Следы лисицы

Дни в Истраме неслись с пугающей скоростью. Уже на следующее утро после откровенного разговора с Аитилисом принцу предоставили отчёт о горных троллях, но он придумал, как использовать это в своих интересах: под видом дополнительных сведений о троллях Аитилис приносил ему бумаги, что интересовали принца на самом деле, и делая вид, что обсуждают рейвельский инцидент, они на деле разговаривали о происходящем в институте. Поначалу лёгкость, с которой Алейф отказался от изучения бумаг, ради которых вроде как приехал, вызвала у Аитилиса подозрения, но принц объяснил ему, что запрос отчёта о троллях изначально задумывался только лишь как прикрытие. Как-то раз Алейф смог поговорить с профессором Эдмундом, но пока не продвинулся слишком далеко. Он рассказал учёному, что слышал о нападении сирен на берега Велларии летом, и что герцогу пришлось обращаться к рыцарям-чародеям за помощью. А орден всё же оставался внешней структурой, и в другой раз рыцари могли не вмешаться. Эдмунд отозвался уклончиво, сказав, что его самого беспокоил вопрос распространения морской нечисти и у него есть некоторые наработки, но ему нужно будет подготовить материал так, чтобы его понял человек, далёкий от науки. Алейфу пришлось приложить некоторое усилие, чтобы не возразить, что вообще-то он обучался наукам: Лиор уделял очень большое внимание не только управлению государством. Хотя он не настаивал на том, чтобы дети изучали науки всерьёз, они были знакомы с принципами построения экспериментов и исследований, и отец очень поощрял в них стремление разобраться в сути любого вопроса, к какому принцы проявляли интерес. Эльвид всегда очень интересовался жизнью и работой обычных людей и даже как-то выходил на уборочные в поле, тогда как Алейф проявлял больше интереса к истории и обычаям разных народов. Но, пожалуй, не стоило рассказывать всё это Эдмунду и настаивать на том, чтобы он ознакомил принца с результатами своей работы немедленно. Настойчивость могла вызвать подозрения и настороженность, так что Алейф ответил, что пока всё равно разбирается с материалами о троллях, и небольшое ожидание будет даже к лучшему. Возможно, это и правда было так: на Алейфа водопадом хлынули имена, должности, проекты и термины. Как-то вечером, сидя вместе с Аитилисом над бумагами и слушая пересказ об архивных исследованиях, Алейф подивился, насколько же хорошая у Аитилиса память. Он получил назначение на пост главного администратора чуть больше двух лет назад, до этого постепенно пробирался к вершинам. Сперва он ассистировал своему дяде, старшему брату ректора Велоса, помогал с документами отцу. Потом ему начали доверять всё более и более крупные вопросы, и он стремительно взлетел по карьерной лестнице всего за несколько лет. И вот этот человек сидел здесь, в долине… Разумеется, в Истраме был нужен толковый администратор, но учёные совершенно не умели ценить своих управленцев. Они не задумывались, каким трудом было сводить все счета, проводить перепись оборудования, разбираться с вопросами жалования, уборки, закупки продуктов и реагентов. Разумеется, у Аитилиса были многочисленные помощники, но Алейфу казалось, что он мог бы спросить главного администратора о чём угодно, и тот если бы не ответил сам, то по крайней мере совершенно точно знал бы, к кому обратиться. Его нужно было забрать с собой в столицу — там он мог стать просто бесценным помощником. Но тем более странным было то, что Аитилис не помнил своего детства и отрочества. Ему было около двадцати трёх лет, но он даже не знал свой точный возраст. Каждый раз они располагались в разных аудиториях главного корпуса — Алейф сам не мог до конца объяснить этого, но он не хотел работать с бумагами в выделенных ему гостевых покоях. Когда он шёл с Аитилисом по коридорам, то частенько слышал обрывки лекций из приоткрытых дверей. Хотя больше всего институт был известен, разумеется, своими алхимиками, но в его стенах уже давно изучались и многие другие науки, от астрономии до философии. Наверное, хорошо было вот так ходить на лекции, слушать речи именитых учёных, а потом обсуждать их с товарищами, выдвигать собственные теории и идеи. В столице у Алейфа и Эльвида был круг близких по возрасту молодых людей, с которыми принцы общались, но их объединяло скорее положение, чем интересы. И пусть с некоторыми, например, с племянником шейверийского герцога, младший принц действительно мог часами обсуждать вопросы науки и философии, с годами их беседы так или иначе всё чаще уходили в сторону политики и государственного управления. Их учили думать о практических вещах, и, хотя Алейф прекрасно понимал необходимость такого подхода, он не мог не мечтать о большем. Одним вечером он поделился такими мыслями с Аитилисом — чуть раньше они как раз проходили мимо аудитории, где студентам читали лекцию о механике, пока слабо разработанном, но очень перспективном направлении в науках. — Вы… хотели бы учиться в Истраме? — переспросил Аитилис, в голосе которого не звучало ничего, кроме обычной дежурной вежливости — насколько понял Алейф, так было, когда речь заходила о чём-то для него неприятном, но он пытался скрывать свои чувства. — Я вижу в науках определённую красоту, — ответил Алейф, следуя за своим собеседником по коридорам. — Я понимаю, что учёные и даже студенты бывают высокомерны в отношении тех, кто не обладает талантом в их области… но, к сожалению, высокомерием в определённых пределах обладает большинство знакомых мне людей. Дворяне свысока смотрят на людей более низкого происхождения. Обладающие знаниями — на невежд. Если человек превосходит окружающих в чём-то, очень часто он начинает зазнаваться. Но дело же тут вовсе не в его ремесле. Аитилис остановился перед дверью пустой аудитории и, вставив ключ в замочную скважину, повернул его. — Но Вы сами, Ваше Высочество, не производите впечатление высокомерного человека в личной беседе, — сказа он. — Хотя Ваше происхождение выше, чем у большинства людей, да и Ваши познания в столь юном возрасте уже впечатляют. — Отцово воспитание, — ответил Алейф. — Он учил нас с братом с одинаковым уважением относиться и к работе учёных, и к службе рядовых солдат, и к труду крестьян. Пару лет назад, когда я отказался завтракать, потому что счёл, будто блюда приготовлены недостаточно хорошо, отец вызвал поваров и потребовал объяснений, а затем — мы пошли в кладовые и сами убедились, что из-за сырого лета попортился весь урожай — не то, чтобы продукты не были съедобны, но их вкус был хуже, чем тот, к которому я привык. Отец сказал, что, если мне невыносимо есть «отвратительную», как я тогда выразился, еду, то мне и придумывать, как же поварам её улучшить. Мне искать для них другие припасы. Или же готовить самому то, что будет мне по нраву. Я был упрямым, — Алейф усмехнулся. — Я провёл на кухне много часов, в самом деле пытаясь приготовить что-то лучше, чтобы доказать, что повара просто обленились. Потом — я днями разъезжал по торговым лавкам, пытаясь доказать, что это закупщики были ленивы и просто положили разницу себе в карман. Нужно ли говорить, что я не обнаружил никаких нарушений? Зато я накрепко усвоил, как непрост на самом деле труд людей, благодаря которым я могу вкусно есть и ни о чём не думать. Отец, разумеется, заметил изменения в качестве наших блюд ещё раньше меня и уже провёл проверку. И под конец, когда я сдался, мы пошли обедать в городскую таверну… — И что же, там Вы вообще есть не смогли? — хмыкнул Аитилис, чуть сбившись со своего обычного формального тона. — Да смог, разумеется, — хмыкнул Алейф, проходя за администратором в аудиторию. — И еда, что готовили наши повара, была вовсе не отвратительной. Наверное, я просто очень хотел привлечь внимание к себе и не придумал ничего лучше. Пару лет назад я ещё бывал не самым умным юношей. Да и сейчас, думаю, мне ещё есть куда стремиться. — Пару лет… — Аитилис покачал головой, раскладывая документы на преподавательском столе. — Что такое? — спросил Алейф, нахмурившись. — Ничего. Просто сложно поверить, насколько Вы молоды, Ваше Высочество. Парой вечеров позже они обсуждали профессора Эдмунда, и Аитилис пожаловался, что, в числе прочего, ему периодически приходится придумывать причины для отказа другим исследователям, когда лаборатории или оборудование оказываются нужны команде профессора морской биологии для его таинственного проекта. — Отказ?.. — пробормотал Алейф. — Не бывало ли такое, что профессор заставлял вас придумывать причины для отказа целым проектам? — Такие вещи всё же решает отец вместе с советом профессоров, — ответил Аитилис. — Со мной они только лишь консультируются и спрашивают, можем ли мы сейчас предоставить необходимые материалы. — Хм… нужно проверить, какие проекты были отменены, проверить причины. И проверить, не возобновлялись ли когда-то отменённые исследования. — Для чего именно? — спросил Аитилис. Алейф, вспомнив, что обещал стать молодому человеку наставником, пояснил: — Я думаю, профессор Эдмунд совсем не глупый человек и понимает, что у ваших способностей тоже есть пределы. Учитывая, что у него есть влияние в институте, если какие-либо проекты могут ему мешать, он скорее всего мог бы саботировать их. Или наоборот — продвигать исследования, которые могут так или иначе способствовать его собственному. — Но не все проекты даже доходят до рассмотрения на собрании профессоров, — пробормотал Аитилис, помрачнев и поджав губы. — Проще убедить учёного в несостоятельности его идеи, чем саботировать уже вынесенную на обсуждение идею. И подобное сложнее отследить… — Из этой затеи может ничего не выйти? — уточнил Алейф, глядя на молодого человека через стол. Тот смотрел словно куда-то сквозь принца, не опуская глаза, но и не фокусируясь на собеседнике. — Не беспокойтесь, я понимаю, для чего нужны эти сведения, и у меня есть некоторые соображения, как их добыть. — Аитилис, я не хочу прозвучать бестактно или сомневаться в ваших силах, но я беспокоюсь, — сказал Алейф. — Вы сами говорили, что как-то раз в ваше лекарство добавили яд… Если Эдмунд что-то заподозрит, он может снова навредить вам. Так что не будем забывать о безопасности. — Как Вам будет угодно, — ответил Аитилис сдержанно. Алейф отодвинул документы в сторону и посмотрел на своего собеседника. Он понимал, что было бы наивно ожидать, что Аитилис вот так сразу откроется ему. В конечном итоге, ему могло быть неприятно, что он сам не подумал о некоторых вещах, что в его собственном доме некоторые возможные связи оказались виднее для юнца, который только перестал стричь волосы. И Алейфу следовало быть очень осторожным, чтобы не спугнуть его настойчивым предложением дружбы. Но ведь он искренне хотел помочь… Принц вспомнил о том, как нашёл на берегу Кеира, а затем сказал, что будет сам заботиться о юноше. Он тогда и сам не понял толком, почему предложил это — казалось, просто порыв. Но, возможно, он хотел доказать сам себе, что другие люди правда могут на него рассчитывать. Алейф никогда не претендовал на трон, но он хотел быть поддержкой и опорой для брата. Он хотел чувствовать, что и правда может ею быть. И совершенно забыл про Кеира после разговора с Аитилисом на мосту. Даже не спрашивал, как у юноши обстояли дела. Его резко кольнула совесть. — Аитилис, помните, я рассказывал про юношу в моей свите, который потерял память? Аитилис рассеянно кивнул, и Алейф продолжил: — Я хотел бы показать ему пансашари. Я не уверен, что это хоть как-то поможет, но вдруг вид этого существа поможет разбудить его воспоминания? — Это можно устроить, — ответил Аитилис таким же рассеянным тоном, каким стал его вид. — Завтра? — Да, если и правда не сложно. Я совсем забыл о том, что обещал постараться помочь ему… Да и кто знает, когда именно наше расследование сдвинется с мёртвой точки? Лучше не затягивать. — Я понял, Ваше Высочество. Завтра — день ничуть не хуже, чем любой другой. Алейф хотел было спросить, в чём дело, но сдержался. Он ещё не совсем понимал Аитилиса и опасался лезть ему в душу. Он уже начал замечать, что ведущий администратор порой становится холоднее из-за безобидных, казалось бы, тем, связанных с жизнью института. Но каково Аитилису было взрослеть на отшибе этой самой жизни? Алейф старался не предполагать самого худшего, не верить в то, что ректор Велос действительно мог быть настолько жесток к собственному сыну… но что, если когда-то он разрешал своим коллегам проводить на Аитилисе сомнительные опыты, поскольку не думал, что ребёнок выживет? И что всё-таки стало с его матерью? Алейф и сам задумался и посмотрел на пламя масляной лампы. Он совсем не помнил свою сестру — маленькая Эйдис умерла, когда ему самому было около пяти. О том, что сестра вообще была, Алейф узнал позже от брата — ему как-то снилось, что он играл с маленькой девочкой, и смутные воспоминания, поднятые этим сном, снова ожили. Тогда Эльвид и рассказал ему о том, что Эйдис родилась очень слабой, едва научилась ходить и умерла, так и не вымолвив своего первого слова, и братьев почти не подпускали к ней, чтобы они не навредили больной малышке. В те годы в покоях королевы не было отбоя от целителей, но никто из них так и не смог помочь. Отец на вопросы о принцессе всегда отмалчивался, а при матери о ней было лучше не упоминать вовсе — это был редкий случай, когда королева Халла с трудом могла сохранить привычное самообладание. Алейфу было интересно, мог ли Аитилис Купран быть жертвой того же загадочного недуга, что погубил его сестру. Но, если так, и если его всё же смогли спасти, пусть и не исцелить окончательно, то почему не смогли её? Конец вечера так и прошёл, тягуче и непонятно. Вернувшись к себе, Алейф вызвал Кеира и сказал, что наконец договорился — завтра они попробуют посмотреть на пансашари и проверят, поможет ли это вернуть память юноши. Аитилис зашёл за ними в первой половине дня, сразу после завтрака. Воздух в долине в тот день был свежим и холодным, а на камнях в тени ещё можно было увидеть белёсые следы выпавшего за ночь инея. Алейф представил Кеира и Аитилиса друг другу, снова наблюдая за их реакцией. Кеир держался несколько напряжённо, будто ожидал удара, но Аитилис… он смотрел на юношу так, будто отчаянно пытался вспомнить, где именно видел его. Сейчас, когда Алейф смог рассмотреть их вблизи, он убедился, что кажущееся сходство между этими двумя было больше его собственным впечатлением и следствием их похожего сложения. Разумеется, существовала и возможность родства между ними — в конце концов, сам Алейф мало походил на старшего брата. И всё же в Аитилисе как будто было сильнее влияние северной крови. — Идёмте? — прервал принц затянувшееся неловкое молчание. — Разумеется, Ваше Высочество, — кивнул Аитилис. — Идём. Они двинулись по долине, и Кеир вцепился в принадлежности для рисования, что нёс с собой — Алейф всё же и правда решил попробовать запечатлеть пансашари, чтобы потом показать рисунок отцу. Великим художником он не был, но в целом хорошо схватывал пропорции, и люди на его набросках всегда получались узнаваемыми. Чуть притормозив и поравнявшись с Кеиром, Алейф вопросительно посмотрел на него, но юноша, уловив этот взгляд, только неопределённо покачал головой, не в силах сейчас без слов объяснить, что именно его тревожит. Они шли тем же путём, что и в прошлый раз, по крутой лестнице в предгорья. Ближе к концу подъёма, когда дыхание у них несколько сбилось, Аитилис неожиданно остановился и закашлялся. — Вы в порядке? — спросил Алейф обеспокоенно. Некоторое время главный администратор не отвечал, выравнивая дыхание. Затем, прочистив горло, ответил: — Да. Просто… стылый воздух. Слишком резко вдохнул. — Такое бывало раньше? — спросил Алейф. — Продолжим путь, Ваше Высочество. Мне бы сейчас очень хотелось тёплого питья, а не стоять на улице, — ответил Аитилис, уходя от темы. И снова те же домики — интересно, для чего служили остальные? Аитилис открыл тот, где держали пансашари, и пропустил принца и его слугу внутрь. На миг Алейфу показалось, что Аитилис сейчас запрёт их в домике, сам оставшись снаружи, но всё же главный администратор тоже зашёл за ними. В домике было значительно теплее, чем на улице. Наверное, так было и в прошлый раз, но Алейф тогда не обратил внимания. Интересно, как тут топили? И как, в конце концов, убирали, если пансашари не подпускал к себе людей? Им снова пришлось пройти до самого конца — пансашари опять сидел на веранде. Но теперь именно сидел, обняв себя руками-крыльями и втянув шею. Его глаза были полуприкрыты белой плёнкой. Принц, нахмурившись, подошёл ближе к окну. — Он здоров?.. — прошептал Алейф. — Надеюсь, — ответил Аитилис коротко. Кеир молчал, глядя на удивительное существо. Пансашари повернул голову, всё же заметив их, и, вытянув шею и расправив крылья, издал хриплый крик. Кеир попятился назад. А затем пансашари, как и в прошлый раз, бросился на них, ударил ногой в зачарованное стекло. Аитилис задёрнул штору. Алейф обернулся к Кеиру и открыл уже рот, собираясь что-то спросить, но так и застыл, глядя на юношу. Тот вжался спиной в стену, и его била крупная дрожь, он смотрел прямо перед собой, но что видели сейчас его глаза? — Кеир?.. — Алейф сделал шаг вперёд и протянул было к юноше руку, но неожиданно чужие пальцы перехватили его запястье. Принц вздрогнул — это был первый раз, когда Аитилис Купран коснулся его. Аитилис смотрел на Кеира, внимательно, чуть прищурившись, и тоже был очень напряжён, словно был готов броситься на юношу. Алейф отступил на шаг — возможно, Кеира и правда было лучше не трогать, пока тот не заговорит сам. Но тот только смотрел перед собой, облизывая и кусая побелевшие губы, с которых не слетало ни звука. — Кеир! — всё же позвал Алейф, повысив голос. Юноша воскликнул что-то, но язык не был принцу знаком. Кажется, велларийский… Проклятье, почему же его заставляли учить языки Белого Берега, Ишмании и язык южных кочевников, но не язык Велларии?! Кеир повторил своё восклицание, а потом заговорил уже тише, сбивчиво, но обращался он явно не к Алейфу. Принцу казалось, что он различает отдельные слова, но это никак не помогало уловить хотя бы примерный смысл. Позади них послышался ещё один отчаянный удар в стекло. Кеир закричал снова, и этот крик, отчаянный, режущий слух, Алейф всё же понял. А затем — юноша упал на пол, резко, будто его перестали держать ноги, и, сжавшись, продолжал повторять всего одно слово на велларийском. Не могу. — Кеир… Аитилис выпустил его руку, и Алейф очень осторожно приблизился к юноше. Трогать Кеира он опасался, но сел рядом. — Кеир. Всё хорошо. От тебя никто ничего не требует, — прошептал Алейф и протянул к юноше руку. — Кеир… ты слышишь меня? В ответ послышались новые сбивчивые фразы. Кеир свернулся клубком прямо на полу, пряча голову предплечьем, его продолжала бить дрожь. И Алейф, сидя на полу рядом, совершенно не знал, что ему сейчас делать. — Как ему помочь? — Алейф повернулся к Аитилису и сам чуть не забыл, как говорить — он ещё не видел у младшего Купрана такого взгляда, холодного, застывшего… и оценивающего. Такой взгляд… его Алейф до этого видел только у своего отца, когда тот словно уходил в себя. Он переставал быть родителем и даже просто человеком — оставался только Король, полностью лишившийся каких-либо обычных для него чувств. — Я нечасто видел подобное, — ответил Аитилис ровно. — Но он сейчас не здесь. Не с нами. Если его коснуться — он может либо испугаться ещё сильнее, либо атаковать. — Ждать? — спросил Алейф. — Ждать. Это вряд ли продлится очень уж долго. Но он точно вспомнил. Вопрос, что именно. И сможет ли рассказать, даже когда придёт в себя. Вам удалось хоть что-то понять из его слов? — Почти ничего, — ответил Алейф, неохотно поднимаясь и отступая. — Язык, на котором он сейчас говорит — похоже, велларийский. Я подозревал, что именно он, а не эльданский, является для Кеира родным. К сожалению, я почти не знаю его, так что смог точно понять только одно — «не могу». Судя по всему, Кеира заставляли делать что-то… Он рассказывал мне, что у него был кошмар, где его и его близких подвергали жестокому отбору, убивая непригодных… бракованных. Но что, демоны их дери, эти люди вообще хотели от него?! Что он должен был смочь?! — Ваше Высочество, прошу, успокойтесь. Если вы хотите ему помочь, то не теряйте сейчас головы и не давайте воли чувствам, — сказал Аитилис. Алейф удивлённо склонил голову, глядя на ведущего администратора. Впервые за всё время их общения Аитилис использовал менее формальную форму обращения, обычную вежливую, а не ту, что предназначалась для особ королевской крови. Позади них пансашари снова ударил в стекло. — Как у него убираются? — спросил Алейф. — Простите?.. — Пансашари. Он ведь агрессивен, — заметил принц. — Как у него осуществляется уборка? — Насколько я знаю, в комнаты пускают усыпляющий газ, — ответил Аитилис. — Я не уверен, насколько это безопасно для него. — У вас есть ключи от внутренних комнат? — спросил Алейф. — Есть, но… — Впустите меня к нему. Поверьте, я знаю, что делаю. Аитилис не стал спорить, только позвал принца следовать за собой и пошёл к выходу, аккуратно обойдя так и лежащего на полу Кеира. Алейф двинулся следом, кинув на юношу долгий взгляд. Дрожь, кажется, унялась, и теперь Кеир просто лежал и тихо плакал. Не хотелось бросать его так, одного, даже ненадолго… но, возможно, это было даже к лучшему — кто знает, кого юноша сейчас мог видеть на месте окружающих людей? Одиночество могло помочь ему почувствовать себя в безопасности. А Алейф пока мог сделать кое-что ещё. Они вышли из коридорчика, и Аитилис открыл дверь в комнаты самого пансашари. В прихожей оказались вёдра, тряпки, швабры и прочий уборочный инвентарь — к этому процессу явно привлекалось несколько человек, возможно, чтобы точно закончить до того, как пленник проснётся. Аитилис открыл следующую дверь, и Алейф вошёл внутрь. К чести учёных, в «квартире» пансашари было довольно уютно. Принц вошёл в помещение, которое напоминало гостиную небольшого купеческого дома — ковёр, диван, пара кресел. Был даже очаг с тлеющими углями, но он был закрыт стеклом и решёткой — видимо, чтобы пансашари не сумел добраться до углей и устроить пожар. Алейф ждал, не проходя дальше. Вскоре послышались цокающие шаги, а затем дверь дальше открылась. Пансашари замер на пороге, топорща перья на голове и руках, но, вопреки опасениям принца, не бросился на него сразу, глядя, что тот станет делать. Алейф медленно потянулся к ножнам с кинжалом, не глядя пансашари в глаза, но и не сводя с него взгляд. Затем, отцепив ножны, присел и бросил их через комнату. — Спрячь это, — сказал он. Поднявшись, он сделал два шага назад, а пансашари приблизился к ножнам, взял их одной ногой, затем перекинул в руки. Он аккуратно потянул за рукоять и издал низкий клокочущий звук, увидев, как блеснуло острое лезвие. Он явно понял, что ему дали оружие. Он посмотрел на Алейфа, пристально, не мигая, затем с почти демонстративным щелчком спрятал кинжал обратно в ножны. Кивнув ему, Алейф вышел спиной вперёд. Дверь резко захлопнулась, и Аитилис повернул в замке ключ. — Зачем? — только и спросил он. — Ваше Высочество… он мог напасть! — Но не напал, — ответил Алейф, пожимая плечами. — Я хотел показать ему, что не все люди здесь желают ему зла. Он бросается на стекло от отчаяния и бессилия, а вовсе не потому, что надеется его пробить. Он просто хочет, чтобы его хотя бы оставили в покое. С оружием станет легче. Хотя бы… он будет знать, что, если станет совсем плохо, он сможет оборвать свою жизнь. Надеюсь, он сможет хорошо спрятать кинжал так, чтобы его не нашли во время уборки… Аитилис покачал головой, затем глубоко вздохнул, задумавшись. Свобода оборвать свою жизнь, раз нет никакой другой?.. Что его самого вообще держало в этой жизни? В последнее время — только Иша. Но всё же у него была эта свобода. У него было бесчисленное множество вариантов, как уйти из жизни, если бы он захотел. Но если представить, что его лишили бы даже этого… — Вернёмся к Кеиру, — сказал Алейф. — Может, он уже начал приходить в себя. Юноша и правда сумел немного вернуться в реальность — но только после того, как стихли шаги. Он не понимал, кто и зачем говорит с ним, не помнил, где находится — он помнил только их. Огромных птиц, похожих на людей, которые тихо переговаривались между собой, сидя в клетках, пока он лежал, свернувшись, в точно такой же, пытаясь постичь смысл их разговоров, но вместе с тем — страстно желая заткнуть уши, не видеть, не слышать… не быть. Он больше всего боялся шагов. Это значило, что сейчас будет ещё хуже… Но больше не было стука. Не было вида огромных птиц. Не было шагов. И Кеир рискнул убрать руки от лица и осмотреться. Под ним был деревянный пол, а коридор, хоть и не широкий, не был клеткой. Он недоверчиво ощупывал лакированное дерево под руками, затем схватился за подвёрнутый рукав своей формы, сел, поднёс руки к лицу, рассматривая их. Сердце продолжало биться очень сильно и быстро, и он не мог выровнять дыхание. Снова послышались шаги, и Кеир напрягся, хоть и знал, что не сможет ни отбиться, ни убежать. Но фигура, что приближалась по коридору, не несла зла. Он видел этого человека раньше, в дверях светлой комнаты в доме у моря. Человека, который не приближался к нему без согласия и не держал взаперти. Человек, который обещал ему помочь. Алейф приблизился и снова сел на пол рядом с ним. За его спиной стоял второй человек, и некоторое время Кеир смотрел на него. Но тот совершенно спокойно смотрел в ответ, не пытаясь помочь, но и не угрожая. «Кто ты?» — хотел Кеир спросить того, второго человека, но он не мог разомкнуть губ. Некоторое время так и прошло в молчании. Двое сидели на полу, один — стоял чуть в отдалении, глядя на них. Кеир переводил взгляд с одного на другого. Беспокойство и лёгкое нетерпение в глазах Алейфа — это было понятно. Но у того, второго… Он казался спокойным, но его чертах и взгляде Кеир читал хорошо спрятанную злую горечь. Ему тоже было, кого оплакивать. Но мог ли он? Или он тоже не был в силах вымолвить ни слова? Алейф очень осторожно придвинулся ближе и протянул Кеиру руку ладонью вверх, не прикасаясь, но приглашая. Очень аккуратно юноша вложил свою руку в его, затем почувствовал, как принц сжал её — сильно, но не больно, обещая защиту. Новый взгляд вверх, на второго человека, которого — Кеир вспомнил — звали Аитилис. И наконец юноша понял, что именно скрыто в глубине его глаз. Это была зависть. Но Кеир не мог сейчас забрать своей руки у Алейфа — она была нужна ему как напоминание, что он сейчас здесь, а не там, где бы это самое «там» ни было. Ему нужно было напоминание, что рядом есть кто-то, кто не причинит боли и сможет защитить. — Ты что-то вспомнил? — всё-таки спросил Алейф негромко. Кеир кивнул. Но начать говорить было выше его сил — горло словно сдавливало, стоило ему вдохнуть чуть глубже, чтобы вымолвить хотя бы слово. Клетки, перья, голоса… Была кровь. Но не было криков. И это почему-то пугало сильнее всего — то, что никто не кричал. И сам Кеир — не кричал тоже. — Ты боишься, — сказал Аитилис. — Ты боишься заговорить, верно? Кеир вздохнул было, чтобы согласиться… но смог только кивнуть. — Вы видели такое раньше? — спросил Алейф, оборачиваясь. — Не совсем, — ответил Аитилис. — Причины разные, но… симптомы похожи. Когда речь связывается со страхом — может быть сложно говорить даже после того, как исчезла причина. Алейф хотел было уточнить, что именно Аитилис имеет ввиду, но понял раньше, чем вопрос до конца созрел в его голове: боли в горле. Из-за того, что Аитилис периодически терял голос, а потом речь давалась ему через силу, бывало так, что он не мог говорить даже тогда, когда приступ уже прекращался. Но он всё равно боялся, что если подаст голос — боль вернётся. Когда Алейф зашёл к главному администратору тогда, после приступа, он попросил Аитилиса не разговаривать, а писать… На полу лежали листы бумаги и уголь, которые уронил Кеир. Алейф потянулся к ним и пододвинул к юноше. — Напиши, — сказал он тихо. — Ты ведь умеешь. Если не можешь пока сказать — давай попробуем так. Кеир кивнул и взял уголь в руки, затем замер. Писать… Писать он умел совсем плохо, и для этого сначала нужно было облечь свои мысли и чувства в слова. Он сжал кусок угля так сильно, что заболели пальцы, а затем всё же начал выводить неровные буквы, не заботясь, насколько правильно пишет. «Клетки. Птицы. Сло…» Кеир не дописал — конец угля треснул из-за слишком сильного нажатия. — Слова, — прошептал он. — Я должен был… Должен был понять их слова. О чём они. Я должен был… говорить как они. — То есть, тебя заставляли учить язык этих существ — пансашари? — спросил Алейф. — Но как? — Запирали вместе. Я слушал. Слушал и пытался понять. — Весьма странный метод обучения, — заметил вполголоса Аитилис. — Почему именно ты? — спросил Алейф так же тихо. — Не знаю. Думаю… у меня получалось. Отчасти, — сказал Кеир. — Они говорили… Говорили, что, если буду стараться… отпустят остальных. Я не могу… Не могу вспомнить больше. — Не торопись, — сказал Алейф мягко, затем обернулся к Аитилису. — Среди учёных, которым можно доверять, есть кто-то, кто может нам помочь? Может, кто-то изучал случаи потери памяти? — Я боюсь, этот человек уже сам нуждается в помощи, — ответил Аитилис мрачно. — Ясно… Если я правильно помню, капитан «Морской ласточки» говорил, что на пиратском судне они нашли ещё несколько мёртвых пансашари, так? — спросил Алейф. — Да. Двоих, если не ошибаюсь, — ответил Аитилис. — Их куда-то везли. Морем, — резюмировал принц. — Я нашёл Кеира на берегу после шторма. Возможно, его тоже куда-то перевозили, но корабль налетел на риф и затонул, а Кеиру — повезло выжить. Но пока это не даёт никаких новых зацепок, кроме понимания, что его и пансашари раньше держали в одном месте. Возможно даже, они уже виделись раньше. — Кое-что даёт, — заметил Аитилис и обратился к Кеиру. — Сколько их было? Тех птиц, с которыми тебя запирали? Три? Больше? — Аитилис… — протянул Алейф чуть угрожающе — он слышал в голосе администратора лёгкое давление. — Больше, — ответил Кеир. — Не помню. Пять, шесть, может… — Корабль, на котором тебя везли, — продолжил Аитилис строгим тоном. — Там они были? — Не помню, — Кеир покачал головой. — Темно. Ящик. Скрежет. Я пытался кричать… — А потом? — спросил Алейф осторожно. — Не помню. Нет, нет… — речь юноши снова сбилась на велларийский, он зашептал, снова проваливаясь куда-то. — Кеир! — окликнул его Алейф. — Нет никакого ящика! Нет! Пошли. Тебя нужно вывести на улицу. Юноша уже снова не слышал его, а, когда Алейф попытался поднять его силой, шарахнулся от него прочь и упал. Некоторое время Кеир смотрел на Алейфа затравленно, снизу-вверх, неестественно широко распахнутыми глазами, но потом моргнул, и сознание постепенно начало возвращаться к нему. — Прости, — сказал Алейф. — Не нужно было так давить на тебя. Кеир только покачал головой. — Давай. Дыши, — сказал Алейф. — Глубоко и размеренно. Повторяй за мной. «Повторяй за мной» — этому его когда-то научил Айолин. Рыцарь-чародей не был принцам нянькой, но он был их наставником и порой успокаивал, когда рядом не было ни матери, ни отца. Мать в основном обнимала мальчишек, отец — поглаживал по голове. Айолин к ним обычно не прикасался — он просто был рядом, слушал, а потом велел повторять за ним и дышать. И после, когда принцам удавалось успокоиться, просил рассказать, что произошло, ещё раз. И потом, уже на холодную голову, помогал придумать, что же им делать, чтобы больше не приходилось плакать. Дыши. Ты здесь и сейчас, а те, кто обидел тебя, пока далеко. Ты со мной и ты знаешь — я не позволю обидеть тебя. Дыши. Дыши и собирайся с силами. И, когда ты будешь готов, я научу, как сделать так, чтобы обижать тебя больше не смели. — Ты можешь встать? — спросил Алейф, когда они закончили с дыхательной гимнастикой. — Попробую, — ответил Кеир и медленно, осторожно начал подниматься. Алейф подошёл было к нему, чтобы помочь, но юноша замер. Почему он сейчас не хотел, чтобы принц помогал ему — он и сам не знал. Но Алейф, к счастью, верно расценил его жест. Он всё же подал Кеиру локоть, когда юноша смог подняться на ноги, и тот уцепился за него, как утопающий за корабельный обломок. Возможно, так и было в шторме, когда разбился перевозивший Кеира корабль… Они вышли на улицу в молчании, позабыв про оставшиеся в коридоре бумагу и уголь. Аитилис лишь кинул на них взгляд, но решил не задерживаться и не убирать. Вряд ли два с половиной слова, выведенные неровным почерком, наведут хоть кого-то на мысли, что именно здесь происходило. Принц поддерживал своего слугу — Алейф мрачно усмехнулся, подумав, какое же это сильное нарушение всех приличий и протоколов. Но насколько же ему сейчас было плевать! Он был готов нести Кеира на руках, если тот не сумеет идти сам, но какой-то частью чувствовал, что это плохая мысль. Кеир был в клетке, бессильный, беспомощный. Ему сейчас нужна была не просто защита — ему нужно было чувство, что он хоть на что-то способен сам. Хотя бы на то, чтобы встать и идти. Отпустив руку Алейфа, Кеир сделал пару шагов вперёд и, закрыв глаза, поднял голову, глубоко вдыхая. Воздух был свежим, холодным, таким, какого никогда не могло быть в темнице. И всё же чего-то не хватало в нём… — Я скучаю, — прошептал Кеир. — Скучаю по морю. По волнам. По солнцу… — Мы могли бы вернуться к морю, — сказал Алейф. — Но солнце… Его теперь не будет до весны. Даже на берегу. — Море так сильно отличается от водохранилища на реках? — спросил Аитилис, шедший позади них. Кеир кивнул. — Это свобода. Это волны, не скованные камнем. Это опасность, рифы, скалы и морские твари. И всё же… Там, на берегу, был мой дом. Наш дом. Пока не пришли корабли… — Кеир… хватит, — сказал Алейф. — Я знаю, ты сам хочешь вспомнить, кто ты и что с тобой произошло, но пока — хватит. Ты едва можешь стоять на ногах. И тебе необходимо лечь. Нормально лечь, а не на пол. — Я знаю, — Кеир снова открыл глаза и посмотрел на линию гор, затем повернулся к Аитилису. — Ты никогда не видел моря? — Нет, — тот покачал головой. — Я всю жизнь провёл здесь, в долине. — А мы — жили у моря, — сказал Кеир. — Моя семья. Но… Вы были правы, Ваше Высочество. Те корабли, что приплыли к нам… Они забрали. Забрали всё. Мне уже некуда возвращаться. Но именно поэтому я должен вспомнить. Я должен найти тех, кто лишил меня дома. — Я понимаю, — сказал Алейф. — Но не сейчас. Пойдём. Я обещаю тебе — когда ты вспомнишь, я буду рядом. И помогу найти тех, из-за кого тебе пришлось всё это пережить. Зависть… Да, вот что сейчас испытывал Аитилис Купран. Зависть к тому, что у Кеира была поддержка и опора. И, как бы это ни было жестоко — зависть к тому, что Кеиру было, кого винить. Что касалось самого Аитилиса… он мог винить разве что природу в том, что она подарила ему такое несовершенное, постоянно находящееся на грани излома тело. Они молча спустились к плотине и попрощались. Кеир уже шёл сам, позади принца, как и полагалось слуге, вернувшись к той игре, которую поддерживали они с Алейфом. Проводив их взглядом, Аитилис прошёл на середину плотины и посмотрел на ровную гладь водохранилища, которая лишь изредка шла рябью из-за порывов осеннего ветра. Море — какое оно? Аитилис не знал. Он мало что помнил о своём детстве и отрочестве, но помнил отчаяние и страх, что охватывали его каждый раз, когда отец говорил, ему нужно покинуть долину. Помнил, как бросался и хватал его за руку, стараясь не плакать, потому что это могло сразу же лишить его голоса, но не желая отпускать. И каждый раз отец говорил ему одно и то же — если за пределами долины Аитилису станет хуже, ему никто не сможет помочь. Да лучше бы стало хуже! Лучше бы он съездил с отцом в столицу хотя бы раз, пусть даже это и грозило ему смертью! Слёзы застыли в горле, и вот уже Аитилис был вынужден размеренно дышать, чтобы вернуть самообладание. Он всё же вдохнул глубже, чем следовало, и снова закашлялся. Когда приступ прошёл, он посмотрел на свою ладонь и аккуратно растёр между пальцами едва заметные красноватые капельки. Становилось всё хуже. Но теперь он почти убедился, что, когда время придёт, сможет окончательно открыться принцу и рассказать об Ише, попросить защиты для ещё одной пленницы Истрама. Пленнице, что отчаянно билась, пугалась каждого прикосновения, когда Аитилис ещё только пытался сблизиться с ней… Ему нужно было зайти к ней и поговорить. Подготовить к тому, что он будет вынужден передать опеку над ней другому человеку. Но почему же до сих пор не вернулся отец?.. Возможно, его зачем-то намеренно удерживали в столице — но только зачем? Аитилис решил, что стоит спросить об этом у Алейфа при следующей встрече — возможно, хоть и младший, принц мог что-то знать.

***

Для Кеира весь день прошёл словно бы на грани сна и яви. Он попросил Алейфа, чтобы тот снова позанимался с ним грамотой, и принц согласился. Кеир учился выводить буквы ровнее, уже не углём, а чернилами. Он старался сосредоточиться на повторении плавных линий за Алейфом, сконцентрироваться на их образах, но снова и снова ловил в их очертаниях то изгиб крыльев чаек, то смутные очертания скалистых берегов. Но самое худшее — когда попадались слова со множеством вертикальных черт. Выписывая одно такое, Кеир застыл и едва удержался от того, чтобы швырнуть лист прочь, словно он не писал буквы, а создавал решётки на чистой белой поверхности листа. После этого Алейф попросил Альфреда заварить им успокаивающий отвар, и они решили пока прервать обучение письму и позаниматься чтением. К счастью, это помогло — Кеира успокаивал звук его собственного голоса. Сделав перерыв, чтобы глотнуть отвар, он невольно задумался об Аитилисе. Жить, теряя голос… Ну, наверное, это было не так ужасно для человека, который, в отличие от Кеира, хорошо умел писать? И всё же страшно, должно быть, когда не можешь даже позвать на помощь… Ближе к вечеру Алейф и Аитилис всё же снова встретились в одной из аудиторий и немного позанимались документами. Постепенно у них кристаллизовалось понимание, кто из учёных, помимо Эдмунда, может играть значительную роль в загадочных исследованиях профессора. И часть из них была кровно связана с мелким дворянством Ардании и Киларии. Алейф до сих пор не был уверен, что происходящее в институте имеет прямую связь с троллями или угрожает короне, но, что бы тут ни происходило, оно точно не было безобидным и, тем более, законным. После ужина он решил пройтись с Аитилисом до общежития, а заодно перекинуться парой слов с девушкой-связной. Разумеется, с королём он сумел установить только подобие контакта — Лиор передал короткое сообщение, суть которого сводилась к тому, что он также ведёт работу со своей стороны и в большем объёме, и что за Алейфом присматривают. Теперь же принц передал, что паутина проявляется, но пока неясно, где именно она крепится и на какую рассчитана добычу. Несмотря на то, что Алейф чувствовал себя уставшим и рано лёг спать, он ещё очень долго лежал в темноте, снова и снова вспоминая, как повёл себя Кеир, увидев пансашари. Что он тогда чувствовал, что именно переживал? Принц боялся даже представить. И тем более не хотел, чтобы Кеир проходил через это снова, но, к сожалению, от него тут ничего не зависело — возможно, только так Кеир мог продолжать вспоминать хоть что-то. Но как же хотелось сейчас вернуться в столицу, в безопасность, под крыло отца и Айолина! Прихватить с собой Аитилиса и заодно его показать командору. Да, Алейф знал, что Айолин умел исцелять только мелкие травмы, но что, если бы кто-то ещё из ордена рыцарей-чародеев смог тут помочь? Но вместо этого нужно было заниматься расследованием и предпринять ещё одну попытку втереться в доверие профессора Эдмунда. Но как же сильно не хотелось оставлять без присмотра Кеира, даже на минуту! Альфред был человеком надёжным, но не больно-то чутким… Мысли постепенно густели и обрывались, перед глазами начали появляться неясные образы, хотя Алейф всё ещё ясно ощущал подушку под головой и вес одеяла. Его разум всё ещё удерживал ощущения тела, словно боясь отпустить, но сновидения уже постепенно накатывали и, кажется, Алейф слышал чьи-то голоса… В темноте ночи послышался крик. Принц сел на кровати и прислушался. Кричал Кеир, он был уверен в этом, но… в комнате совершенно никого не было, и вряд ли Алейф расслышал бы голос юноши из комнаты, где спали слуги. Но сердце билось очень быстро, и принц ощущал почти паническую тревогу. Ладно, даже если ему показалось, лучше уж проверить. Пусть даже не пристало. Пусть даже он не должен был так сильно заботиться об ученике камердинера без роду-имени. Алейф в этой жизни и так был слишком уж много не должен и должен. Выбравшись из постели, он поспешил в комнату для слуг. Там горел свет. Все четверо собрались вокруг кровати Кеира. Алейф протиснулся между ними и сел на кровати рядом с юношей, которого била крупная дрожь. Затем, позвав его по имени, протянул руку ладонью вверх — точно так же, как делал это днём. Кеир медленно обернулся к нему — и снова широко открытые зелёные глаза были полны ужаса. Он медленно вложил свою руку в ладонь принца, и Алейф сжал её. — Альфред, отвар, — сказал он тихо. — В мою комнату. — Но, Ваше Высочество… — Я приказываю, — уточнил Алейф, не сводя глаз с Кеира. Затем, медленно встав с кровати, потянул юношу за собой. Сегодня они будут спать вместе. И Алейфу было неважно, до какой степени неподобающим было такое решение. В конце концов, как бы это ни выглядело, как будто он не знал о том, какие на самом деле связывают отношения Айолина и его отца! А он даже не хотел ничего… такого — просто быть рядом с Кеиром в эту тяжёлую ночь. Они расположились в комнате принца, и Алейф зажёг свечу на прикроватном столике возле Кеира. Когда Альфред, молча хмурясь, принёс отвар, принц сидел на кровати рядом с растерянным юношей, так и держа его за руку. Он кивком головы показал Альфреду, чтобы тот поставил отвар рядом с Кеиром, а потом так же, коротким жестом, дал камердинеру понять, что отпускает его. Дверь закрылась и, когда они остались вдвоём, Алейф придвинулся к Кеиру ближе и обнял за плечи. Юноша словно весь задеревенел, но всё же, ощутив его прикосновения, чуть подался навстречу. — Ты можешь рассказать, что тебе приснилось, — сказал Алейф. — Если хочешь. — Как… ты понял? — спросил Кеир. — Ты услышал? — А ты в самом деле кричал? Я не был уверен. — Да… кажется, — ответил Кеир и, повернувшись в его руках, прижался виском к плечу. — Я и сам не помню. Сейчас и раньше, днём… я не могу даже как следует рассказать о том, на что это похоже. У меня не возникают конкретные картины — отдельные образы и чувства. Оцепенение, страх. И потом я складываю их, как мозаику, сам пытаясь понять, что это всё значит. — Главное — не торопись, — напомнил ему Алейф. — Когда я смотрел на тебя там, в домике пансашари, и не знал, как помочь… Я не мог даже представить, что ты чувствуешь. Я… Кеир, я боюсь тебя потерять. — Я в самом деле… значу для тебя так много? — спросил юноша несмело. — Да, — просто ответил принц. Можно ли было назвать то, что он чувствовал, любовью? Алейф затруднялся сказать — всё же они с Кеиром были не так долго знакомы, хотя многие молодые люди на его месте, наверное, не медлили бы с ответом. Но даже сейчас сказывалась привычка всё же прислушиваться к тому, что говорит разум. Кеир грустно усмехнулся и сказал: — Когда мне приснился первый кошмар, господин Альфред предположил, что меня могли похитить и продать, чтобы заставить делить постель с другими мужчинами. Лучше бы уж это было так… — Это всего лишь другой сорт кошмара, — возразил Алейф. — Но, признаться, сперва я и сам подумал так же. Предположить, что тебя могли мучить так… пусть даже мы ещё и не знаем, как именно, так, было невозможно. А предположение, что тебя и правда похитили с целью продажи ради постельных утех, было самым очевидным — ты и правда очень красивый юноша. Но… поверь, я никогда не стал бы принуждать тебя к чему-либо и вовсе не потому решил оставить тебя при себе. — И даже если бы я не был красивым… ты бы всё равно помогал мне? — спросил Кеир. — Да, — снова ответил Алейф. А после… После случилось то, к чему принц готов не был. Кеир снова пошевелился, а затем — коснулся его губ своими. Алейф на секунду почувствовал порыв отстраниться — слишком уж долго ругал себя за то, что много думает о Кеире в романтическом ключе. И как-то совсем забыл о том, что он тут был не единственным, кто может решать. Он позволил себе расслабиться и с удивлением осознал, что Кеир весьма уверенно ведёт в поцелуе, легко покусывая его губы и касаясь их языком. Но, в конце концов, сам Алейф, несмотря на присмотр Айолина, невинности лишился в четырнадцать — так почему же предполагал, что у Кеира не может быть опыта? И сейчас самым правильным казалось просто позволить юноше вести себя так, как захочется, остановиться ровно там, где Кеир захочет — или дойти настолько далеко, насколько тот пожелает. — Давай ляжем, — всё же предложил Алейф, когда Кеир завершил поцелуй и отстранился. — Под одеяло. — Согласен, — кивнул Кеир и повернувшись, задул свечу. Успокаивающий отвар так и остался остывать рядом. А Кеир, едва они забрались под одеяло, приник к Алейфу для нового поцелуя, такого же долгого и нежного. Раньше для Алейфа близость всегда была проявлением власти над другими. Он выбирал, что, когда и как будет происходить. Но этой ночью… Этой ночью он впервые полностью отдал контроль другому, подчинившись настойчивости нежных прикосновений. И пусть у него возникло мимолётное ощущение, что Кеир был не совсем с ним, это не ощущалось, как слабость, жертва или уступка. Просто впервые в жизни он по-настоящему поставил желания другого выше своих.