Глава четвёртая, в которой хвастаются и производят впечатление
17 сентября 2024 г., 12:50
Примечания:
Вот уже готово. В пятницу ещё одна будет.
Мин высунула нос из тряпичного гнезда, удивляясь, как она хорошо выспалась и как ей тепло. Солнце уже парило во всю, костер погас, и Мин с наслаждением потянулась — аж позвонки хрустнули.
Синяки зазудели, и тонкое вычурное, но на честном слове держащееся невестино платье затрещало по швам.
Чтоб его, это платье.
Сзади с озера доносится плеск.
Мин приподнялась на локте и совершенно обалдела, увидев своего вчерашнего знакомца Койона, стоящего в воде по пояс и остервенело мылящего себе голову. Ах да, конечно, душистое лавандовое мыло они вчера тоже нашли.
Свою потрепанную рубашку он где-то оставил, и Мин хорошо, очень хорошо было видно поджарое мускулистое и покрытое шрамами тело. Четкую линию плеч, жесткий каркас спины и даже ямку между ягодицами, по которой струились капли влаги.
Он повернулся вполоборота.
Глаза у него были крепко зажмурены от мыла, и он, к счастью, не мог видеть, как она на него пялится.
— Проснулась? — спросил он, не разжимая век и белозубо улыбнулся. — Отлично, сейчас завтракать будем.
А потом повернулся еще.
Видно стало абсолютно всё.
Мин нырнула с головой в покрывала, сгорая от стыда. Хорошо было бы просидеть вот так весь день, чтобы слой зеленой ткани отделял её от внешнего мира.
Мимо неё прошлепали босые ноги, а потом рядом присели.
— Тебе, наверное, трудно справиться со вчерашним, — сказал Койон надреснутым голосом. — Но у меня есть план. Поверь мне, что бы ни случилось, жизнь продолжается… — и неловко замолк.
Мин фыркнула. Кажется, он был такой же знаток человеческих душ, как и вчерашняя капля.
Тоже мне, тонкая психология!
Единственное что Мин сейчас чувствовала — это облегчение. Ярс присмотрен, на остальное наплевать. Какие бы опасности ни таились в тёмном лесу или где там еще, все равно это существенно лучше ежедневного кошмара, который ей приходилось переживать.
И пусть этот Бог Реки на ней хоть обженится, хуже ей все равно не станет.
Она стянула с головы покрывало. Койон сидел рядом на корточках и смотрел на неё виновато и выжидательно. Слава всем богам, речным и неречным, он был в штанах.
Он протянул руку и неловко потрепал её по плечу.
Мин отбросила с лица волосы и улыбнулась ему.
— Ну что? — спросил ведьмак, подняв брови. — Завтрак-то сготовишь?
Очарование момента вмиг пропало.
Мин вдруг пробило подозрение, что ей придется готовить ему завтраки, обеды и ужины. Если попросит. И если ему самому, раздолбаю такому, лень будет руку протянуть и взять, например, с высохшего совсем уже плота.
Но сейчас он — единственный её знакомый в принципе. Да ещё с мечом и навыками выживания. Таким не разбрасываются.
Интересно, как с ним себя вести?
В прошлом отношения Мин с мужчинами едва ли доходили дальше сеновала (а иногда и до сеновала не доходили), однако общий принцип про поддакивания и помалкивания — если есть общие цели — она усвоила твердо.
— Ты, в общем, не беспокойся, — озвучил Ведьмак по имени Койон эти общие цели, энергично подчищая сушеное мясо и овощи, выложенные ему для пущей важности на серебряной тарелке. — Ты со мной как у матушки Мелителе под юбкой — ничего с тобой не случится и никто тебя не тронет. У меня на тебя заказ от такого… хм… человека, которого подвести ну никак нельзя. Никак нельзя. Легче сразу с головой расстаться. Доставлю тебя в Столицу в эту вашу, живой и, по возможности, невредимой.
Мин кивнула.
— А как же Речной Бог? — спросила она осторожно. — Он вообще есть, этот Речной Бог? Дождь-то у нас пошёл.
Койон задумчиво ковырял в зубах деревянной щепкой. Мин поморщилась — от него удушливо несло лавандой: похоже, он вылил на себя весь флакон.
— Придумаю что-нибудь, — наконец подытожил он. — Но придётся договариваться. Поэтому смысла прятаться нет, идём в двурогую башню. Даю тебе час на сборы.
Через полтора часа употевшая, но довольная Мин и её новый знакомец подходили к кромке Леса. Койон умудрился отыскать всю свою броню и, надо сказать, выглядел в ней впечатляющие.
Мечи за спиной, латы, наплечники — Мин такого раньше никогда видеть не приходилось.
Свою драгоценную сумку со склянками он вручил ей и сказал, что Мин теперь за нее головой отвечает, причём одну склянку оттуда заставил выпить.
Сам Койон тащил сумку куда большего размера (нашлось и такое в дарах) и громко сожалел, что не подвернулось лошади: столько сокровищ — и не унести! Однако уйти с озера он торопился, потому что время — деньги, и вот-вот опять явится нервирующий элементаль, который, водяная гадина, непонятно ещё кому служит и непонятно кому о них докладывает.
Мин еле-еле успела помыться сама, отыскать в куче дареной одежды приличную юбку и рубаху и — о счастье! — пару добротных сапог.
Койон, которому, кажется, очень хотелось поговорить, громогласно рассуждал о преимуществах школы Грифона, рыцарской и настоящей, над другими ведьмачьими школами. Он был бодр, весел, полон сил и от него несло лавандой так, что у Мин иногда слезились глаза.
Тяжести своего доспеха и сумы, он, похоже, вообще не чувствовал — она еле за ним поспевала.
И все время что-то рассказывал.
Мин сначала его не слушала, а потом заслушалась и продолжала слушать, открыв рот. Неведомый Континент с чудовищами и ведьмаками она воображала с трудом.
Так, под хвастливые ведьмаковские речи они вошли под хвойную уютную тень. В Лес.
***
В один и тот же день Ярс потерял и брата, и сестру, зато обрёл настоящий дом. Его первый дом, с родителями, которых он почти не застал, он помнил плохо, практически не помнил. Мин всегда рассказывала, что там было безумно хорошо, и он всегда кивал, чтобы сестру порадовать. А на самом деле из воспоминаний остались только синяя кровать с высокой спинкой, которую сколотил по словам Мин отец, да колыбельная, которую ему пела мать: про маленького хорька, который ночью ищет свою норку. Эту колыбельную потом тоже перепевала Мин. Ярс смотрел на сестру, на сложенные на груди руки, на черный росчерк ресниц в свете свечи и крамольно думал, что никаких родителей ему больше и не надо. Лишь бы была она, его Мин. Вторым домом, в который они переехали после смерти родителей, была кривоватая стоящая на окраине деревни хата. Денег хватать перестало, вот и переехали. Все бы ничего, да вот Щорс, сидящий на Дури, превращал жизнь семьи в кромешный ад. И Мин, и Ярс ходили с синяками, если тому не удавалось достать дозу. Если удавалось — тоже. Самым страшным было чувство собственной беспомощности — несмотря на свое пагубное пристрастие, Щорс оставался главой семьи старшим в роду. И хозяином их судеб. Как Ярса, так и Мин. И если так посудить, то хозяином их судеб была Дурь. В день когда, Мин забрала жестокая река, Дурь забрала Щорса. Ярс в последний раз пришёл домой собрать по поручению господина Региса вещи и увидел брата на циновке — недвижимого. Старая Рина плакала рядом. Говорила что-то неразборчиво про лесную ведьму, приходившую к ним с утра. Господин Регис сжал её плечо, посмотрел ей в глаза, и она перестала. И больше никогда не упоминала об этом. Ярсу же было все равно. Кроме облегчения от того, что Щорса больше нет, и страшной тоски по Мин он не чувствовал ничего. Кто знает, что бы с ним стало, если бы не господин Регис. И третьим домом, настоящим домом, стал увитый розами и окрашенной бордовой краской особняк в столице, принадлежащий господину Регису. Именно здесь, в пропахшей травами и химикатами комнате Ярс стал счастлив. Здесь он нашел свое призвание. Теперь ему было, куда возвращаться. Стоило господину Регису открыть свой Праксис, и спустя месяц его знали все. Никто не умел так вправить вывих, принять роды, отвести от дурного глаза и даже победить рожу, как он. Господин Регис стал лучшим доктором в Столице, и на воскресном рынке состоятельные горожане в овощных рядах шептались, как же повезло с господином Регисом их Острову. О причинах отбытия его с Континента ходили самые дикие слухи, и ни один из них не был правдой. А Ярс был любимым учеником, и каждый наперебой стремился ему угодить. Но чем больше он читал трактатов, чем больше смешивал под руководством господина Региса микстур порошков, чем больше времени проводил в его обществе, тем больше ему докучала невозможная, страшная мысль. В конце концов догадка эта стала настолько чёткой, и настолько больно царапала Ярса острыми углами изнутри, что он решился об этом заговорить. Как-то за ужином он отложил вилку, посмотрел в глаза учителю и произнес твердо: — Я хочу быть, как вы. Сделайте меня таким, как вы. Господин Регис отложил столовые приборы и нисколько не торопясь налил в бокал вина. — Зачем, мой мальчик? Ярс сглотнул. — Я хочу убить их. Убить тех, кто утопил мою сестру. Господин Регис улыбнулся, и на этот раз Ярс отчетливо разглядел полный ряд острых зубов. — Для этого, — тихо сказал он, — тебе совершенно не стоит прекращать быть человеком. Никто не убивает так хорошо и так самозабвенно, как люди. Тем более — себе подобных. Господин Регис придвинул полный бокал Ярсу и медленно отпил из своего. — И не говори о том, что твоя сестра умерла. Это не так. Не спрашивай меня, откуда я это знаю, но я это знаю. Просто, знаешь ли, мой мальчик, там где она находится, время, скорее всего, течёт по-другому.***
Солнце уже устало перекатилось через зенит, и потихоньку-помаленьку начали заниматься сумерки, но Койон усталости не ведал. Он пер сквозь лес, как лось по весне, напролом, увлекая за собой еле поспевающую Мин, и говорил, говорил, говорил. Истории и побасенки продолжали сыпаться на Мин одна за другой, и непонятно, что в них было правдой, а что он придумал вот только что, продираясь через хвойные ветки или балансируя на поваленном бревне. Впрочем, слушать его было одно удовольствие (хотя он и был разказчиком из разряда «сам шучу, сам смеюсь»), и даже если бы Мин и очень хотелось вставить слово, шансов на это не было никаких. Однако, вспоминая хмурыx и почти всегда злобно-серьезных мужиков Верхнего Волоха, Мин приходила к выводу, что это еще не самый плохой вариант. Лес заметно поредел, и вскоре они вышли на лысую, едва поросшую обиженным буком опушку, откуда местность была видна как на ладони, и Мин показалось, что двурогая башня была не так уж и близко. — Ого, — сказал Койон. — А я то думал, за три дня доберемся. А тут вся неделя пути. Для человека, только что часами расхваливавшего свой профессионализм, это выглядело несколько странно, однако аргументов против у Мин не нашлось. — Интересно, хватит ли наших запасов… Мин аккуратно поставила драгоценную койоновскую сумку на землю и тяжело плюхнулась рядом сама. — Тут есть куан-чи, — заметила она. — Можно поставить силок. Койон выкатил глаза. — Куан… Что тут есть? Мин наморщила лоб. Как же их называют на Большой Земле? — Куан-чи, ах, кролики по-вашему. Извини, островное слово. «Чи» — значит «молодой, незрелый». Я целый выводок видела. Койон вдруг расхохотался. — Знаешь что, — сквозь смех сказал он. — Тогда я буду называть тебя Мин-Чи. Это было обидно и Мин разозлилась. — Мне тридцать лет! — вскипела она. — Какая я тебе «чи»! Койон развеселился ещё больше. — Ну а что ты мне сделаешь, Мин-Чи? Буду называть тебя, как хочу! Тебе тридцать, тридцать? Ах ты маленькая Мин-Чи! А мне — девяносто три! И заржал, как конь. Мин, откровенно уверенная, что про все свои, как это называется — «мутации»? — он только что цветитсто наврал, и не может ни при каком раскладе ему столько лет быть, возвела очи горе. Кажется, придётся терпеть ещё и это. Ну да ладно, не самое страшное в жизни. — Давай раскладываться, Мин-Чи. Привал, — предложил он, отсмеявшись. — Иди лучше хвороста набери. Вокруг шумел неопасный лес, в котором бродили непуганные куан-чи, и Мин, привыкшая к говору природы, слушала и слышала. Лес был дружественный и к ним расположенный. Про встречу с Богом Реки она старалась не думать. Странно конечно, что он так Невест своих по лесам гоняет… А если бы она была одна? — Иди сюда! — вдруг позвал её Койон. — Мин-Чи, приспусти ворот… Да приспусти же! — он нетерпеливо щелкнул языком. — Ну что я там не видел! Мин, от такого обращения обалдевшая, сначала вцепилась в ворот рубахи, а, потом, случайно посмотрев туда сама, ахнула. Синяки, так болевшие сегодня c утрa, уже почти сошли. И ничего не чувствовалось. — Ага! — удовлетворенно сказал Койон. — Значит, лекарство подействрвало. На вот мазь — ещё намажь. Кто тебе их наставил? Его взгляд вдруг стал серьёзным и таким, что Мин тяжело было это взгляд выдержать. — Упала, — выдавила она из себя. — Упала, значит, — хмыкнул Койон. — Эх Мин-Чи, тридцать лет, а врать так и не научилась! Мин отвела глаза. Рассказывать о своей жизни она ему точно не собиралась. Ели они в тишине. Мин неловко молчала, а Койон казалось, её вообще не замечал и был полностью погружен в свои мысли. Темнота пришла мгновенно и принесла зябкую прохладу, на опушке задул свежий ветер. Мин обняла себя руками, вертелась с боку на бок в попытке согреться, но все было зря. Она корила себя последними словами за то, что не взяла с плота что-то потеплее, о чем она только думала тогда? Хотя те золоченные покрывала, согревшую ее в прошлую ночь, тащить с собой было бы невозможно — в этом Койон был прав. — Мин-чи, — раздался из темноты его голос. — Иди сюда, прекрати уже ерзать. Мин подошла. — Ложись рядом, — сказал Койон зевая. — Простудишься. Ещё на закорках тащить тебя в эту треклятую башню мне не хватало. И, не мудруствуя лукаво, потянул её рядом с собой на траву и крепко обнял. Тепло от него шло, как от печки. — У тебя, что, жар? Койон зевнул еше раз, устраивая на ней свою руку поудобнее. — Какой жар, я всегда такой. Я же тебе говорил про мутации… Успокойся. В Брокилоне все так спят, и ничего не случается. Лежать с ним в обнимку было тепло и приятно. Мин почувствовала, как сердце подкатило к горлу и сейчас стремительно упадёт куда-то в живот. Свою броню он аккуратно разложил рядом и остался в одной рубашке. Ночная прохлaда была ему явно нипочём, и сквозь тонкую ткань Мин хорошо чувствовала, как он дышит, как мерно ходит ходуном грудная клетка. Ягодицами она прижималась к его животу и против воли ощущала, какие мышцы пресса у ведьмака твердые. Твердые донельзя. Койон ткнулся носом куда-то ей в шею и ещё раз зевнул. Мин сглотнула. С деревенским, например, парнем такой кульбит мог бы означать только одно. — Согрелась? — спросил сонным голосом Койон. — Давай дрыхнуть, поздно уже. А завтра силки на кроликов поставим. И через две минуты уже храпел.
