может разговаривать сейчас? Задавать вопросы, требовать ответа, вытягивая признание невыносимо приятной пыткой. Это лишено всякого смысла, сам факт того, что будучи несвободным, Хёнджин так открыто ревнует… Феликс вздрогнул, приходя в себя. Сознание зажглось в удушливом тумане похоти, проясняя всё в один миг. — Хён… Хёнджин… — влажные зацелованные губы двигались слишком медленно. Расслабленный, размякший в чужих руках, Феликс с трудом смог выдавить: — Ты что, ревнуешь? — Как я могу? — словно вынырнув из глубины, Хёнджин шумно дышал. Не отстраняясь, легко поцеловал Феликса в уголок рта, касаясь лишь губами. — Ты мне не принадлежишь. Ложь. Ничем не прикрытая. Явная. Феликс чувствовал пытливый взгляд Хёнджина, ожидающего объяснений вопреки словам. Можно было бы вспылить, макнуть его головой в неопровержимые факты, сказать, что у него нет прав так вести себя, имея любовником младшего господина. Они на земле Минхо, в его доме. Какие бы отношения не связывали Хёнджина с хозяином этого пышного сада, укрывшего их под сенью безмолвных деревьев, он не смеет спрашивать с Феликса за что бы то ни было… Но… Любовь не знает гордости, и потому озвучить правду оказалось на удивление легко: — Крис мой сонбэ. Я жил в семье Бан с пятнадцати лет… после смерти моих родителей. Хёнджин замер, внимательно разглядывая разомлевшее от страсти, пылающее лицо Феликса. Странным образом ему казалось бесконечно прекрасным это грустное и одновременно светлое выражение, расширенные дрожащие зрачки, резко ставшие яркими веснушки, стертый контур опухших губ, один взгляд на которые вызывал зуд в груди, словно кто-то царапал когтями изнутри тесную клетку ребер. — Он устроил меня в поместье. Без его рекомендаций я бы не получил здесь работу, — слегка откинув голову, разрешающим жестом приглашая целовать себя в шею, тихо произнес Феликс. Хёнджин хрипло выдохнул и, склонившись, впился в едва заметную под кожей артерию. Жалящими поцелуями прокладывая себе дорогу к чувствительной ушной раковине. Феликс задрожал всем телом, вцепился маленькими пальцами в широкие плечи мужчины, пытаясь то ли оттолкнуть, то ли дать понять, как ему хорошо. — Вы росли вместе? — Хёнджин лизнул розовое от смущения ушко, проникая языком внутрь. — В одном доме? Он трахал тебя? Говори. Я всё равно узнаю. Феликс поморщился, отрицательно мотая головой, жмурясь в непритворном отвращении и в то же время находя это возбуждающе приятным — порывистую грубость, за которой Хёнджин так очевидно хотел скрыть отчаяние. Сама мысль о том, что боль там, где пальцы Хёнджина оставляли ноющие отметины синяков на теле, рождается из бешеного собственничества, обоюдоострого, бессмысленного, приводила Феликса в слезный восторг, вызывала желание добавить огня, подразнить, пустить кровь зверю и смотреть, как он беснуется… Ведь раненый хищник всегда опаснее. — Сегодня он впервые вел себя так, — от покалывающего электричества жестких поцелуев Феликс глухо застонал. Хёнджин покрывал его шею алыми метками засосов, постепенно спускаясь ниже к ключицам, незаметно расстегивая форменную синюю рубашку медбрата, под которой у Феликса была лишь тонкая батистовая сорочка. — Не знаю, что на него нашло. Крис всегда был добр ко мне… — Добрый, привлекательный, — Хёнджин нервно рванул оставшиеся пуговицы, распахивая форму Феликса одним движением. — Заботливый старший. Как в такого не влюбиться. Феликс его почти не слышал. Он тонул и ему катастрофически не хватало кислорода — отрезвляющего чистого воздуха здравого смысла в лавовом море чужого желания. Облокотившись на каменную стену, он смотрел, как высоко над головой золотые вспышки солнечного света мигают в листве. Всё неправильно, мучительно больно и… восхитительно. Ладони Хёнджина скользили по его груди, ощущаясь колкими разрядами тока сквозь ткань нательного белья. Если бы не эта невесомая, полупрозрачная преграда, Феликс бы не выдержал. — Он нравится тебе? — Хёнджин гулко сглотнул и от этого утробного звука звериной жадности кадык Феликса дернулся в предвкушении. Смуглое худое тело под фиктивным прикрытием шелковой вуали горело так, что этот сухой сдержанный жар согревал даже вечно холодные мраморные руки мертвеца, которым Хёнджин давно себя считал, искренне полагая, что утратил способность чувствовать что-либо. — Нравился, — Феликс едва не прокусил губу до крови, подавляя рвущиеся из горла стоны. Хёнджин изучающе трогал его, поглаживая ладонями сверху вниз и обратно. Словно проверяя упругость и рельеф напряженных мышц груди и живота. — И я должен поверить, что между вами ничего нет? — подушечки больших пальцев слегка надавили, потерли соски, заставляя их отчетливо выделяться под тканью. Феликс остро реагировал на каждое прикосновение, и вместо того, чтобы отталкивать, выгибался навстречу, сводя с ума своей отзывчивостью. — Не верь, — захлебнувшись собственным невнятным бормотанием, прошептал Феликс. Ключицу обожгло долгим поцелуем, когда Хёнджин внезапно склонился и приник к выступающей острой косточке губами. — Я не обязан оправдываться. Хёнджин рассмеялся на выдохе, окончательно теряя самообладание. Он не хотел никогда больше приближаться к этому мальчику, причинять боль, втягивать в интриги, в свои вечные треугольники, где сам бесконечно блуждал, разжигая похоть и ненависть, слепое обожание, одержимость в сердцах других людей. И тем не менее отчаянно и жадно льнул всем телом, трогал, дразня, податливую плоть и целовал карамельную кожу сквозь нежный батист, который хотелось разорвать как тряпку. Феликс только коротко охнул и слезно заскулил под напором нежности, пока Хёнджин лихорадочно целовал его грудь, спускаясь к животу. — Не надо… хах… Хёнджин, пожалуйста… Если бы Феликс мог, то ударил бы медленно опустившегося перед ним на колени мужчину, неотрывно целующего его куда придется — плоский живот, выступающие ребра, косые мышцы, грудные… Хёнджин тяжело сполз вниз, коленями на влажную траву, словно ноги его не держали. Словно ему физически трудно стоять, возвышаясь над извивающимся в его объятиях парнем. Феликс изо всех сил уперся руками в плечи Хёнджина, попытался выскользнуть из ловушки льющихся на него потоком горячих ласк. Но без толку… Хёнджин зажал его своим телом, обвил руками и, уткнувшись ему в солнечное сплетение, жёг поцелуями, касаясь так, как никто и никогда. Даже сквозь ткань это было болезненно резко, чувствительно до брызнувших слез и выступившей в уголках рта слюны. — Хватит! Прекрати! Ты… — все последние недели Феликс изнывал в тоске, изводил себя ревностью, плакал от любви и собственной слабости, но ни на йоту не приблизился к тому, чтобы унять бушующее в груди пламя. Хёнджин нравился ему. До полного затмения рассудка. До растоптанной гордости. До унизительного вязкого возбуждения, пожирающего его всего, целиком. — Что ты делаешь… не надо… Ха… Ммм… Сердце едва не выскочило из груди. Пальцы вцепились в волосы Хёнджина, обхватившего губами распухший сосок через мгновенно пропитавшуюся слюной ткань. Разряд удовольствия прошиб тело, разливаясь тягучим жаром в дернувшемся члене. Скрыть свою реакцию при всём желании Феликс не сумел бы. Хёнджин мог делать с его охотно отзывающимся на ласку телом что угодно. — Ты такой горячий, — сбивчивый шепот вперемешку с поцелуями. Бледные ладони скользящие по ткани. Липкий пот, сиропом пропитывающий одежду, из-за чего прикосновения становились легче, но пронзительней. Как склизкое морское чудовище, Хёнджин обвил свою беспомощную жертву конечностями, всем своим телом, сдавил бедрами, прижимаясь уже твердым членом к трясущимся коленкам Феликса. — Весь дрожишь. Ударь меня, иначе я не остановлюсь. Гулкие толчки крови в висках вторили взрывам удовольствия по всему телу. Ошеломленный и потерянный в чужой нежности, Феликс не знал, как выразить свою. Что кроме искренних слез и стонущей покорности дать человеку на коленях перед собой. Тому, о котором грезилось ночами напролет, вопреки всем доводам рассудка. Он не смог бы ударить Хёнджина и даже оттолкнуть. Всё его сопротивление лишь капризный показной эротизм, кричащий заставь меня, примени силу, убей мои сомнения самым жестким способом из всех — принуждением. Феликс согнулся, обхватив голову Хёнджина руками, притягивая его к себе, не желая отпускать, ощущая на своей груди горячее дыхание. Они синхронно замерли, сцепившись намертво в эмбриональном коконе их общей боли. Хёнджин задыхался, царапал ногтями ткань униформы на спине Феликса по-звериному несдержанно, словно пытаясь разорвать. Феликс потянул его за волосы, отрывая от себя. Заставил запрокинуть голову и сразу же наклонился к губам. — Если бы я мог… Чуть слышный шепот потонул во влажных звуках обоюдной бесконтрольной жадности. Поцелуи отчаяния, горькие от слез, наполненные сожалением как вином, — самые пьянящие. Мгновенная зависимость, ни с чем не сравнимый кайф. Целуясь с Хёнджином в глухих дебрях огромного сада, в тени каменных стен, на мокрой от росы траве, Феликс потерял всякий стыд, открыто умоляя: — Обними меня… сильнее… ах… еще… — зарываясь пальцами в волосы Хёнджина, он то гладил его, то цеплялся со всей силы. Просил не останавливаться, прижаться теснее, быть рядом. — Я противен сам себе, — Хёнджин схватил его за шею, толкнулся языком в безвольно распахнутый рот. — Не способен даже справиться с собой. Преследую тебя. Хах… Как идиот… Острые зубки Феликса полоснули по нижней губе, провоцируя и дразня. Губы приятно саднило, Хёнджин хотел бы стереть их в кровь, доставляя удовольствие тому, кого желал так сильно, что не брезговал играть со смертью, подвергая опасности их обоих. — Не оставляй меня, — бессвязные рыдания вырывались из груди. Лишенные всякой логики чувства разрывали юное сердце. Феликс зажмурился до боли, до огненных вспышек в пылающей голове. Он не знал, что бывает так. Что эмоции владеют человеком на физическом уровне, низвергая в ад или вознося на небеса в один момент. Что от их избытка можно отключиться или вовсе умереть. На бледную, влажно блестящую кожу тяжело упала алая капля крови. Мир перед глазами заволокло красной пеленой. Феликсу на секунду показалось, что само небо высоко над ними готово разразиться кровавым дождем. Широко распахнутыми в немом ужасе глазами он смотрел, как на прекрасное, искаженное чистой страстью лицо Хёнджина капает яркая артериальная жидкость. О том, что это его собственная, внезапно пошедшая носом кровь, он догадался лишь спустя несколько секунд, почувствовав металлический привкус на губах. — У тебя кровь, — светлая стеклянная радужка скрылась за быстро расширяющимся зрачком. Хёнджин отпрянул, резко встал, не выпуская Феликса из рук, придерживая за талию, словно боясь, что тот упадет. — Что с тобой? Тебе плохо? Подними голову, посмотри на меня. Феликс не успел ответить. Из носа хлынуло потоком пугающе быстро и много. Заструилось по подбородку, попало на рубашку. — Чёрт, — Хёнджин выругался сквозь зубы. — Не наклоняйся. Откинься назад, вот так. Запрокинув голову, Феликс слабо улыбнулся. Хёнджин смотрел на него потемневшим от тревоги взглядом, не переставал обнимать, сам перепачканный кровью, вытирал красные дорожки на чужом лице. — Вот, — Феликс выудил из кармана аккуратно сложенный шелковый платок. Вложил в ладонь Хёнджина, на секунду сплетаясь с ним пальцами. — Лучше этим. — Да, сейчас, — Хёнджин быстро промокнул кровь, осторожно вытирая Феликса. — Почти остановилось. Постой так пока, не наклоняйся. Может сядешь на траву? Голова не кружится? — Нет, — Феликс протянул руку, подушечками пальцев стер подсыхающие капли со щеки Хёнджина. — Я в норме. Не знаю, почему так вышло. Я не страдаю носовыми кровотечениями. — Давай всё же сядем, — за суетливой опекой Хёнджин, как мог, старался скрыть испуг. Уже идя сюда, объятый яростью, он убеждал себя быть сдержанней, не принуждать, не запугивать, не устраивать сцен. Но как только прикоснулся к Феликсу, увидел тоску в его глазах, услышал, как от подступающих слез ломается его красивый бархатный голос, едва не обезумел. Набросился на него и вот результат. — Иди сюда. Садись. Сил не осталось… Феликс отчего-то ощутил, как распускается внутри парадоксальная, абсолютно неуместная безмятежность. Еще несколько минут назад голова горела от накала нахлынувших чувств, а сейчас, хлюпая носом, глотая слюну с противным кровавым вкусом, он позволял усаживать себя, как ребенка на колени взрослого, и не возражал. Хёнджин, не колеблясь, сел на траву, прислонившись спиной к кирпичной стене, и притянул Феликса в объятия, посадив на себя сверху лицом к лицу. Так он не был на холодной земле, и можно было беспрепятственно вытирать его милое веснушчатое лицо уже розовым от крови платком. — Давай, я сам. Феликс осторожно попытался забрать платок, который ему дорог, поскольку это тот самый, что еще зимой дал ему Хёнджин, когда они вместе скормили кусочек голландского сыра собаке. Не хотелось признаваться, что везде таскал с собой, берёг такую незначительную безделицу и не планировал с ней расставаться. Кровь отстирается. Хёнджин же может просто выбросить испорченную вещь и не задуматься над тем, что ею можно дорожить. — Мне не сложно, — тонкие пальцы ловко сложили окровавленный отрез ткани чистой стороной наружу. Взяв Феликса за подбородок, Хёнджин обтирал его везде, куда попали яркие капли — лицо, шею, грудь. — Рубашку в стирку, а лучше выкинуть. Кровь плохо отстирывается, ты знаешь… — У меня не так много одежды, чтобы ее выбрасывать, — маленькая горячая ладошка накрыла бледную руку мужчины. Феликс вцепился в платок и потянул на себя. — Отдай. Хёнджин лишь усмехнулся, глядя Феликсу в глаза, одним движением вырвал несчастный окровавленный лоскут и смял в ладони так, что чтобы достать его, нужно было разжать пальцы. — Я заберу его себе, а тебе взамен дам сколько хочешь чистых, — он сунул было руку в карман брюк, но Феликс перехватил ее. — Зачем тебе мой платок с кровью? Верни, пожалуйста. По-хорошему прошу. Феликс невольно подался к Хёнджину и почти лег ему на грудь. Их сердечные ритмы слились в унисон и, казалось, даже дыхание стало совместным. Еще несколько минут назад они страстно целовались, а сейчас пожирали друг друга глазами. — Он не твой, — Хёнджин провел языком по краю верхней губы, Феликс завороженно следил за этим жестом, как кот за красной точкой. — Но на нем твоя кровь, поэтому я его тебе не верну. Взамен дам хоть сотню таких же, если ты так сильно желаешь хранить что-то полученное от меня. Феликс вспыхнул и опустил глаза. Конечно Хёнджин узнал свою вещь и разгадал желание влюбленного глупца, готового цепляться за любую вещь, как материальное подтверждение памятных моментов с тем, кого любит. — Не нужны они мне, — он мотнул головой, пряча взгляд и отодвигаясь. Хёнджин тут же обхватил его рукой за талию и вернул на место, прижал к своей груди, погладил по спине. — Не опускай голову, — шепнул он, легко целуя Феликса в ушко. — Кровь только остановилась, сядь прямо и смотри на меня. Я должен убедиться что с тобой всё хорошо, прежде чем отпустить. Феликс и забыл о том, что ему нужно возвращаться в особняк. У него есть обязанности, работа. Он лишь персонал, обслуга в богатом доме, куда попал благодаря протекции и с определенными целями. Он сел ровно, как и велели. Придвинулся ближе, обнимая чужие бедра ногами. Решив, что раз пошла такая пьянка, то ему нечего терять, и обвил Хёнджина руками за шею, нагло разглядывая его прекрасное лицо. Такое бледное, мраморно влажное, безупречное… — Не смотри так, — светлые глаза мужчины подернулись томной дымкой, голос понизился и охрип. — Сперва велишь смотреть, потом запрещаешь, — усмехнулся Феликс. — Говоришь не подходи, но сам бесцеремонно набрасываешься, пока никто не видит. Отдаешь ненужную вещь, заявляя: можешь не возвращать, но отбираешь сразу, как только взбрело в голову. У тебя скверный характер, Хёнджин. — Не представляешь насколько, — не в силах сдерживать свои чувства, Хёнджин гладил Феликса по спине, касался волос, перебирая сияющие на солнце светлые пряди. — Я плохой человек, но хотел для тебя быть хорошим, а потому прошу снова. Уезжай. Глаза в глаза они застыли, утопая в солнечном шуме весеннего сада. — Не проси меня больше покинуть поместье, — тихо прошептал Феликс. — Я этого не сделаю. — Расскажешь почему? — подушечкой большого пальца Хёнджин осторожно провел под глазом Феликса от мягкой слезной припухлости до покрасневшего уголка. Такое уязвимое место. Заманчивое. — Хочу видеть тебя, — губы невольно дрогнули. Иногда правда слишком пронзительна и ранит бритвенными порезами, тонкими, почти нежными, но тем не менее смертельными. — Позволь мне хотя бы это. — Ммм, — прохладные пальцы невесомо касались усыпанной веснушками кожи щек. — А мне что прикажешь делать? Смотреть, как тебя лапает этот Крис? Или ходить облизываться, держать дистанцию? — Крис никогда ко мне не проявлял ни малейшего интереса, — Феликс нахмурился. — Я подозреваю, что он пытается соблазнить младшего господина. Точнее, я в этом уверен. Он и устроил меня сюда с тем условием, что я буду доносить о каждом шаге своего непосредственного работодателя. Хёнджин слегка прихватил Феликса за подбородок, удерживая его лицо и глядя ему прямо в глаза. — Так ты не можешь уйти, потому что шпионишь для своего дорогого сонбэ? А я возомнил себе, что мой маленький щеночек остаётся здесь несмотря ни на что ради меня… Какое жестокое заблуждение. Чувство абсолютной нереальности происходящего нахлынуло в тот момент, когда Феликс попытался осознать эти небрежно брошенные слова как истину, а не насмешку. Хёнджин не ангел, но человек из плоти и крови, так же страдающий, совершающий ошибки, иногда непоправимые, ревнивый, порывистый. Его поступки и слова, всё говорило о том, что Феликс ему нравится. — Я готов был уволиться сразу после убийства Минги, — вымолвил тихо, но твердо. — И шел к Хану, чтобы получить расчет и уехать. Я думал, что подвожу Криса, но это не было решающим для меня, — не выдержав тяжелый взгляд Хёнджина, Феликс опустил глаза. — Тогда в оранжерее, помнишь? — Он вдруг перешел на сбивчивый торопливый шепот. — Ты велел мне уезжать, а я… подумал, тебе не всё равно. От одной этой мысли меня… Я… посмел надеяться. Хёнджин всё отлично понимал. Он один виноват в том, что бедный ребенок влюблен и растерян. Не нужно было давать повода, улыбаться, подпускать к себе близко, играть с огнем. Хёнджин старше и точно знает, что их ждет, и всё же… — В тот день я так хотел поцеловать тебя. Его горячие губы накрыли дрожащие губы Феликса, растворяя все сомнения и страхи в поцелуе. Легком, как дыхание, и таком же необходимом. Глупо жить моментом, наслаждаться на краю, пировать во время чумы. Но влюбленным и безумцам моря кажутся лужами, а мир полным надежд. Не совсем верно было бы утверждать, что только Хёнджин тогда принял роковое решение поддаться влечению, понимая, чем ему это грозит. Феликс так же стремительно бежал к обрыву готовый прыгнуть в пропасть вместе, объятый ужасом, с ноющим сердцем… и в диком восторге. — Ты должен мне сказать, — задыхаясь в поцелуе, шептал он, пока Хёнджин терял рассудок от переполняющей его долго сдерживаемой страсти. — Я хочу знать… — Еще немного и Феликс забудет членораздельную речь. Хёнджин целовал его, гладил ноги, бедра. Скользнул ладонями к ягодицам и сдавил упругие половинки, вжимая Феликса в себя, заставляя тереться пахом о собственный стояк, ощутимый даже сквозь ткань брюк. От ощущения их прижатых друг к другу членов у Феликса помутнело в голове. Он совершенно ослабел, целуясь беспрерывно, мокро, как безумный. — Почему ты с ним? Он хотел сказать с Минхо, но не смог произнести его имени. Мысль о том, другом, с которым Хёнджин состоит в связи, засела занозой в сердце, причиняя тупую ноющую боль. Спустя годы Феликс будет думать, что из-за этой боли ему было так необъяснимо хорошо, ведь сладость поцелуев не приедается только из-за горечи страданий.***
Глупое сердце полное надежд — плохой советчик в любом деле. И тем не менее мы следуем его велению, разрушая и себя, и другого… …Комната утопала в лучах заходящего солнца. День был долгим, суматошным, полным уже привычных забот в этом ставшем почти родным доме. Вернувшись к себе, Феликс принял душ, переоделся и, собираясь снова уходить, на минуту остановился у зеркала. Бронзовое свечение заката накладывало теплый фильтр на окружающие предметы, заставляя чувствовать необъяснимый покой, как в далеком беззаботном детстве. Прошло три дня после их с Хёнджином стычки в саду, на безлюдной тропе у автопарка, итогом которой стало решение встретиться и поговорить нормально. Без эмоций и свидетелей. Феликс усмехнулся. Из глубины зеркального отражения на него смотрел измученный бессонницей красивый мальчик с безумным взглядом, подернутым золотой солнечной дымкой. Слегка влажные после душа волосы непослушно вились у висков, веснушки воспаленно пылали на щеках и переносице, выделяя болезненно влажный блеск глаз. Без эмоций… это чистый абсурд и ложь самому себе. Ни он, ни Хёнджин, как выяснилось, не могут держать себя в руках и общаться спокойно. Их реакция друг на друга слишком очевидная, неправильная, а в сложившихся обстоятельствах еще и опасная. На свой вопрос о причине, по которой Хёнджин зависит от Минхо, Феликс так и не получил ответа. Это долгая история и, если ты захочешь ее послушать, я расскажу. Лицо Хёнджина, искаженное болью при этих словах, осталось в памяти, и Феликс не мог успокоиться в ожидании пугающей правды, хоть и знал, что даже самая жуткая, она уже не способна ничего изменить. Свои чувства он полностью осознавал. Он полюбил без всякой надежды, искренне, глубоко… Как последний дурак. И совершенно не ждал, что ему ответят. В те теплые весенние дни он еще не до конца понимал, как Хёнджин к нему на самом деле относится. Мысли путались, сердце заходилось в аритмии предвкушения, а по телу разливалась лихорадочным жаром слабость при мысли о том, каким порывистым и нежным тот может быть. Осторожно прикрыв дверь своей комнаты, Феликс вышел в общий коридор, прислушиваясь к ежевечерней суете и звонкому смеху на кухне. Скоро солнце сядет, и вечерние окна вспыхнут манящим светом во мраке. Незаметно покинув корпус для прислуги, он направился прямиком к старой западной дороге, ведущей от особняка на самый верх близлежащего холма, где находилась конечная станция канатной дороги. Там они с Хёнджином условились встретиться. Выбор места вполне понятен. Глухомань в дикой чаще, куда и днем не больно-то ходят, а ближе к ночи и подавно. Но Феликс не боялся. Идя сперва размеренным неторопливым шагом, спустя несколько минут он уже почти бежал, подгоняемый желанием снова увидеть, коснуться того, по кому вопреки всем доводам рассудка безумно скучал. Я плохой человек… но для тебя хочу быть хорошим… Кто верит в эту чушь? Бред для не знающих жизни восторженных юнцов. Солнце бликовало меж деревьев. Феликс не заметил, как постепенно перешел на бег, и, задыхаясь, понесся, словно пытаясь уйти от собственных мыслей, заглушить пульсацией крови в висках настырный голос в голове. Последние две ночи он, даже забываясь тревожным сном от усталости, видел сияющие глаза ангела, чувствовал жар сильного тела, дрожь рук, слышал голос, нежно зовущий его по имени. Сбежать в леса и потеряться там навеки… Как было бы восхитительно, пропасть для всего мира только вдвоем. Дорога круто забирала в гору. Ноги наливались свинцом от усталости. Но Феликс бежал, пока в голове не стало совершенно пусто. Тело пылало, а сердце сжималось от невыразимой радости. Очень скоро громада особняка поместья Мэй осталась далеко позади и внизу, а впереди, над деревьями на вершине холма распахнулось небо, сливаясь с морем у горизонта. Феликс вылетел на широкую, вымощенную белым камнем площадку в конце дороги. Взгляд сразу выхватил одинокую фигуру на фоне розовеющего заката. Хёнджин стоял, привалившись плечом к металической опоре фуникулера, тихий, задумчивый, одетый просто, в светлую свободную рубашку и джинсы, как мальчишка, сбежавший на свидание от строгой родни, надев первое, что выудил из шкафа. Его темные волосы небрежно падали на лоб, он откинул их, рывком подняв голову, как только услышал шум и понял, что не один. Огромное небо, далекое море и синеокая печаль прозрачных глаз. Феликс рванул из последних сил, уже порядком уставший от долгого бега, но абсолютно счастливый, без сомнений, здесь и сейчас. Этот высокий, красивый человек, смеясь кинувшийся навстречу, за короткий срок всего в несколько месяцев перевернул его жизнь, сделал наполненной, подчиненной неведомому, чудовищному по силе чувству — любви. — Куда ты так торопишься? — раскинув руки, Хёнджин поймал Феликса в объятия, подхватил, изо всех сил стараясь не сжать слишком сильно от избытка эмоций. Хёнджин осыпал его словами и поцелуями, заглядывал в лицо, гладил по спине. Феликс обхватил его за шею, прижался всем телом, сквозь бешеный стук собственного сердца пытаясь расслышать такой же загнанный, рваный ритм чужого. Именно тогда, отчаянно целуя первым, он понял разницу — быть с Хёнджином или без него… Дышать свободно или же задохнуться в одиночестве, без того, кто необходим как воздух. — Что с тобой? Всё хорошо? — шептал Хёнджин. Его теплые губы и дыхание опьяняли. — Ликси… Феликс с трудом кивнул в ответ, уже знакомое головокружение свободного падения охватило его, затопило восторгом телесного слияния в тот момент, когда Хёнджин перехватил инициативу и отпустил себя. Объятия стали крепче, поцелуи глубже. Руки затряслись, соскользнули с чужих плеч. Феликс выгнулся, откидываясь назад, уперся ладонями в грудь Хёнджина и прикрыл глаза. Они долго целовались на пустынной станции канатной дороги, перед тем, как единственными поздними пассажирами запрыгнуть в фуникулер и спуститься к морю. Хёнджин не думал, что когда-нибудь захочет рассказать хоть одной живой душе свою историю как исповедь, как признание. Собственных ошибок, глупости, высокомерия. Дрожащий от поцелуев, наивно закрывающий при этом глаза доверчивый мальчик в его руках такой горячий, что от этого безудержного чистого тепла растает любое сердце. — Идём, — Хёнджин потянул Феликса к посадочной платформе. — Поедем на пляж. Разомлевший от близости, тот улыбался, щурился, словно кот на солнышке и послушно кивал, позволяя вести себя. Они вдвоем забрались в просторную кабину, после блокировки дверей нажали кнопку спуска и одновременно рассмеялись, когда фуникулер резко дернулся, трогаясь с места. — Давно не видел моря вблизи, — пробормотал Феликс. Он упорно смотрел в окно на медленно ползущий к горизонту раскаленный солнечный диск. Хёнджин обнял его сзади, прижался грудью к спине, уткнулся в мягкие, пахнущие шампунем волосы. — Я расскажу тебе всё, — глухим, полным боли голосом произнес Хёнджин. — Ты уверен, что хочешь знать? Я вижу, как ты смотришь на меня, чувствую, слышу, как бьется твое сердце. Не хочу быть тем, кто тебя сломает. Клянусь, какой бы мразью я не был и раньше, и сейчас, причинять тебе боль у меня нет ни малейшего желания. Феликс хотел бы сказать, что так больно и так хорошо, как с Хёнджином, ему не было и уже наверное не будет ни с кем. Что даже боль сладка, когда любишь, и избегать ее нет смысла. Он согласен разорвать себе сердце, лишь бы Хёнджин был рядом, лишь бы хотел этого, обнимал, склонялся к шее, щекоча дыханием мгновенно покрывающуюся мурашками кожу. Вот как сейчас… — Я должен знать, это не дает мне покоя. Феликс откинулся на грудь Хёнджина, шумно выдохнул, пронзенный сладкой дрожью от жадных поцелуев в шею. Хёнджин стиснул его в объятиях, скользя ладонями по груди и животу, обнюхивал, удовлетворенно урчал, натыкаясь на оставленные им же бледнеющие следы засосов на коже у ключиц. Он как кошка зализывал их, осторожными, быстрыми движениями языка, едва касаясь, но даже этим вызывая слабость в коленях. Тяжелая кабина плавно спускалась по склону холма к темнеющему вдалеке морю. Двое парней стояли внутри, обнимаясь. Одни в этот поздний час, никем не замеченные, они бежали от реальности, как и все влюбленные, с абсурдной верой в невозможное вне логики.***
