Глава девятая, в которой путь лежит вверх по Яруге
11 октября 2024 г., 06:54
Примечания:
Буду благодарна за отзывы.
Полоса серых, с отсветом угасающего солнца, ленивых волн становилась все шире и шире, и все больше и больше волн отделяло теперь Койона от острова. Корабль отходил от порта, и раскрашенные в нежные цвета башенки Столицы постепенно растворяясь в подкрадывающейся темноте.
Колючая тоска забралась Койону под ребра и ворочалась там, как спящий в слишком тесной норе зверь.
Регис был прав. Во всем прав. Составленный вампиром план — отличный.
Стоит набраться терпения. Стиснуть зубы. Иначе нельзя. Иначе иголку в стоге сена не найти.
Койон не узнавал себя — обычно он сохранял присутствие духа в куда более отягчающих душу и разум обстоятельствах.
В конце концов, дабы совсем уж не раскиснуть, он с надеждой на забвение раздобыл у проходящего мимо матроса бутылочку и забрался в свою крохотную каюту. Мутную бутыль он не опустошил и наполовину — самогон оказался неописуемой дрянью.
Во сне ему приснился розовый единорог, который ехидно прищурился и с выражением сказал:
— Я надеюсь, выпивоха, ты хоть не забыл, как меня зовут. Авось пригодится.
Койон вскочил со своей койки так резко, что потерял равновесие. Бутылка со стуком покатилась в угол каюты.
На этот звук сразу же откликнулась головная боль, и стало тошно от воспоминания, что в последний раз, когда у него так болела голова, рядом сидела Мин-чи и поправляла ему на лбу холодную тряпку. А сейчас Мин-чи рядом нет, настой похмельному ведьмаку никто не принесёт, и лучше точно уже не станет.
Сам дурак — без причины взял и надрался.
На палубе Койона встретил морской бриз и двое краснолюдов, жизнерадостно поглощающие всю ту же матросскую бормотуху. Сидели они тут явно не первый час, и явно не последний — беседа была в самом разгаре. Видимо, рассказы про то, что краснолюдские желудки даже крепче, чем ведьмачьи, оказались правдой.
— Ой, ведьмак, — панибратски махнул ему рукой один из них. — Присоединяйся!
Койон покачал головой.
— Спасибо! Вчера уже попробовал. Больше нет.
Краснолюд сморщил свой красный, огромный, похожий на кусок пористого сыра нос.
— Кто ж один клюкает? Да без кальмарчиков? Какими судьбами на Острове?
Койон вежливо наклонил голову, в надежде что от него отстанут. Подошёл к поручням и склонился вниз.
— Заказ.
Краснолюд, утратив к нему интерес, лениво взглянул на соседа и принялся набивать длинную красного дерева изысканную трубку не менее, судя по запаху, изысканным табаком.
— Во, на Острове уже ведьмаков заказывать начали! Все, как у нормальных краснолюдов. Да и торговля процветает.
Другой краснолюд закатил свои водянисто-зеленые выпуклые глаза и согласно кивнул.
— Ещё б ей не процветать. Куда выгоднее сюда неделю, чем в Ковир четыре месяца тащиться. Я вот только в понятие моё не могу взять, какого, прости Мелителе, хрена у них там так тепло, как у кита в подбрюшье? Скеллиге вон рядом, и что? И речка эта эта их странная… Она ж солёная должна быть… Солёная, мать твою едрить! Откуда она вытекает и куда она течёт? Там же вода морская! И как вообще случилось, что мы про них ни слуху не духу столько не лет не ведали, а тут вдруг неожиданно — нате! Открыли так открыли! Неожиданно, понимаешь? А я вот что тебе, Персиваль, скажу! Все это политики их херовы — не дают торговому люду нормально жить!
Персиваль хмыкнул, повел пористым носом, отхлебнул бормотухи и выразил полное согласие с теорией всемирного континентального заговора.
— И все же, — позволил себе заметить он. — Народ там другой, эх другой… Ни тебе остроухих (спасибо матушке Мелитэле!), ни краснолюдов (а вот это вот плохо). Другие они островитяне, другие… И выглядят по-другому, и пахнут… Знаешь, чего мне Бьёрд рассказывал? Сколько он по тамошним девкам ни шлялся, ни одна не понесла! И ни от Бьёрда, ни вообще от кого… Не родятся у них с людьми с Континента общие дети! Ты как знаешь, Кьях, а мне это странным кажется… У людей везде и со всеми дети родятся.
Кьях набрал через ноздри воздуха и разразился тирадой про то, какой Бьёрд обманщик и плут, а ещё, как оказалось, и ходок! И какого, спрашивается, рожна достойный торговец и краснолюд Персиваль доверяет его, Бьёрда, слову, и ещё и пересказывает всякую дешёвую пургу про его, Бьёрда, похождения.
Персиваль веселился вовсю и, распространяя ядреный запах самогона, начал перечислять какие-то с Бьёрдом сделки, при которых Кьях остался не в такой прибыли, на какую рассчитывал.
Койон слушал эти перебранки, смотрел на воду и его тошнило. До самого Велена он больше не взял в рот ни капли.
***
Когда корабль пришвартовался в Горс Велене, Койон уже ни о чем другом мечтать не мог, кроме как только сойти с этой посудины на берег. Пять дней сидения в каюте или на палубе в компании краснолюдов-торговцев вызверили его окончательно. Хотя, если говорить начистоту и не врать самому себе, то бесили его не качка и не придурочные торговцы. Койон всегда ненавидел ждать, и поэтому прописанная на годы вперёд определённость раздражала до дрожи. Теперь на него рассчитывают Цири, Регис и еще не пойми сколько народу, взятые на вооружение Предназначением, что б его через три колена. Добровольно черта с два он подписался бы на такое дерьмо. Горс Велен был как всегда оживлен, многолюден и по-чародейски, по-фальшивому красив. Койон вскинул сумку на плечо, по-хозяйски ступил на пирс, вздохнул, оглядел косо и криво прибитые на худосочном щербатом заборе темерские лилии, косо и криво символизирующие худосочный патриотизм, и пошел по знакомому адресу. Путь лежал через базарную площадь и рыбный рынок, и ведьмак уверенно петлял знакомыми переулками. Обычно в толпе он ощущал себя как рыба в воде. А сейчас на закорках у него сидело нечеловеческое одиночество. Трактир «Шафран и перец» был переполнен, но Койона, протолкавшегося к стойке, хозяйка заметила сразу. — Какими судьбами? — сладко улыбнулась она. — Давненько тебя видно не было! Тебе комнату? Все как обычно? Задержишься на пару дней? Она кивнула проходящей мимо служанке и та, видно, владеющая какой-то особой трактирщицкой магией, в мгновение ока поставила перед Койоном то, в чем он в данный момент больше всего нуждался — свиную рульку с кислой капустой и кружку тёмного пенистого пива. Хозяйка таверны носила имя Хельга и была чудо как хороша собой. Вьющиеся светлые волосы обрамляли милое, как наливное яблочко, личико, на котором ангельским светом светились серые глаза. В делах она была жёстче любого краснолюда, и таверной, унаследованной от мужа-моряка, управляла железной рукой. Новый муж, раззевающий на неё рот, был ей нужен как прошлогодний снег. Пара любимых постояльцев с успехом заменяли его в том единственном деле, в котором он был такой мастак, за что Хельга его в свое время и полюбила. В прошлый раз, когда Койон останавливался в Горс Велене, он не вылезал из Хельгиной постели три дня. Он кисло улыбнулся в ответ и отхлебнул из кружки. — Рад тебя видеть. Мне на этот раз вверх по Яруге в Каэдвен. Как найду на чем, так сразу отчалю. Поможешь? Хельга кивнула. А вечером, заявившись к нему в комнату, изрядно удивилась. — Что бы ты, да был не в настроении… — недоверчиво покачала она головой. Впрочем, из-за таких пустяков злиться она явно не собиралась. Вот это Койон в ней и ценил — полное отсутствие претензий и самую настоящую сердечность. — Случилось что? — она погладила его по щеке. — Не пойми неправильно, дело это не моё, просто очень уж в глаза бросается. Обычно у тебя от шуток рот не закрывался, а тут ходишь как в воду опущенный. Койон вежливо подлил ей вина. — Нарвался на зубодробительный заказ. Нашёл себе неприятностей лет на пять вперёд. И не отказаться… — совершенно честно ответил он. — Ааааа… — потянула Хельга, отхлебнув из бокала. — Ну что ж. Вы, ведьмаки, живёте долго. Это наш бабий век короток. Кстати, я нашла тебе транспорт, как ты просил. Отплываешь завтра в полдень на барже. Хозяина зовут Бьёрд. Скажи, что от меня, но если будет про меня расспрашивать, прошу тебя, ничего не уточняй. Меня с ним связывает…весьма специфическое знакомство. Койон сглотнул, сопоставив то, что он успел услышать о некоем Бьёрде от краснолюдов и знакомую ему хельгину манеру брать проблемы за рога и решать их с наскока. Ну что ж, во-первых, это не его дело, а во-вторых, с такой мамой, как Хельга, и папаша не очень-то нужен. Он сердечно ее поблагодарил, а потом подумав, что она действительно ему так помогает и простой благодарности, наверное, мало, наклонился и с почтением поцеловал ей руку. Хельга зарделась — подобное рыцарство любой даме приятно. На том и простились.***
Почему деловитая Хельга выбрала этого Бьёрда, стало Койону понятно с первых минут знакомства. Бьёрд был совершенен как внутренне, так и внешне: вежлив, обходителен, чисто выбрит и со всех сторон приятен. Со смуглого, типично темерского лица глядели яркие, как маслины, глаза, а белозубаяя улыбка светила, словно фонарь. Бьёрд просто излучал приятность. Есть такие люди — вроде первый раз видишь, а уже против воли желаешь произвести хорошее впечатление. Бьёрдово очарование пробивалось даже сквозь койоновы депрессивные думы, заставив того воскресить из закромов памяти, что там предписывал кодекс Грифонов по поводу хороших манер. Они приятнейшим образом раскланялись, и Бьёрд просто и без показухи сказал что искренне рад, что берет на борт ведьмака, а то мало ли что. Койон ответил, что на «мало ли что» он как раз и специализируется и попытался улыбнуться. Видимо, получилось неплохо, потому что приятный Бьёрд зашелся не менее приятным смехом и вызвался показать Койону его каюту. Палуба у баржи была свежая и надраенная, такой же чистотой дышал и крохотный, состоящий из кровати и висящего над ней зеркала закуток, называемый каютой. Бьёрд расхохотался и отпустил плоскую шуточку, что кровать сгодится и для двоих, если вдруг Койон с кем-то из пассажиров хорошо сумеет подружиться. Из уст Бьёрда даже откровенная пошлость звучала изысканной приятностью. Койон вежливо, хоть и натянуто засмеялся, про себя подумав, что из остальных пассажиров он видел только пару краснолюдских матрон, да какую-то темерскую солдатку, размах плечей которой превышал его собственный. Негусто как-то для разврата. Да тут разве что Мин-чи и поместилась бы. Мин-чи умудрялась залезать на него, спасаясь от холода, почти полностью, и так спать, не шевелясь, всю ночь. Его опять укусила тоска, и нарочитая приятность Бёьрда вдруг стала раздражать. Шестое чувство, мудрое, выпестованное годами и годами на Пути, шептало, что что-то тут не так. Койон дождался, пока приятнейший Бьёрд, расточая приятнейшие улыбки, уйдет вниз по коридору и увидел то, чего увидеть опасался. По соседству с рядом дешёвых кают обнаружилась неприметная, облицованная под обшивку дверь, про которую если не знать — и не разглядишь. Приятнейший Бьёрд был, разумеется, контрабандистом. Но это не Койона дело. Не Койона. У него от своих проблем голова кругом. И только он собрался уйти и сделать вид, что ничего не видел и не слышал, как из-за неприметной двери послышался тихий, но вполне явственный стон. Койон набрал в легкие побольше воздуха и выпустил его разом. Холера! Какого черта! А потом, сам себе не веря, что опять нарывается, дурак и идиот, на неприятности, тихо-тихо открыл дверь, чтобы та не скрипнула, и тихонько прокрался по витой лестнице вниз. Внизу было не краденое тусентское, и не какой-нибудь другой безобидный контрафакт. В ряд у грязной стены стояли клетки. Многие из них были пусты, а в других жались к другу жалкие грязные узники в лохмотьях. В воздухе висел душный смрад застоявшейся мочи, крови и настоящего безысходного горя. Койон сглотнул. Приятнейший Бьёрд торговал живым товаром. Хуже не придумаешь. Рядом зазвенело, и Койон услышал удже знакомый стон. Он повернул голову. Пленник, худющий эльф, лежал на полу клетки и, по всей видимости, пребывал в бреду. Эльф был не просто избит. Он был измочален. Разорваная в клочья рубашка открывала плечо и грудь, на которой с трудом, но все-таки можно было разглядеть виноградную лозу. Всё с ним ясно. Развернуться и уйти. Это не его, Койона, дело. Своих проблем хватает. Несколько месяцев, а может и целую жизнь назад и Койон так же лежал в луже крови. И те, кто его оттуда вытащил, были эльфами. Эльфы. Не только Мин-чи. Койон забористо и с фантазией выругался, не обращая внимания на взгляды вокруг, отстегнул от пояса бурдюк, который с некоторых пор всегда носил с собой. Одна капля воды из реки — и эльф выздоровеет. А потом уж не его, Койона, забота. Койон протянул обе руки через крупные прутья решетки и, придерживая пленнику голову, влил, сколько смог, этой воды ему в рот. Глаза у эльфа вдруг открылись, взгляд стал почти осмысленным, он хватанул ртом воздух и попытался подняться на локтях. И тут Койона резко дернули за плечо.***
Они долго шли коридорами, коридорами, коридорами. Серый с белым прожилками мрамор, на котором хоть пыль и не видно, но скрадывается и солнце. Стеллажи книг, пергаментов, свитков тянулись и тянулись. В этом странном городе, на этом странном острове к книгам определенно относились лучше, чем к людям. Ни в Вызиме, ни в Новиграде, ни уж тем более в Цинтре Цирилле такого видеть не доводилось. Целое огромное здание в центре города было отведено под книги. Базарчик у них так себе, площади и дороги — ничего особенного, и, несмотря на общий ухоженный вид, невозможно даже сказать, что нашлось бы в этом городе замечательного. Городская ратуша — и то вполне обычное здание, разве что выкрашенное в странный пастельно-розовый цвет. А тут — нате. Самый большой дворец — и для книг. Цири вздохнула. Она верила Регису, уж кому-кому, а ему точно. — Я не задам тебе ни одного вопроса, — сказал он. — Но хотел бы кое-что тебе показать, прежде чем ты покинешь нас и прежде, чем отправишься за водопад. В худшем случае это будет повторением выученного урока. А потом она проспала двадцать семь часов. Пространства и Времена выпили из нее все соки. Хорошо, что не навсегда. С утра молчаливый юноша — ученик Региса — принёс ей обильный прекрасный завтрак, её одежду, выстиранную и выглаженную, и записку от Региса. Юноша вежливо и сдержанно поклонился, и собрался было тактично уйти, но Цири его остановила. — Подожди, — она приблизилась к нему и, прищурившись, придирчиво оглядела. Кожа цвета слоновой кости, миндалевидный разрез глаз, широкие скулы и тонкий, почти не выдающийся на лице нос. Роскошные, цвета воронова крыла волосы собраны на затылке. Типичный островитянин. — Ты ведь брат Мин? Юноша кивнул. — Вы тоже знаете мою сестру? Цири покачала головой. — Нет. Никаких вопросов. В этот раз она отправится за Мин. Поэтому хорошо бы смочь ее узнать. Цири аппетитом впилась в нежную, чуть прожаренную ароматную лимонную булочку. Булочка была снаружи хрустящая, а внутри мягкая, как мечта о мирной жизни. Этот город с его обитателями стоит спасти хотя бы ради вот этих их булочек. Ей казалось, что и сейчас, среди серого мрамора, она чувствует аромат лимонной цедры. Регис ждал её через час в этой самой ненормально большой библиотеке. Региса здесь знали — почтительно кивали, когда он проходил мимо. Они спустились на шесть этажей вниз, и чем дальше они шли, тем меньше людей им попадалось. А в самом последнем зале, украшенном настенными замысловатыми рисунками, они остались вообще одни. Цири вгляделась в настенную роспись. В простом наивном рисунке все равно нельзя было не узнать реку и преувеличенный водопад. Фигурки людей выходили из реки, поднимали кверху еле видные палочки-ручки. В то время как одни фигурки схематично радовались, другие схематично лежали без движения. А надо всем этим реяли огромные, выделенные яркой белой краской птицы. Витиеватую надпись рядом Цири разобрать не смогла. — Они сами не знают, что это, — тихо сказал Регис. — Просто оставили здесь все как есть и решили не трогать. Цири обернулась. Регис стоял рядом, и редкий сумеречный свет выхватил его худощавую фигуру и горбоносый профиль. — Не говори ничего, — голос вампира был тих и грустен. В этом голосе сквозила вечность. — Но мы оба знаем, что эти белые птицы — вовсе не птицы. Цири знала. А ведь для него три года, как три дня, вдруг подумала она. Как же ему должно быть каждый раз больно, ведь он такой человечный… Вот, например, сейчас. Сколько лет ему осталось прожить в Столице, прежде чем придётся уехать? Со скольким людьми, ставшими ему дорогими, предстоит проститься? Ярс, его ученик. Эта самая Мин, за которую он заступился… Он же никогда их больше не увидит… А скольких он ещё больше не увидит… Она подошла к стене и погладила птицу рукой. Светящаяся ярко-белая, явно магическая краска следов на пальцах не оставляла. — Ты прав, — неожиданно сказала она. — Это не птицы. Когда-то островитяне были способны на такое — создавать свои духовные проекции. Сражаться в мире духов. Так же, как и Дикая Охота. Вампир поднял на неё глаза под седыми бровями. В первый раз за все время их знакомство Цири увидела пораженного Региса. — Они сбежали сюда, — сказала она. — По Великой Реке. Как я сбежала по реке из мира Ольх. И они сбежали. А из-за разницы времен мы подумали, что Остров был здесь всегда. И они теперь думают, что были здесь всегда. Если в сказки начинает верить слишком много народу, они становятся былью. Островитяне забыли, кто они такие. Решили, что они обычные люди с Острова. Вот почему у людей с Континента и островитян не может быть детей. Потому что мы слишком разные. Она сказала слишком многое, но не могла иначе. Эта тайна жгла ее изнутри, и переживать все в одиночку Цири просто больше была не в состоянии. Во всем этом мире она была единственной, кто знал истину. Неправду говорят, что истина делает свободной. Она дарует лишь мучение и выбор, который ты не хочешь делать. — Вот только для тех, кто на них охотится, время течёт куда медленее. Если оно для них вообще движется. И они-то ничего не забыли.***
Ему было очень-очень много лет, и он хорошо умел ждать. — Ты уверен? — переспросил он ещё раз Карантира. Золотое дитя, его драгоценный навигатор сдул со лба золотую упавшую на лоб прядку. Между бровей залегла складка. — Уверенным в таком быть нельзя. С другой стороны, риск не так велик. Он вздохнул. — Иммельриха я предупреждать не стал. Для чистоты эксперимента. Эредин хищно улыбнулся. Кивнул, и в зал ввели ту самую d'hoine. Имелльрих ее привел лично. Ещё бы — он ведь сам её поймал, отбил от двух единорогов — никому другому это было бы не под силу. Карантир Имельриху всю плешь проел про эти водопады, и что пойманные там d'hoine имеют великую ценность — это Эредин знал. Эредин скривился — d'hoine ничем не отличалась от его дворцовых слуг. Разве что высокие скулы делали её похожей на эльфку, и от того немного привлекательней. Обычная пыль под ногами. Хотя всеядный Иммельрих таких вот запросто тащил к себе в постель, а Карантир трясся над ними как над ценным материалом для экспериментов. Эредин же испытывал в отношении таких вот d'hoine одно лишь чувство — ему было жаль. Жаль потраченного времени. Но, к сожалению, он уже обещал. Он прошел по зале и, стараясь придать голосу хотя бы оттенок любезности, проскрежетал: — Как тебя зовут, дитя? D'hoine подняла на него глаза и проблеяла: — Бо. Бо из Волоха. Тупая, как овца. Что за Волох? Что за идиотское имя? У d'hoine задрожала нижняя губа и, кажется, к ней начала подступать истерика. Она отпрянула от Эредина и почти врезалась спиной в Иммельриха, а это было все равно, что пытаться сдвинуть камень. Эльфийский генерал схватил её каменной хваткой за плечо. Эредин быстро махнул рукой — их условленный с Карантиром знак. Висевшая на потолке роскошная люстра, позолоченная, многоярусная и монументальная, рухнула вниз. Рухнула сразу, в долю секунды — если бы Эредин не знал, что она рухнет, не успел бы отпрыгнуть. И когда пыль осела, Эредину показалось, что он увидел. Сумел увидеть. Имельрих рефлекторно подмял под себя d'hoine, защищая ценную добычу от удара, но люстра на них не упала. Остановленная магией Карантира, она качалась в воздухе в пяди от Иммельриха, похожая на заблудившуюся в море медузу, и позолоченные крючья почти вцепились в согнутую спину эльфийского генерала. Эредин с Карантиром переглянулись и Карантир кивнул. Человек бы такого не увидел, даже эльф бы такого не увидел, и даже сам Эредин как ни пытался — едва мог различить были ли щупальца света, метнувшиеся от тела девушки в момент смертельной опасности, реальностью или плодом его воображения. Но Карантир магическим зрением видел все. Карантир должен был знать. И на удовлетворенном лице навигатора Эредин прочитал — их дикая догадка верна… Они тогда не добили в этом поганом мире с этой поганой речкой этих чертовых странных d'hoine из-за этих чёртовых единорогов. Ну ничего, спустя столетия судьба даёт им ещё один шанс. Ему было очень-очень много лет и он хорошо умел ждать. И, кажется, дождался.
