Глава седьмая, в которой скачет розовый единорог
27 сентября 2024 г., 00:52
— Ты понимаешь, что иначе не получится? — голос у Койона был напряженный. — Я вернусь за тобой. Скоро вернусь.
Больше он не улыбался. Из коридора башни, где они стояли, веяло каким-то странным сквозняком и влажной свежестью.
— Для меня могут пройти годы, а для тебя пройдет всего лишь несколько дней. Ну, ты знаешь.
Мин нервно поправила воротник на платье. Койон был прав, этот верховный эльф был прав, и только одна Мин со своей идиотской ни к месту вспыхнувшей любовью — не права.
Ужасно было осознавать, что больше, чем не вернуться в свой собственный мир, она боится не увидеть этого проклятого дурня опять. Даже мысли о Ярсе отступили на задний план. Ну вот как так можно?
— Да ты соскучиться не успеешь!
Мин подняла на него глаза.
— Успею.
Койон ухмыльнулся и незатейливым движением привлёк Мин к себе, дружески приобнял за плечи.
— А я-то как успею! Выше нос, Мин-чи.
Это ничего не значило.
Мин казалось, что ведьмак вёл себя с ней как старший брат, как настоящий заботливый хороший старший брат, а не тот, который у Мин был. Как он тогда рассказывал про какого-то Геральта, сделавшего задачей своей жизни заботу о девочке, о ребенке-неожиданности. Да еще эти рыцарские заморочки.
Так что её любовь была безнадежной.
У Мин на глаза навернулись слезы. Она уткнулась ему носом в ворот рубашки, рискуя поцарапаться о медальон, шмыгая носом и думая одновременно миллион мыслей, возвышенных и не очень. Возвышенных про то, что хоть одностороннюю великую любовь пережить — уже счастье, а не очень — про то, что у мельника Дина, с которым она обжималась на сеновале полгода назад по сравнению с Койоном были, оказывается, самые настоящие сиськи.
— Получается, я увижу Ярса. Если увижу… уже взрослым, совсем уже взрослым, если не старым…
Койон прижал её к себе чуть крепче.
— Получается, что да. Мне жаль.
Мин зажмурилась.
А потом сама себя спрашивала, какой черт дернул. Но черт определенно дернул. Она привстала на цыпочки и невесомо, почти неосязаемо поцеловала Койона в уголок рта, задыхаясь от быстротечности и трагичности момента.
Ах, будет о чем грустить долгими вечерами!
Ведьмак резко наклонился, сгреб её в охапку и практически впечатал в стену, жадно впившись ей в губы.
Мин ничего не оставалось как поддаться, податься назад, охватить его руками за шею. Он целовал бешено, остервенело, крепко — и несмотря на то, что это было именно то, о чем Мин грезила с открытыми глазами всю последнюю неделю, ей стало немного страшно.
Но это был сладкий, торжествующий страх.
Койон оторвался от её губ и принялся бешено выцеловывать шею. Его руки, потеряв всякую деликатность, рвали шнурки одолженного у Бо платья. Мин вспыхнула мгновенно, как спичка, и ничего в жизни так не хотела, только чтобы он ни в коем случае не останавливался, чтобы продолжал, и что бы весь мир там, вдали за этим коридором просто сгинул — а осталось только это хриплое дыхание, напряжение и жёсткая, первобытная жажда.
— Уже пора… — голос Аваллак’ха был вежливо сух. Лицо бестрастно расслабленно.
Он, Гвидеон и ещё несколько эльфов стояли в проходе — они с Койоном их не услышали. Аваллак’х скользнул равнодушным взглядом по спущенному с плеч Мин платью, по ее алеющим наверняка щекам и стоящим дыбом волосам.
Койон, оторвавшись от Мин и тяжело дыша, ошалело повернулся к ним.
Аваллак’х жестом пригласил следовать за собой.
— Хорошо, — подытожил Гвидеон. — Теперь точно. Ведьмак вернётся.
***
Холодные струи воды били Койона по плечам, по голове, но тот не замечал. Наконец шагов через десять проход под водопадом закончился, и ведьмак вышел в пологую пещеру, казавшуюся странно уютной: мох блестел на камнях яркой зеленью, с потолка не сочилось и воздух оказался сухим, приятным. Койон вздохнул. Присел на камень и попытался собраться с мыслями. Верещащий элементаль, эльфы и выглядывающая из-за их спины растерянная и растрепанная Мин-чи остались по ту сторону водного потока. Нет. О Мин-чи было думать сейчас никак нельзя. Иначе он с места не сдвинется. Койон помотал головой и медленно пошёл в глубь пещеры. Пещера плавно, очень плавно переходила в другую пещеру — с высокими изящными сводами и шуршащей рядом подземной рекой. Это оказался целый лабиринт пещер, который непонятно где начинался и где заканчивался. Аваллак’х говорил, что надо было сосредоточиться на том, куда ты хочешь попасть, и дорога сама выведет. Он должен был найти Цири. Река блестела под его ногами, вода переливалась и фосфорецировала, походила на блестящее молоко. Подземная река притекала ниоткуда и утекала в никуда, извиваясь и петляя прихотливо и нежно, как локоны готовящейся к балу девицы. Койон присел на корточки, любуясь. Раздался негромкий плеск, волны реки расступились и перед Койоном возникла сначала величественная голова, украшенная внушительным рогом, а потом и весь он — такой же светящийся, как молочная река, единорог, внушительный и прекрасный, словно мечта о солнце в подземелье. Койон почувствовал, как его сознания что-то коснулось. Глубокие черные глаза смотрели на него, вопрошая. — Ты не эльф. — сказал спокойный голос прямо в голове. — Можешь проходить. Единорог вышел на берег, и Койон с удивлением увидел, что тот несколько толстоват, ноги коротки, а шерсть у него не белая, а отливает странным багрянцем. Хор мыслей и образов плеснулся ведьмаку под черепную коробку. Что-то про выскочек Aen Elle и про то, что нечего пялиться на чужой мех. — Иди, куда шёл, — фыркнул единорог и, с достоинством покачивая пышным хвостом, удалился. — Как же я найду путь? — удивился Койон. — Глаза разуй! — единирог явно обиделся. — Обернись, и увидишь! Койон обернулся, и к его удивлению прямо в скале обнаружились две самые настоящие двери. Одна дверь была чёрной и отливала глянцем, а вторая имела тот самый нежный, неописуемо голубой цвет, который был у платья Мин-чи, когда он увидел её в первый раз. — Подумай, куда ты хочешь, и выбирай, — подсказал единирог. — Давай уже, топай-топай. Развелось туристов тут. Койон мысленно поблагодарил и, на мгновение замешкавшись, открыл голубую дверь. А потом он шёл и шёл бесчётными дверьми, пещерами и коридорами, скальными выступами и перешейками. Время сначала бежало, потом ползло, а потом прекратило существовать, и Койону казалось, что не осталось в этой жизни ничего, кроме бесконечности этих скальных ходов. И что все другое — это просто сон, химера, наваждение… Это не он был, это не его забрали из родного дома ещё мальцом, и не ему пришлось пережить боль и ужас мутаций… Это не он убивал чудовищ и пьянствовал в кабаке с кем-то … Это не он нанялся на корабль, отплывающий на какой-то остров… Не он целовал в пыльном коридоре черноволосую девушку по имени Мин-чи. А он был только здесь, был всегда здесь. В этих скалах. Несколько раз путь приводил его обратно к сверкающей подземной реке, на берегу которой стоял почему-то странноватого цвета единорог, от которого исходило мысленное злорадство. Но Койон ничему не удивлялся. Он шёл и шёл, шёл и шёл, больше не думая и не зная, зачем и куда он идёт. Когда совсем выдыхался из сил, он присаживался на камень, проголодавшись — ел что-то из своих запасов, когда испытывал жажду — пил воду из бурдюка. И механически переставлял ноги дальше, открывал ещё одну дверь. Так это и продолжалось бы вечность, две вечности, три вечности… Скрежущий резкий звук состряс своды пещеры, и Койон, открыв очередную дверь увидел её. Бестия, покрытая панцирными пластинами, похожая на выбрашегося на берег гигантского краба, скрежеща о камни, зажимала в углу что-то пищащее и розовое. Душа Койона пребывала в спячке, зато тело точно знало, что нужно делать. Серебряный меч сам лег в руку, и Койон молниеносно прыгнув, засадил клинок точно в уязвимое место Шарлемара — между шейной и головной пластиной, с первого же раза почти достав до спинного мозга. Бестия взвыла и попыталась защититься. Но Койон не один сезон провел в Туссенте, охотясь на таких вот. Это были лёгкие деньги — Шарлемары были куда страшнее на вид, чем на самом деле. Он перебросил меч в другую руку, легко ушёл от клешни, сделал обманный финт, а потом воткнул меч в сочленения грудных пластин — туда, где билось шарлемарское сердце. Бестия заскрежетала жалобно и тонко, и издохла. На этом все и кончилось. Койон стоял с обнаженным, испачканным липкой слизью мечом, и не знал, почему он здесь, и зачем. — Сейчас… — коснулось что-то затуманенного сознания. — Подожди, сейчас. Мне только до реки добраться — она исцелит. Что-то прошлепало мимо, раздались чавкающие звуки, а потом твёрдый предмет коснулся его лба. И неожиданно сознание прояснилось. Койон снова помнил, кто он, где и зачем. Перед ним стоял давешний единорог и своим витым рогом аккуратно касался Койона где-то над ухом. Единирог был жалкий, розовый и мокрый. — Ты меня спас. — На этот раз голос в мыслях был полон искренней благодарности. — Сам ты никогда не дойдёшь, куда хочешь. Вернее, нe куда хочешь, а куда должен. Единирог ещё помедлил, а потом опустился на одно колено. — Залезай.***
Единорога звали Криинмайхед (это означает «прекрасный закат», подчеркнул Криинмайхед) — и он был розовым как пряник. Впрочем, об этом, как уяснил Койон, лучше было громко не думать. И про розовые закаты, виденные в жизни, тоже лучше пока не вспоминать. Криинмайхед из-за своего цвета комплексовал, а когда он комплексовал, то превращался в настоящее хамло — Ламберту до такого далеко. Когда Койон немного привык к этому странному общению, то быстро научился контролировать, какие мысли к единорогу допускать можно, а какие нет. Это было как разговаривать в полный голос или шёпотом, сам с собой, чтобы никто не услышал. По совету Криинмайхеда Койон выпил целебной воды из речки, набрал с собой в бурдюк, и окончательно пришёл в себя. Однако вреднючий единорог успел увидеть в его голове достаточно. — Ты бы никуда не пришел, — вещал Криинмайхед, бодрой рысью трусясь по лабиринту пещер. — Потому что надо не просто знать, куда ты хочешь попасть, а действительно желать этого… Не говорили тебе, что ли? А твоё сердце, мой драгоценный друг, желает (исходя из того, что я успел совершенно случайно углядеть) завалить на плечо какую-то девушку, с которой ты не далее как сегодня разделил первый поцелуй… Хотя бы твоём случае правильнее было бы сказать «чуть не сожрал к чертям», утащить её в в дальний угол и там творить такие вещи, что глаза мои дальше в твою голову смотреть не могли. Койон сглотнул. Он и сам не понял, что там произошло у них с Мин-чи, а Криинмайхед так нагло лезет нему в голову. — Причем, я бы не сказал, что это просто похоть, — продолжал звенеть в его голове единорог. Криинмайхед был явно любителем поболтать. Наверное, даже большим любителем, чем сам Койон. — Не сказал бы… Какая-то глубокая симпатия, ментальная связь, то что вы, люди, возвышенно называете любовью, или как там её. Не суть. В любом случае, ты хотел прийти только к ней, к своей, назовём это так, возлюбленной (тут Криинмайхед восторженно прихрюкнул), и поэтому каждая дверь вела тебя тоже только к ней. Единорог всхрапнул и пошёл в галоп. Неровный пещерный пол и сталагмиты не волновали его совершенно, он ловко лавировал между ними не прекращая в голове Койона восторженного бубнежа. Ведьмак вцепился в бордовую гриву. — А так как разум и чувство долга (кстати удивительно, что оно у тебя есть, это вообще людям не свойственно) говорили тебе другое, ты, мой друг, был обречён вечно блуждать по коридорам лабиринта. Если бы не я. Единорог солидно помолчал, давай Койону оценить свой героизм. — С другой стороны, ты меня тоже спас. Двери раскрывались перед ними сами собой, причём складывалось впечатление, что выбирал Криинмайхед именно те двери, которые Койон оставлял закрытыми, и наоборот. За последней дверью, невзрачной и почти от скалы неотличимой, Койона ждало голубое небо и знакомый горный ландшафт. Криинмайхед выскочил на траву и остановился. Они стояли на возвышении, откуда хорошо был виден Верхний Волох. Сзади слышался приглушенный вой водопада, а от домов тянуло дымком. Чертова деревня стояла, как и прежде. Койон спешился. — Спасибо, — с чувством подумал он. — Спасибо, выручил. Криинмайхед повел розовым ухом и видно было, что ему приятно. — Если что, зови, — милостливо сказал он на прощание. — Хорошо поболтали. Пространства и времена для меня не преграда, и всего-то надо чётко произнести моё имя, и я появлюсь. И, крутанув хвостом, скрылся.***
Староста Брест с домочадцами уже готовились ко сну, когда калитка грозно треснула и жалобно повисла на последней петле, выбитая с одного удара. Во двор спокойной походкой зашёл человек в легкой походной броне и с двумя мечами за спиной. Старший сын и зять Бреста бросились ему наперерез, и человек легко, играючи откинул их со своего пути — как соринку с одежды стряхнул. Человек подошёл к Бресту, взял его за грудки и прижал к стене сарая. Нечеловеческие, желто-зеленые глаза с вертикальным зрачком впились в Бреста, и тот обмер от страха, узнавая и чувствуя, как в штанах становится тепло и мокро. Смерть, которую он шкодливо наблюдал из-за угла и потом смаковал в своих фантазиях, обиделась на такое отношение. И теперь просто пришла за ним. На шее у смерти висел медальон с головою грифона, и Брест не мог оторвать от грифона взгляд. — Где ее брат? — спросил человек — спокойным голосом. Ещё один брестов сын бросился было к ним, и человек, даже не оборачиваясь, сделал в его направлении сложный жест рукой. Парень обмяк и осел в пыль. — Так умер он… Уж три года как похоронили… — заверещал Брест, у которого от ужаса зуб на зуб не попадал. Стальные пальцы сомкнулись у него на горле. — Ах ты скотина! — произнес человек с выражением. Брест беспомощно задрожал брюхом и задрыгал ногами. — Старший-то умер, а младший остался. В Столице уж давно живёт. У знаменитого врача помощничком. Слова першили и застревали у Бреста в глотке. Пальцы разжались, и Брест свалился вниз, лицом в куриный помет и куриные же, приготовленные на завтрак, отруби. — В столице, значит… — повторил человек, глядя на Бреста с нескрываемым семипудовым отвращением, как на слизняка без панциря. Брест копошился в пыли, думая, сколько раз он будет видеть эту сцену в ночных кошмарах. Человек сплюнул на землю, обвел всех взглядом, а потом развернулся на каблуках и ушёл.
