Следы лисицы

— И что ты намерен делать теперь? Музыкальный голос Майры, сенешаля ордена рыцарей-чародеев в Шейверии, был наполнен магической силой, но сейчас приор Адлар не сопротивлялся влиянию русалки. Он понимал, что Майра делает это только ради того, чтобы успокоить его и помочь собраться с мыслями. Они сидели в кабинете сенешаля в Данэйрио, столице Шейверии. Двери были плотно закрыты, окна занавешены, поэтому Адлар позволил себе разоблачиться до пояса. Его тело покрывали многочисленные перья, светлые на груди и шее и тёмные с металлическим отблеском на спине и руках. Сейчас приор напоминал гарпию, и это вызывало у него грустную усмешку — если бы кто-то из состава комиссии увидел его, то, возможно, счёл бы его облик таким же извращением над законами мироздания, как и облик существ в том безымянном форте. — Отпустить Сольвейг и остальных обратно в столицу кажется мне разумным, — сказал Адлар. — Разумеется, повесив на них сперва следящие чары. Магистр не передавал тебе весточку? Я беспокоюсь за Иена. — Нет, — Майра покачала головой. — И я только сегодня получила его письмо — гонцы здесь не очень-то расторопны. Почему магистр запретил пользоваться магическими способами связи? — Насколько я понял, он не хочет, чтобы мы оставляли следы. — Что ж, после того, что ты устроил, это как будто стало бессмысленно, — заметила Майра. — Отголоски магии чувствовались даже отсюда. Правда, я не разобрала до конца, чьей именно. Но явно не только твоей. Так всё же: ты не отправишься вместе с комиссией? — Если я не получу ответа от магистра до того, как полностью приду в себя, то я вернусь в обитель ордена сам, — ответил Адлар. В дверь постучали. Майра изящным движением поднялась с дорогого кресла, возвращая своим волосам более человеческий чёрный цвет вместо ставшего для неё естественным зелёного. В бою сенешаль была не так уж сильна, несмотря на обычный для русалок талант к управлению водой и гипнозу. Но в случае с Майрой слияние с духом принесло неожиданные плоды — она могла голосом унимать тревоги и исцелять некоторые болезни разума. Не за один раз, конечно же, но орден счёл, что именно в Шейверии представитель с такими способностями будет способен укрепить авторитет рыцарей. И эта ставка сыграла. Страдающие мигренями, кошмарами, те, кто никак не мог перестать оплакивать родных или отбросить мечты о невозможной любви — все они шли именно к Майре, командору и сенешалю ордена. Вскоре она вернулась, держа в руках письмо. — Вот и ответ магистра, — сказала она. — Вот это было быстро. Он пишет, что брата Иена ищут — по-видимому, у него не хватило сил добраться до обители, и он упал где-то в горах. — Не успеют… — пробормотал Адлар. — Выходит, в лучшем случае — рассечение… — Что касается того происшествия — магистр хочет, чтобы ты предстал перед ним лично, — продолжила сенешаль. — Он пишет, что в этом деле есть ряд вопросов, которые он хотел бы обсудить с тобой с глазу на глаз. — Что ж… тогда постараюсь не заставлять его ждать, — ответил Адлар. В последние годы магистр совсем не покидал обитель. И иногда приор Адлар задумывался — не ошибся ли Лорд-Феникс в выборе носителя во время последнего ритуала перехода? Нет, вряд ли. Насколько было известно Адлару, различия в поведении Феникса, связанные с переходом к другому носителю, были заметнее всего в первые годы, пока личность контрактора-человека ещё не успевала раствориться в воспоминаниях самого Феникса и всех, кто когда-либо заключал договор с ним. Со времени последнего перехода прошло уже несколько десятилетий — более чем достаточно для полной ассимиляции. Значит, причина странного поведения в чём-то ином… Лорд-Феникс был пламенем, что берегло и согревало их мир. Вот только никто не знал, сколько жизней уже сожгло это пламя. Наверное, Феникс уже сам не смог бы сосчитать, сколько людей заключало с ним договор. Но до сих пор ни один не смог стать постоянным носителем. Адлар посмотрел на собственную покрытую перьями руку. Его контракт с духом-буревестником был куда безопаснее. Но сила и магия в любом случае имели свою цену. Нарушенные нити мироздания могли стать червоточинами на теле Риарахта. И Адлар знал, что после его боя с ужасными тварями в подземельях ордену нужно будет направить туда кого-то, кто зачистит следы колдовства. К счастью, это были уже не его проблемы. Ему нужно было лишь повесить сигнальные чары на членов комиссии перед тем, как покинуть Данэйрио. Когда они стали спускаться в подвалы в том форте, коридор будто сошёл в ума, стоило рыцарю-чародею пройти его. Там явно стояла ловушка, которую кто-то активировал, едва Адлар спустился ниже и уже не мог прийти на помощь своим спутникам в тот же миг. Члены комиссии рассказывали, что стены превращались в каменные зубцы, и весь коридор будто стал пастью, что пыталась прожевать их. К счастью, несмотря на полученные ранения, люди смогли вовремя выскочить из ловушки, хотя маркиза Себастьяна спасло исключительно то, что он носил куртку из тролльей шкуры — он шёл замыкающим, и два каменных клыка сомкнулись на его теле, что обернулось переломом ребра. Удивительно, что сам маркиз заметил это только тогда, когда они оказались в городе — видимо, от шока он сперва совсем не чувствовал боль. Когда же комиссия миновала коридор, тот начал обрушиваться. Скорее всего, ловушку активировал пещерный тролль по имени Рейнир, о котором говорила Сольвейг, чтобы выиграть себе немного времени и сбежать. Похоже, он то ли не питал иллюзий касательно того, что всё равно не сможет удерживать Сольвейг долго, то ли в самом деле не желал ей вреда, удовольствовавшись тем, что сумел похитить часть её силы. С какой целью? Это только предстояло узнать. Кроме того, когда приор Адлар разговаривал с членами комиссии (уже после того, как тем оказали первую помощь в городе), он выяснил, что ему не послышалось — люди с арбалетами, что ждали их в подвале, разговаривали на северном наречии. Языки Белого Берега являли собой довольно занятное явление — большая часть охотников и крестьян говорила на одном наречии, сохранившем древние корни, родственные ишманийским, а вот язык знати был совершенно иным, близким к тому, что использовали в отдалённых горных поселениях Ардании. При этом вдоль всего побережья язык этот менялся, и люди с Запада с трудом понимали людей с Востока. Много лет назад Адлар, пожалуй, смог бы по говору сказать, на землях какого конунга раньше жили арбалетчики, но сейчас он мог скорее по наречию понять, из какой конкретно долины родом горный тролль. Как бы то ни было, Белый Берег являл собой непредсказуемую силу. Это могла быть как просто группа наёмников, так и воины, посланные ярлом или конунгом для того, чтобы помочь Рейниру, допустим, в обмен на послушных гибридов. Да и проводить такие вот эксперименты по призыву всегда лучше на территории вероятного противника, чем на своей собственной… Однако что-то удерживало самого Рейнира именно на Эльданском полуострове, и вряд ли это была морская болезнь. Союзники в Истраме? Логичное предположение. Но, опять же, сейчас это была вовсе не проблема Адлара. Маркиз Себастьян Арданский перед тем, как проститься с приором, тихо извинился за свою прежнюю резкость и сказал, что после того, что он видел, он намерен наладить отношения с командором Айолином и постарается повлиять на жёсткие взгляды отца. Адлар мог разве что пожелать ему удачи — насколько он знал, пожилые люди вроде Вернера часто были уже неспособны изменить свою картину мира. Но, похоже, план Айолина сработал — отправив прямо в пасть зверя будущего наследника Ардании, командор приобрёл себе хорошего союзника на годы вперёд. Ведь герцог Вернер был не вечен — настанет день, и маркиз Себастьян будет наследовать ему. И для Айолина, который скорее всего к тому времени сам не сможет постоянно находиться при королевском дворе, такой союз станет важным преимуществом. Человеческая политика… Волей-неволей Адлару пришлось научиться хотя бы немного в ней разбираться. Но он был вынужден признать, что, скорее всего, даже вполовину не так хорош в этом, как его ученик. Перед тем, как покинуть Данэйрио, приор снова навестил княжну Сольвейг — в отличие от членов комиссии, она пока проживала в доме сенешаля, чтобы не вызывать лишних вопросов у людей герцога Лорна. Комиссии, конечно, придётся раскрыть её участие, когда они вернутся ко двору, но они все решили, что это будет значительно проще, чем объясняться прямо сейчас. Когда Адлар постучал в дверь, Сольвейг безучастно смотрела в огонь, тихо потрескивающий за кованой решёткой очага. Встреча с Рейниром измотала её сильнее, чем она сперва думала, и дело было вовсе не в том, что он всё же сумел похитить часть её силы. Волей-неволей вновь и вновь Сольвейг задумывалась о правде в его словах. Их народ вымирал, медленно, но неотвратимо. Могли ли они рассчитывать, что человеческие боги вспомнят свои обещания? Что им, троллям, будет дано своё место в этом мире? И как заставить богов услышать? Сольвейг не знала. Но прежде, чем соглашаться с планами Рейнира, она должна была хотя бы попробовать докричаться. Лишь бы хватило времени… Лишь бы ей не пришлось, как матери, слишком рано отдать свою жизнь в подземной войне… В её роду всегда рождались только девочки. И только лишь одна дочь. Сольвейг не знала, что будет, если она погибнет раньше, чем даст жизнь новой княжне. Может, тогда метка Тьмы перейдёт на другой род? И другая женщина однажды родит девочку, в крови которой будет вся сила пещерных троллей, не предназначенная ей? Сила, которую можно полностью подчинить лишь однажды — ценой собственной жизни. Она слышала шаги. И всё равно вздрогнула, когда в дверь постучали. Адлар, получив разрешение, вошёл в небольшую, но уютную комнатку, где обыкновенно останавливались люди, что приезжали к Майре на длительное лечение. Княжна подняла на него глаза. — Вы что-то хотели, приор? — Сегодня я покидаю город, — ответил Адлар. — Магистр вызывает меня, и я уже достаточно оправился, чтобы лететь. Надеюсь, мы встретимся с вами в Рейвеле. Пока же — я хотел дать вам это. Ведь ваш меч был утрачен. С этими словами приор Адлар протянул ей ножны со своим мечом. Сольвейг поднялась и, кинув взгляд на руны, которыми были украшены добротные ножны, покачала головой. — Я не могу его принять. — Хотя бы до тех пор, пока мы не встретимся вновь, — сказал Адлар. — Вы ведь приняли решение снова путешествовать в облике человека. Без магии, пусть хотя бы этот меч будет вашей защитой. — При мне был меч в том маленьком городе, — сказала Сольвейг с грустной улыбкой. — Он не помог мне. Какой толк от оружия, когда в голове один гравий? — Вы слишком строги к себе, княжна, — сказал Адлар, покачав головой. — Ошибки совершают все. — Но с разной ценой, приор. Я утратила свои новые руны, свой верный меч и даже подарок принца Эльвида… Из-за меня в опасности оказался брат Иен. И вы хотите доверить мне своё оружие? — Я бы не доверил вам свой меч, если бы вы отнеслись к случившемуся легкомысленно, — ответил Адлар. — Но вы сами осознаёте всю цену этой ошибки. Значит, вы будете впредь осторожнее. Но осторожность не поможет, если вам нечем будет защищаться. — Хорошо. Я клянусь, что верну вам меч, — сказала Сольвейг и сжала руку на ножнах. Адлар выпустил их и отступил на шаг. — Этот меч может поразить врага молнией, если вы направите в него свою силу, — сказал он. — Очень удобно, когда противник закован в металлические латы. — Спасибо. Надеюсь, когда мы свидимся снова, вы сможете сообщить мне, что же произошло с Иеном. — Если, когда я прибуду в обитель, его судьба не будет известна, я сам отправлюсь на поиски, — уверил её Адлар, чуть склонив голову. — Княжна, у меня есть к вам одна просьба: вы рассказывали, что, когда были за гранью Тьмы, вам помогла выбраться оттуда девятихвостая лисица, что повелевала туманом. Командор Айолин… ему лучше не знать об этом. — Вы просите скрыть от него это? — спросила Сольвейг. — Но почему? Если я правильно помню, брат Иен говорил мне, что его род имеет древнюю связь с этими лисами… силариями? — Да, — кивнул приор Адлар. — Хранитель знает ответы на некоторые вопросы, которые терзали командора в юности. Но контакт с ней будет грозить ему большой опасностью. Командор знает об этом и когда-то уже смог побороть это искушение, но я не хочу снова дразнить его. — Вы правда верите, что можно спасти кого-то от боли незнанием? — спросила Сольвейг. — Я бы хотел, чтобы это была пустая вера, — ответил приор Адлар, покачав головой. — Но есть, к примеру, вещи, над которыми мы не властны, но которые могут разрушить нашу жизнь. Иногда не знать или хотя бы не думать о них — единственное спасение для нашего разума. Возможно, однажды командор Айолин будет готов заплатить цену знания. Но этот день ещё не настал. — Я поняла вас, — сказала Сольвейг почти что шёпотом. Она опустила глаза, а затем сказала, обращаясь скорее к себе: — Что ещё скрыли от меня Рейнир и Тьма? Думаю, они тоже считают, что я ещё не готова нести бремя правды. Но есть и у меня ещё время готовиться?.. — Всё зависит от цены, княжна, — ответил приор Адлар. — Для командора Айолина эта цена — его жизнь в человеческом мире. Но для вас… Как сказать, если даже вам неведомо, что именно придётся поставить на кон? — Что бы ни пришлось — я сделаю это, — ответила Сольвейг. — В таком случае, княжна… вы готовы. И мне остаётся только пожелать вам, чтобы цена не оказалась действительно высокой, — сказал Адлар. Почти символично в ночь перед отъездом комиссии выпал первый снег. Тонкое белое покрывало, что наутро уже покрылось узором из отпечатков сапог и подков, а также линий, оставленных колёсами, накрыло почти весь полуостров, кроме самых южных областей и Истрамской долины. Там, за горами и плотинами, жизнь всё ещё текла по-своему. И, пока Велос Купран пытался вырваться из цепкой хватки королевы Халлы и её окружения, его сын работал. Привычно, методично, но с каким-то совершенно новым чувством. Каждый кусочек сведений, что теперь проходил через его руки, воспринимался иначе. Теперь они были осколками витража, что представляла из себя жизнь института. Тут — один сюжет, тут — другой. И Аитилис чувствовал, что он действительно сможет воссоздать всю мозаику и найти на ней тот, самый страшный сюжет, которому не было места в декорациях храма разума и науки. Он сидел в своём кабинете, наслаждаясь свежим прохладным воздухом из приоткрытого окна. И даже когда дверь с грохотом распахнулась, это, удивительно, ни капли не испортило ему настроения. Этого не сумел сделать даже последовавший гневный выкрик профессора Эдмунда. — Ты. Ты опять водил его к пансашари. Что там произошло? Аитилис флегматично поднял голову от отчётов и посмотрел на ворвавшегося к нему профессора морской биологии. Точно, листы. Он же не убрал их, сочтя неважной деталью. Что ж, пришло время разбираться с последствиями. — Ничего, что могло бы представлять вам угрозу, профессор, — ответил Аитилис. — Принца просто заинтересовало это существо. — Перья и клетки, — сказал Эдмунд. — Принц явно что-то знает об этом существе. И, похоже, знает больше, чем мы. Аитилис хотел было возразить, что для Алейфа природа пансашари так же загадочна, как и для учёных Истрама, но его неожиданно спасло то, что ему приходилось прикладывать усилия, чтобы разговаривать — он успел как следует подумать прежде, чем слова слетели с губ. Развеивать иллюзии Эдмунда и успокаивать его панику? Зачем? Так было куда больше шансов, что учёный наделяет глупостей. К тому же, как приятно было видеть его таким… — Мне он ничего не говорил, — сказал Аитилис. — Господин профессор, очертите, пожалуйста, круг тем, которые я могу и не могу обсуждать с Его Высочеством. Чёткий круг, чтобы между нами не было недопонимания. А если вы не можете мне довериться… тогда почему бы вам не беседовать с принцем самому? — Ты… Я занят вообще-то! И отвлекать его — твоя задача, забыл?! — И как же мне это делать, если я не знаю, что я могу ему показать, а что — нет? Что, если я ненамеренно сообщу ему что-то, что следовало бы держать в тайне? Вы знаете, он так живо интересуется жизнью Истрама… — Он прибыл сюда из-за троллей, — почти прорычал Эдмунд. — Почему же продолжает совать нос в другие наши дела? Тот, кто стоит за ним, явно пытался нас подставить. — Понимая, что эпизод с отравленными троллями на празднике непременно приведёт расследование к нам? — спросил Аитилис, откинувшись в кресле. — Но кто же стоит за ним, профессор? Рыцари? — Должно быть… Больше некому, — пробормотал Эдмунд. — Кто ещё мог использовать троллей, чтобы натравить корону на нас? Аитилис ничего не ответил. Он ведь обычный администратор, никогда не покидавший долину — откуда ему знать? — Так. Нельзя, чтобы принц… — Эдмунд оборвал себя. Аитилис усмехнулся. Нельзя, чтобы принц — что? — Почему бы вам не попытаться заслужить его благосклонность? — спросил Аитилис. — Принца Алейфа? — Ты совсем из ума выжил?! — прошипел Эдмунд. — Ваше исследование не связано с нападением троллей, но вы боитесь, что король узнает о нём, — сказал Аитилис. — Значит, вы точно знаете, что король его не одобрит. — Если бы ещё именно он правил, — сказал учёный таким тоном, словно хотел плюнуть на пол. — Именно он, а не его этот… маркиз! Проклятье, да он просто не понимает, куда ведёт нашу страну! Пусть даже его род ведёт своё начало от василиска, разве же на протяжении поколений принцы не должны были убивать этих существ?! Раньше короли прекрасно понимали, какую опасность представляют нелюди! Сейчас же… Проклятье, кое в чём принц, мальчишка, прав — Эльда слишком полагается на рыцарей-чародеев! — Вы ведь понимаете, что не можете ничего сделать принцу? — спросил Аитилис. — Случись с ним что здесь, в Истраме, и это полностью развяжет руки королю и стоящему за ним ордену рыцарей-чародеев. Но и скрывать от него правду вы, судя по вашим поступкам, тоже не сможете вечно. — А вечно и не придётся… Только потянуть время. — Так займите его чем-то, — предложил Аитилис. — Станьте его другом. Эдмунд смотрел на него, тяжело дыша, со смесью злости и какого-то странного отвращения. Аитилис всё так же невозмутимо глотнул тёплый травяной отвар. Сам того не зная, Алейф уже подарил ему свободу самим своим приездом. Эдмунд был загнан в угол. А сам Аитилис… ему было просто нечего терять. Эдмунд мог пытаться угрожать ему, но на самом деле, — и Аитилис отчётливо это понял, — ничего больше не мог ему сделать. Кем бы ни был его покровитель, профессор явно был от него отрезан. Пусть он и утверждал, что может немедля завершить своё исследование, убив Ишу, прямо сейчас это явно никак не могло помочь ему. Алейф стал костью, вставшей у него поперёк горла. И теперь, сколько бы Эдмунд ни скалился, сожрать Аитилиса он больше не мог. — Ты указываешь мне? — спросил профессор, прищурившись. — Просто предлагаю. — Что ж… ладно. Подождём, пока вернётся твой отец. Пусть даже король удерживает его в столице, это не может длиться вечно. — Король удерживает его? — спросил Аитилис, не сумев сдержать беспокойства. — Я не вижу других причин, почему он до сих пор не вернулся, — ответил профессор Эдмунд. — Ну ничего. Ничего. Его Величество ещё убедится, что сделал неправильный выбор. Он вышел, хлопнув дверью. Аитилис хмыкнул ему вслед и, улыбаясь, сделал глоток отвара. Изнутри разбирало какое-то совершенно незнакомое чувство. Прислушавшись к себе, он наконец понял, что это такое — впервые за годы, впервые за ту жизнь, которую он помнил, он хотел искренне и в голос рассмеяться. И пусть даже позволить этого он себе не мог — было достаточно уже того, что ему захотелось. Мозаика постепенно складывалась. Аитилис уже вычислил несколько мест, где команда Эдмунда могла хранить промежуточные материалы своих исследований. Разумеется, получить туда доступ, не вызывая подозрений, было невозможно, эти сведения станут бесценными, когда расследование выйдет на официальный уровень. Повод был — достаточно было передать в столицу сигнал о пансашари. К счастью, человек-птица действительно оказался достаточно разумным — он ни на кого не кинулся, не убил себя и сумел где-то спрятать кинжал. Хотя Аитилис, вспоминая ту авантюру принца, всё равно не мог отделаться от ощущения, что это был неоправданный риск. Была лишь одна вещь, которая немного его беспокоила, и, что удивительно, она даже не была связана с его собственным здоровьем. Аитилис до сих пор не передал сведения о возможном местонахождении отчётов принцу. Он продолжал бояться. Бояться, что, как только перестанет быть нужен, Алейф забудет о своих обещаниях. Аитилис понимал, что, если он хочет выжить, ему необходимо узнать больше о собственной болезни. Нужно поднять архивы, которые, по-видимому, были то ли у Эдмунда, то ли у его дяди, который тоже явно имел какое-то отношение к тому, что творилось в Истраме. Знал ли отец? И что именно он знал? Да, Аитилис подделывал отчёты, но верил ли Велос тем сведениям, что получал? Или он понимал, что дело тут нечисто, но его тоже каким-то образом заставляли молчать? Аитилису нужно было поговорить с ним. Ему нужно было узнать правду, какой бы та ни была. Только тогда у него самого будет достаточно сведений, чтобы сделать следующий ход. К счастью для Аитилиса, Алейф совершенно не замечал, что главный администратор от него что-то скрывает. После ночи, что они провели с Кеиром, Алейф попытался поговорить с юношей и обсудить их отношения, но Кеир мягко отказался, сказав, что происходящее между ними будет иметь смысл обсуждать только после того, как к нему полностью вернётся память. Алейфа такой ответ несколько обидел. Пусть даже ему было сложно представить себя на месте Кеира, но… почему потеря памяти не мешала юноше принять решение уехать с Алейфом в Рейвель, но вдруг стала препятствием для откровенного разговора о чувствах? Могло ли быть так, что Кеир… в каком-то смысле просто воспользовался Алейфом, но не хотел признаваться в этом? Что ж, такая мысль ранила, но она была даже в каком-то смысле отрезвляющей. В прошлом, когда Алейф затевал кратковременные интрижки, он всегда успокаивал свою совесть тем, что не давал никаких обещаний. А уж если его мимолётные пассии строили несбыточные иллюзии, это были их проблемы. Что ж, теперь он сам оказался в роли такой вот «пассии», которой никто ничего не обещал. И ему это совершенно не нравилось. Вместо грамоты он предложил Кеиру занятия с оружием — во-первых, Алейф привык к регулярным тренировкам во дворце, во-вторых это стало отличным способом неявно вымещать своё недовольство. Кеир старался и делал неплохие успехи для человека, который раньше вообще не держал меч, но принцу он, разумеется, проигрывал с треском, едва они начинали сражаться хоть сколько-нибудь серьёзно. В какой-то степени Алейфа это даже радовало — если бы Кеир в самом деле оказался пиратом с нечеловеческой кровью, скорее всего, он бы умел хоть как-то сражаться. Но абсолютно никаких навыков самозащиты у юноши не было. За своими переживаниями Алейф даже не сразу обратил внимание, каким подозрительно ласковым стал профессор Эдмунд. И лишь когда учёный сообщил прямым текстом, что готов рассказать принцу больше о своих исследованиях, Алейф смог как следует сосредоточиться на том, зачем он вообще приехал в Истрам. Что ни говори, а чувства и впрямь очень часто мешали… В кабинет профессора Алейф шёл с таким чувством, словно добровольно ставит ногу в капкан, но, стоило ему попасть внутрь, как чувство опасности ушло, сменившись чистым любопытством. Едва он успел зайти, как его внимание привлекла стена справа. Там, на многочисленных полках, располагались модели кораблей, скелеты морских обитателей и карты прибрежных областей с многочисленными пометками, которые Алейф не мог прочитать издалека. Напротив двери находились массивные шкафы, вероятно, заполненные книгами, которые были нужны учёному в работе. Возможно, там хранились и оригиналы его собственных трудов. Эдмунд, по-видимому, обычно не принимал гостей — в отличие, например, от кабинета Аитилиса, стол которого стоял напротив двери, тут он располагался сбоку, и второе кресло стояло не около него, а у очага — возможно, сам Эдмунд периодически сидел и читал материалы именно там. Когда принц и учёный обменялись приветствиями, Эдмунд засуетился было, осознав, что кресло расположено не слишком-то удобно, но Алейф просто попросил разрешения развернуть и немного придвинуть его к столу, с чем прекрасно мог справиться и сам, без помощи слуг. Их разговор начался издалека — Эдмунд поведал Алейфу, что морская нечисть очень сильно ограничивает судоходство вокруг Эльданского полуострова, что, к примеру, затрудняет перевозку товаров из Зиарии в центральную часть, которая занимала бы куда меньше времени, если бы товары можно было везти через Полулунный залив, не опасаясь русалок. Эти существа, к счастью, не водились на мелководье, так что не мешали мелким рыболовецким судам, но экспансия сирен в Срединное море грозила породить новую проблему: сирены вполне себе жили и в неглубоких водах и угрожали не только торговле, но и рыболовецкому промыслу. Хотя распространяющаяся вместе с ними драконья трава загоняла русалок в толщу воды, мешая им всплывать к поверхности, потенциально сами сирены могли стать даже более серьёзной проблемой. — Однако же, насколько я слышал, количество сирен в Белом море значительно снизилось и они не мешают судоходству там, — заметил Алейф. — Как вам сказать, Ваше Высочество? — пробормотал учёный. — Мореходы всё равно вынуждены прибегать к различным уловкам, чтобы отгонять их. Затыкают уши или покупают шлемы из тролльих шкур. Но последние дороги и могут прослужить всего несколько лет. К тому же, сирены опасны не только из-за своего голоса — будучи дальними родичами драконов, они обладают острыми когтями и ядом. К счастью, с тех пор, как мы переняли технологии судостроительства у северян и получили доступ к древесине и смолам из Шейверии, мы стали способны делать достаточно прочную обшивку, которую им нелегко пробить, но многочисленная голодная стая всё равно способна на это. К тому же, на Белом море куда проще добраться до их гнёзд и уничтожить их. Поэтому там популяция постепенно сокращается. Они могут безопасно выводить потомство только на вулканических островах Огненной Кости, где слишком много рифов, и потому наши суда не могут туда добраться, но там не так много пищи, чтобы они размножились сверх меры. — Но, выходит, им не остаётся ничего, кроме как мигрировать на Запад и Юг, — заметил Алейф. — И если Запад — не наша проблема, то, что касается Юга… — Да, они проникли в нашу акваторию, — кивнул Эдмунд. — И это может стать серьёзной проблемой. Как вы знаете, Веллария уже пострадала от них, но дальше может прийти черёд Тихого Берега, затем — Полулунного залива. Их размножение может сказаться на разнообразии рыбы в регионе, особенно с учётом драконьей травы. — Вы продолжаете упоминать эту водоросль, — сказал Алейф. — Я до этого слышал лишь о том, что драконью траву можно использовать как удобрение, но, выходит, у неё есть и другие свойства? — Да, но они мало изучены, — кивнул Эдмунд. — Команда профессора Корбоса, старшего брата нынешнего ректора, в последнее время занялась этим вопросом, но нужно больше времени. К примеру, вы знали, что жители Киларии никогда не используют в качестве удобрения свежие водоросли, а только те, что сперва несколько дней высушивались на солнце? Алейф отрицательно покачал головой. — Отдельным вопросом являются те вещества, что водоросли выделяют в воду, пока они ещё живые, — сказал Эдмунд. — Похоже, что эти соединения не очень стойкие, но есть основания предполагать, что они могут быть ядовиты. К тому же, драконью траву находили в желудках убитых сирен. Возможно, они поедают её для того, чтобы усилить свой яд. — Как вообще выглядят сирены? — спросил Алейф. — У вас есть их рисунок? Профессор Эдмунд кивнул и, поднявшись, пошёл к книжному шкафу. Алейф же задумался. Купран Корбос входил в состав профессоров и как и большинство представителей его семьи, был алхимиком, но, насколько Алейф знал, за учёным не числилось оглушительных успехов. По крайней мере, официально. В их разговорах с Аитилисом это имя мелькало лишь раз — Аитилис упоминал, что дядя был одним из тех, кто разрабатывал его лекарство для горла. Но Аитилис очень расплывчато ответил на вопрос о последних проектах своего дяди — сказал, что Корбос пишет учебное пособие по ядам и противоядиям. Почему главный администратор не упомянул о том, что Корбос также занимается исследованием драконьей травы? Выгораживал родственника? Эдмунд, обнаружив необходимую книгу, подошёл к принцу и протянул ему нужный разворот. Алейф осторожно принял увесистый том, отмечая, насколько подробными оказались иллюстрации — на одной странице разворота был изображён скелет существа, а на другом — оно само. Алейф перевернул страницу и увидел, что дальше разные части тел сирен были нарисованы под разными углами, что позволяло составить более детальное представление о них. Как и на начальном развороте, на одной странице были изображены кости, на другой, под тем же углом — часть тела целиком. Как и говорил Аитилис, сирены были похожи на крупных ящериц, хотя в строении их конечностей угадывались сходства со зверями и людьми — возможно, потому, что они всё же были мелкой разновидностью драконов, а не рептилиями. Череп оказался не таким вытянутым, как думал принц, а мелкий текст рядом с картинкой черепа с распахнутой нижней челюстью гласил, что сирены практически не пережёвывают еду, и их зубная система значительно отличается от таковой у человека. Хотя их задние зубы и были приспособлены для перетирания пищи, но они были слабее и мельче, а также у сирен вперёд значительно выступали ядовитые клыки. Резцы тоже были мельче — по-видимому, сирены куда чаще отрывали куски от своей добычи, чем откусывали их, но добавляли в свой рацион водоросли. Но чего Алейф не ожидал — так это светлой чешуи, которая, если верить иллюстраторам, переливалась различными оттенками. — Они в самом деле практически белые? — спросил он Эдмунда. — После смерти — да, — ответил учёный. — Но сирены способны менять свою окраску по крайней мере в некоторых пределах, сливаясь с водой и скалами. Их очень сложно заметить. — Неужели такое существо правда способно на гипнотические песни? — спросил Алейф, рассматривая иллюстрацию, где была изображена сирена, поднявшая многочисленные кожистые выросты на голове, отдалённо похожие на человеческие волосы — текст возле иллюстрации был предположением, что эти выросты каким-то образом помогали сиренам ориентироваться в мутной воде, но также, предположительно, являлись украшением для привлечения противоположного пола, так как у самцов были ярко и контрастно окрашены. — Их голосовой аппарат сильно отличается от нашего, — ответил Эдмунд. — Если мы производим большинство звуков с помощью движений губ и языка, то сирены — благодаря своему горлу и нёбу. Сложная система мышц позволяет им многократно прогонять воздух через дыхательные пути, не вдыхая и не выдыхая, и разговаривать, даже не открывая рта. Конечно, такая речь будет довольно плохо слышна на суше, но, по-видимому, звук, что они таким образом издают, под водой разносится достаточно хорошо. И не стоит забывать, что они обладают магическими способностями. Алейф кивнул, продолжая рассматривать иллюстрации. — Они обладают какой-то иной магией, помимо голоса? — Есть множество легенд, но сведения не подтверждены научно, — ответил Эдмунд. — Может, это ещё и зависит от линии. Я, к примеру, слышал легенды о чудесных музыкальных инструментах со струнами, сделанными из голосовых связок сирен, но никогда не видел такового. Также интересно, что сирены способны немного изменять своё тело с помощью магии — например, убирать плавательные перепонки или менять форму конечностей, удлинять или укорачивать хвост. С точки зрения обычной биологии у них нет никаких приспособлений для таких метаморфоз, да и механизм изменения окраски живой сирены не совсем понятен. — И что же вы намерены делать, чтобы предотвратить их возможное вторжение в Полулунный залив? — спросил Алейф. — Прежде всего — лучше изучить их повадки, — сказал Эдмунд. — К счастью для нас, сирены гнездятся на суше. Хотя «гнездятся» — не совсем правильное слово. Обычно их самки вынашивают яйца до тех пор, пока детёныш не будет готов вывестись. Их скорлупа очень тонкая и, если по каким-то причинам сирена всё же отложит яйцо задолго до того, как детёныш будет готов к вылуплению, он скорее всего погибнет. Но всё же какой-то шанс у него, в отличие от случаев выкидыша у зверей, по-видимому, будет. В любом случае, поиск и уничтожение их гнёзд — это самая лучшая тактика сдерживания… но, увы, тут мешают уже русалки. Так что сейчас мы работаем над различными способами отгонять русалок с помощью звуков и запахов, чтобы у нас была возможность добираться до гнёзд сирен. — Помню, господин Аитилис говорил мне, что у русалок вообще нет органов размножения, — пробормотал Алейф. — Что они вообще такое? И почему не заплывают на мелководье? — Есть теория, что русалки — это стражи давно ушедших под воду городов. Точнее даже, жители, что когда-то их населяли, — сказал Эдмунд. — Возможно, они не могут отплывать слишком далеко от тех мест, где жили, ещё будучи людьми. Алейф кивнул. Не далее чем этим летом среди велларийских преданий ему попадалась легенда о Великом Потопе, когда воды Белого моря, что велларийцы и люди Белого Берега называли Кипящим, хлынули на юг и поглотили города, жители которых прогневили Нагмару, богиню штормов. В стандартных эльданских учениях этой легенды не было, возможно, потому, что Нагмара в официальном культе воспринималась скорее как воплощение Рока, который невозможно ни задобрить, ни прогневить. — Я вот думаю… — протянул принц, возвращая Эдмунду книгу. — Когда-то мои предки покорили зиарийских оборотней, и не в последнюю очередь с их помощью завоевали северную Эльду. Можно ли как-то приручить или покорить сирен? Это дало бы нам такое невероятное преимущество на море… — Это было бы действительно чудесно, Ваше Высочество, — ответил Эдмунд, принимая книгу. — Но оборотни — это потомки людей, поражённых проклятьем. И всё же — людей. По мере смены поколений они приспособились к проклятью и научились контролировать свою звериную сущность. А сирены… хоть и есть подозрения, что они разумны, но это дикие и совершенно чуждые нам существа. — Вот как… Досадно. Алейф помолчал, давая учёному время спокойно поставить книгу на место. Он вспомнил, как несколько лет назад на престол Зиарии восходил новый герцог. Когда старый отходил от дел или умирал, в столицу возвращали кинжал из клыка василиска, который по преданию король Сеш пожаловал вожаку оборотней, что первым присягнул ему на верность и стал правой рукой. Когда зиарийцы выбирали нового герцога из числа потомков правящего дома, тот приезжал в Рейвель, где давал клятву королю и получал из его рук священный кинжал. Только после этого герцог получал полное право распоряжаться провинцией. Однако в целом Зиария по степени автономности соперничала с Велларией. Королевский дом почти никогда не вмешивался во внутренние дела зиарийцев, не рискуя нарушать создававшийся столетиями баланс между людьми и нелюдями, торговыми городами и племенными общинами волков. Если бы и правда можно было создать подобную смешанную культуру, лояльную к Эльде, которая включала бы в себя сирен… Но одно Алейф понимал чётко — если даже такое и было возможно, то точно не путём силы. Когда учёный вернулся за свой стол, Алейф задал главный вопрос, что интересовал его всё это время: — А вам не доводилось ловить живых сирен? — Попытки предпринимались, — ответил Эдмунд. — Но, что касается их успешности… — он печально усмехнулся. — Как понимаете, когда мореходы сталкиваются с сиренами, они вовсе не настроены рисковать и ловить их живьём, даже если предложить им хорошее вознаграждение. Хотя я пытался возглавлять такие экспедиции. — Ваши шрамы оттуда? — спросил Алейф. — Именно. — Значит, вы считаете, что никаких шансов нет? — спросил принц. — Неужели же нам совсем нечего им предложить? Или они по природе своей не способны на переговоры? — Не всякую тварь возможно приручить, Ваше Высочество. — А что насчёт того существа, пансашари? — спросил Алейф. — Я понимаю, что это, скорее всего, не ваша специализация, но… — Это интересный образец, — ответил Эдмунд задумчиво. — Похоже, это существо не магической природы. Живой символ того, как мало нам известно о южных заморских землях. А там могут скрываться как бесчисленные богатства, так и бесчисленные опасности. Но в любом случае для блага Эльды было бы лучше, если бы мы могли исследовать те берега как можно скорее. — Это верно, — пробормотал Алейф. — И, будь сейчас мирное время, отец наверняка согласился бы с этой идеей. Но эти тролли в столице… — Ваше исследование принесло какие-нибудь плоды? — спросил Эдмунд. — Пока сказать сложно. В документах немало терминов, значения которых мне не совсем ясны, и господин Аитилис не всегда может понятно разъяснить их. Кроме того, я уехал раньше, чем были готовы отчёты после вскрытия. Я как раз сегодня хотел направить отцу письмо и уточнить некоторые детали по поводу того происшествия, которые могли проясниться со времени моего отбытия, — сказал Алейф. — О, вы собирались писать отцу? — спросил профессор Эдмунд. — Могу я узнать, вы собираетесь сообщить ему о пансашари? — Пока нет. У отца и так слишком много забот. Я планирую рассказать о нём лично, когда вернусь в столицу, — сказал Алейф. — И когда будет подходящий момент. Сейчас слишком велик риск, что он не станет прислушиваться ко мне, а просто отмахнётся или поручит разбирательство маркизу Айолину. Учитывая его принадлежность к ордену рыцарей-чародеев, это может привести к ненужному конфликту с институтом. — Я рад, что вы понимаете это, — кивнул профессор Эдмунд. — Думаете, отец прислушается к вашим словам? — В правильное время — скорее всего, — ответил Алейф. — Но сейчас и в письме — точно нет. Спасибо, что уделили мне время, профессор. Я могу в будущем ещё побеседовать с вами, если у меня появятся новые вопросы? — Разумеется, Ваше Высочество. И позвольте напомнить, что при институте есть замечательный музей. Возможно, вам будет интересно взглянуть. Алейф кивнул и, поблагодарив учёного, передвинул кресло на место, затем покинул его кабинет. Когда-то он был в музее, но уже плохо помнил его экспозицию. Скорее всего, там можно было найти, к примеру, чучело сирены в полный рост. Только вот зачем оно Алейфу? Разве что… показать Кеиру? Если уж его перевозили морем и вид пансашари вызвал у него прорыв воспоминаний, то, может, и вид сирены окажет похожее действие? Но сперва и впрямь стоило написать письмо отцу, вплести в него условные знаки. Хотя прояснилось ещё не так много, и Алейф сомневался, что Эдмунд был до конца откровенен с ним, дело явно двигалось с мёртвой точки. Возможно, у Алейфа и правда получится расположить учёного к себе… Только вот ему не давало покоя то, что Корбос Купран изучал драконью траву, а Аитилис ни словом не обмолвился об этом. Конечно, даже при своих выдающихся способностях главный администратор мог просто упустить это, но как-то странно было, что упустил он именно те сведения, что относились к его родственнику. Насколько он на самом деле был откровенен с Алейфом? Винить его принц не мог — в конечном итоге, если Корбос занимался его лечением, Аитилис мог чувствовать себя его должником. И Велос, его младший брат, тоже. Это ведь логично — ощущать себя в долгу перед человеком, который спас твоего ребёнка. Особенно если это ещё и старший брат. Кто ещё из учёных лечил Аитилиса? Кого ещё отец и сын могли покрывать? Следовало постараться выяснить это, но выяснить осторожно, чтобы не подорвать и без того хрупкое доверие главного администратора к Алейфу. Если же предположить, что Аитилис был прав, и Эдмунд не был связан с делом о троллях, то, выходит, он не работал напрямую с теми, кто создал отравивший их яд. В таком случае, он мог легко и сам того не понимая выдать подозреваемого. Нужно было сосредоточиться на расследовании. И пока перестать отвлекаться на Кеира. Идя через плотину к своим гостевым покоям, Алейф мрачно подумал о том, что, если пробуждение новых воспоминаний у юноши будет сопровождаться новым приступом паники, это станет слишком сильным отвлекающим фактором. Пусть даже Алейф смог проигнорировать полный осуждения взгляд Альфреда на следующее утро после того, как они с Кеиром разделили постель, принц хорошо понимал, что, если ему снова придётся успокаивать юношу, он не сможет нормально думать о деле. Продумать письмо отцу. Продумать будущий разговор с Аитилисом и попытаться больше выяснить о его дяде. Кеир… Кеир сам сказал, что пока не готов обсуждать их чувства друг к другу. Может, к полному возвращению памяти он тоже не был готов.

***

Велос Купран практически сбежал из столицы. Вежливые беседы с королевой перебивались приглашениями от высоких придворных сановников, которым Велос как представитель института не мог просто так отказать. Он подозревал, что это тоже было делом рук королевы Халлы, которая всё же не могла выдумывать темы для бесед вечно и потому решила привлечь и других людей. Хотя на этих встречах никто из гостей не интересовался делами института сверх положенного обычной вежливостью, они всё равно выматывали Велоса, и он уже не понимал, чего именно пытается добиться от него королева, что хочет выведать. Стало ли ей известно об Аитилисе? И если да, то как она теперь планировала использовать это знание? Но окончательно ректора выбили вопросы, касающиеся самочувствия королевы-матери. Королева Халла мягко спрашивала, не может ли одержимость её свекрови быть не просто причудой, а признаком болезни, хоть и наступившей чрезмерно рано, нельзя ли как-то помочь… Проклятье, двадцать лет! Двадцать лет назад никто не стал расследовать изменения в поведении королевы Нирит — старый король погиб, а новому, как ни иронично, было совершенно не до неожиданных причуд своей матери. Лиор был слишком юн и неопытен, чтобы заподозрить что-то большее, чем помешательство от горя, и, скорее всего, резкая перемена в матери и навязчивая опека там, где раньше была лишь холодность, не вызвала у него ничего, кроме отторжения. И вот теперь, двадцать лет спустя, королева Халла спрашивала, точно ли то было простое психическое расстройство. Что именно этой женщине было известно? Сам Велос не знал полной картины произошедшего в те годы в столице. Но у него было достаточно сведений, чтобы сделать выводы. Но, проклятье, неужели король и его ручной лис и правда смогли как-то раскопать связь между помешательством троллей и помешательством королевы? Ведь в этих случаях было так мало общего, прошло столько времени между ними… Но, судя по тому, что королева Халла пыталась удержать его в столице, Велос Купран был под подозрением. И, скорее всего, раскрытие правды было только вопросом времени. К его счастью, в конце концов королева, похоже, на что-то отвлеклась, и он смог быстро покинуть столицу, не вызывая ещё больших подозрений. Теперь оставалось надеяться, что король позволит ему уехать и не станет рисковать и выдумывать предлог для официального ареста. Следуя по заснеженной дороге домой, в Истрам, Велос укреплялся в одном: длящуюся годами игру в недомолвки пора было заканчивать. Он должен был рассказать королю обо всём, что ему известно, пусть даже и понимал, что может расплатиться за это жизнью. Пусть даже это могло уничтожить его семью. Но сначала… Сначала ему всё же нужно было вернуться в Истрам и сделать то, что тоже следовало сделать уже очень давно — вывезти Аитилиса из долины. Пусть даже это действительно было опасно — возможно, стоило попросить о помощи для него рыцарей-чародеев. Велос догадывался, что его сын уже тоже увяз в сети, опутавшей Истрам, хоть и не знал, насколько сильно. Однако он не должен был расплачиваться за грехи отца, который допустил само существование в их доме этой отравленной липкой сети.