Глава двенадцатая, в которой Мин обретает второе тело
25 ноября 2024 г., 09:45
Примечания:
Вот так вот - не в пятницу).
Во сне Мин опять видела Койона.
Он заезжал в покосившиеся ворота старой, но ещё крепкой крепости, и Мин удивилась, каким непривычно пасмурным было его лицо.
От вечной улыбки не осталось и следа, между бровями — глубокая хмурая складка.
Мин была так близко, что могла различить оспинки у него на правой скуле — там, где борода росла клочками, чуть неровно.
Ехал Койон почему-то верхом на единороге, да ещё на розовом единороге, и это заставило Мин осознать, что все-таки это сон. Ну, хоть во сне они свиделись.
И как это часто бывает, когда понимаешь, что сон — это всего лишь сон, немедленно просыпаешься.
Мин вжалась лицом в подушку. Начинать новый день отчаянно не хотелось.
Цири сказала (или Мин услышала то, что хотела услышать) что Койон без неё тосковал. Что рвался к ней за водопады, но чугунные обстоятельства помешали ему.
Грустный Койон — это было бы, наверное, как розовый единорог. Что-то из ряда вон. Сон — просто плод воображения. Представить такое в реальности не получалось никак.
Зато хорошо получалось представить Койона в весёлом доме, ржущего и хвастающегося направо и налево. В одной руке бокал, а другой щиплет за аппетитную ляжку какую-нибудь красотку.
Странным образом, картины возможной смерти и даже гибели всей Столицы особо не беспокоили. Придет момент решать, бежать ли из горящего дома — она и решит. А так она, Мин — человек маленький, с нее и спрос маленький… Вот такие вершители судеб, как Аваллак’х, пусть с этим и разбираются.
Зато беспокоило, как там Ярс. По брату Мин отчаянно скучала. А господин Регис? Что-то подсказывало Мин, что господин Регис не изменился ни на йоту со дня их последней встречи, и если думать о нем, если представить его, например, на одной из улиц Столицы, то водопад выведет куда надо.
Куда надо и к неминуемой смерти.
Мин предпочла бы весь день проваляться в постели, жалея себя. Однако у Гвидеона все были всегда при деле, а особенно люди, и особенно в последнее время.
Медленно и неохотно Мин встала, умылась, собрала волосы в узел и поплелась вниз.
И уже через минуту спешила, бренча подносом, наверх — Гвидеон без слов этот поднос ей всучил. Это было странно — обычно он сам относил Аваллак’ху его утренний чай. Нередко и задерживался там часа на два. Надо полагать, за разговорами о высоком.
Мин тащила по витой лестнице поднос, проклиная нелегкую судьбу свою, и, было дело — отвлеклась. Забыла постучать, как обычно, и просто протиснулась через тяжелую, мореного дуба дверь бочком-бочком, погруженная в собственные мысли.
Аваллак’х был не один. Мин аж ахнула. Тяжёлый поднос жалко звякнул, и она обмерла от бешеной неловкости.
Все таки суровый он, этот Аваллак’х — лучше лишний раз на глаза не попадаться. И еще терпеть не может, когда его беспокоят во время разговоров.
— Ты зря так веришь в них, Zirael. Зря, — признес Аваллак’х. — Они разочаруют тебя. Может, столетия назад они и были теми, кого ты там себе вообразила…
Ах, вот с кем он говорит!
Контраст между тем, что он говорил и как себя вел, был впечатляющим. Слова падали жёстко, выверенно, но сам тон голоса был мягкий, почти просящий. Аваллакк’х наклонился к женщине, стоящей напротив.
— И даже если ты права, Zirael, — продолжил он. — Я решил уйти. Помоги мне покинуть пределы Спирали, и я дам тебе то, что ты ищешь.
Он наклонился ещё ниже, и Мин увидела, как он обнял Цириллу за плечи.
— Я все видел, Zirael. Я все знаю, — сказал он. — Но все равно… Я выбираю покой. Позволь мне уйти, уйти во Внешние миры, за Спираль.
Поднос из рук Мин с ужасным грохотом рухнул на пол, горячий чай больно обжег ногу, промочив подол юбки, а чайник и вовсе прокатился вон, оставляя чайные следы на паркете. Зря она переживала о своём будущем — сейчас Аваллак’х обратит её в пыль.
Она вздохнула и сделала шаг вперёд.
— Простите меня… — голос у неё почти сорвался.
Однако Аваллак’х лишь пожал облегченно плечами и презрительно усмехнулся.
— Ах, это всего лишь ты.
Он щелкнул пальцами, и Мин ощутила тоже самое, что и тогда, в первую их встречу — её собственная воля отключилась. Ноги послушно вышли на середину комнаты, и Мин остановилась перед Цириллой. Та была прямо-таки пунцовой от смущения — так крепко закусила нижнюю губу, что, казалось, сейчас прокусит её до крови.
Но ничего не сделала, что бы Аваллак’ха остановить.
Мин стало неприятно: ей казалось, что они с Цириллой почти приятельницы.
— Сейчас я тебе покажу, Zirael, раз уж хочешь знать.
Руки Мин сами приспустили ворот блузы с плеч. Аваллак’х обошёл её сзади.
— Вот здесь, — указал он Цирилле, и Мин почувствовала, как он коснулся шейного позвонка сразу под тяжелым узлом волос.
— Руна очень простая, Zirael, потому что у тех, кто её наносил, не было пальцев. Но важно наносить ее кровью…
Мин почувствовала лёгкий укол, и перед глазами разом помутилось.
В одно мгновение она провалилась в темноту. Не заснула, нет. Просто потеряла способность видеть и ощущать свое тело. Панический, животный страх поднялся из глубин ее души и заполнил все существо. Мин попыталась закричать, но у нее больше не было рта.
Вдруг что-то вспыхнуло, потянуло, и Мин как сквозь вату услышала голос Аваллак’ха:
— Вот так, Zirael, руной можно привязать г’аал, что бы Мин в любой момент могла вернуться обратно в тело. В это свое тело, первое тело. А наша Мин сильна… Сильна… Никогда бы не подумал… Видишь, заклинание нужно плести вот так. Вот здесь. Видишь красные нити? Их немного, обычно куда больше. Вот их рушить нельзя, иначе личность распадется… И плетешь вот так… Одна руна, чтобы пробудить г’аал, вторая для — контроля.
Зрение потихоньку возвращалось.
Оттуда, где она находилась, Мин прекрасно видела Аваллак’ха и Цири, склонившуюся над распростертой на полу фигурой. Аваллак’х аккуратно поднял черноволосую женщину на руки и переложил на диван, придерживая голову.
Сама же Мин висела под потолком.
Её неуклюжее человеческое тело лежало там, внизу, и Мин искренне поразилась, как она могла раньше жить, будучи такой… такой… странной.
Сейчас она наконец-то состояла из лучей пылающего света и изящно скользила в воздухе, подобно глубоководной медузе или медленно парящей и плюющей на законы тяготения птице. Двенадцать сильных щупалец по обе стороны и сгусток света посередине — ничего лишнего, ничего ненужного, никаких там мешающих рук и неуклюжих ног.
Мин потянулась, выпрямляя все щупальца, сложила их, как два крыла и, превратившись в подобие большой птицы, с вялым интересом уставилась на остроухого идиота внизу. Он ничего не мог ей сделать. Раньше, может, и мог, но не теперь, когда она стала настоящей.
Одно её крыло скользнуло по каминной полке, и та, плавясь, поддалась. Стоит Мин захотеть, и можно небольшим усилием разрушить эту глупую каменную стену. Так и следует сделать.
— Достаточно! — Аваллак’х поднял руку, и Мин увидела, как сплетенные нити света — заклинание! — вылетают из его пальцев. — Приказываю, возвращайся!
Новое, совершенное тело Мин затрепетало от невозможности этого требования. Да никогда и ни за что!
Сейчас она оторвет глупому эльфу голову и улетит, наконец-то, в рассветное небо.
Нити, идущие от ладони Аваллак’ха, ярко вспыхнули, и её снова потянуло в темноту. Боль, ярость, гнев и отвратительное, противоестественное ощущение падения в бездну…
— Иначе она не вернулась бы, — Аваллак’х равнодушно вздохнул. — И так едва удержал. Это то, что ты хотела знать, Зираэль. Это — твои любимые островитяне.
Мин почувствовала чью-ту руку в себя на лбу. С трудом открыла глаза. Тело чувствовалось глупым, ненужным, чужим. Голова раскалывалась, а во рту была засуха, как в их степи в тот несчастный год.
Цири присела рядом с Мин на кровать.
— Хорошо, Аваллак’х — тихо сказала она. — Ты получишь, что хочешь.
***
На какие деньги проживал трактир «Пирожок с ванилью», стоящий не то, чтобы вдали от трактов или проселочных дорог, а вообще в такой глухомани, что дятел три раза заблудится, прежде чем долетит, догадаться было нетрудно. Трактир был местом встреч, а именно встреч таких, которые афишировать не следовало бы. Говорят, именно отсюда фисштеховый король Баян держал в железном кулаке все гешефты в Темерии, Редании и Каэдвене. Ну и, конечно, частыми гостями тут бывали чародеи со своими тёмными делишками. Сухопарый мужчина остановил коня и довольно присвистнул. На его длинном, породистом, но несколько неприятном лице читалось явное азартное предвкушение. О роде его занятий можно было догадаться по змеиным нечеловеческим глазам и двум мечам за спиной. Вся его жилистая, подвижная, напряженная фигура вытянулась на коне — он явно кого-то высматривал в окнах неприступного «Ванильного пирожка». Окна оставались неприлично тёмными — «Пирожок» крепко хранил свои тайны. Ведьмак хмыкнул, спешился и, секунду-другую помедлив, решительным шагом зашёл в трактир. Брови его тут же поползли вверх. Внутри царили роскошь и тишина. Это место ничем не напоминало шумные, пропитанные запахом кислой капусты заведения, где он привык бывать. Он прокашлялся почти смущенно, осознав, по-видимому, что вся его одежда, потертая, местами в пятнах, а также видавшие виды сапоги совершенно не соответствовали снобской бархатной обивке и общему флеру заведения. За стойкой поднял голову одетый в жилет с золотыми пуговицами низушек. Он протирал полотенцем ажурный пивной бокал и всем свои видом источал респектабельность и лоск, как и все здесь. Ведьмак даже несколько стушевался, но низушек вдруг нацепил на себя вежливую улыбку и конфиденциально прошелестел: — Мастер Ламберт, если я не ошибаюсь? Ведьмак ошарашенно кивнул. Продолжая многозначительно улыбаться, низушек протянул ему лощенными пальцами с блестящими ногтями изящный ключ. — Комната десять. Вас ждут. О вашей лошади почту за честь позаботиться. Ведьмак, ни слова не говоря, взял ключ и прошествовал по винтовой с вычурными перилами лестнице наверх в комнату номер десять. Стоило ему пройти по коридору, бочком открыть дверь и осторожно протиснуться в образовавшуюся щель, как его буквально застали врасплох. Белокурая, растрепанная, с горящими глазами женщина в пеньюаре кинулась ему на шею, да так быстро, что он еле ее поймал. — Ламберт, где ты был? Мы договаривались на позавчера! Я что тебе, солтыс кметский, чтобы ждать меня заставлять? Вместо того, чтобы начать оправдываться, как, наверное, от него и ожидалось, Ламберт нагло и раскатисто засмеялся, вздернул красотку на руки и потащил на кровать. — Потом объясню, Кейра — буркнул он, совершенно бесцеремонно сдирая с нее платье. Бесцеремонно сдирая с нее вообще все. Однако женщине, чье удивительно гармоничное лицо и безупречная, как искристый снег, кожа сомнений не оставляли — чародейка! — такое обращение, как ни странно, нравилось. Она азартно включилась в игру, и через пару минут уже скакала на абсолютно голом Ламберте верхом. Стены гостиницы видели ещё и не такое, и, несмотря на оставленную приоткрытой дверь, было ясно, что никто не зайдет. Наконец, Ламберт с глухим воплем кончил, выгнувшись почти дугой, и, удвлетворенно откинувшись на подушки, подмял Кейру под себя. — Холера! — сказал он почти нежно и отвесил ей шлепок по заднице. — Эх, хорошо же! Чародейка, удовлетворенно хмыкнув, устроилась у него под боком. Томно потянулась и, поправив кружевной лиф, каким-то образом удержавшийся на месте, спросила: — Почему ты опоздал? Заказ? Мы же договорились на три дня встретиться здесь до твоей зимовки. Теперь по твоей вине из трех дней вышел один! Ламберт приподнялся на подушке и, собрав волю в кулак, выдал нечто, в других обстоятельствах ему совершенно не свойственное: — Ну прости, Кейра. Он перекатился на другой бок и накрутил на указательный палец медовый локон чародейки. — Ты не представляешь, кого я сейчас встретил на перешейке через Поричи! Кое-кто ещё направляется на зимовку в Каэр Морхен. Вот и задержался. Лицо у Кейры стало скучно-вежливо-заинтересованным. С таким лицом она обычно слушала писклявых малышей, которых иногда приходилось терпеть при посещении каких-нибудь полезных или полезно вышедших замуж дам. — Ну и кого? — спросила она, зевнув. Ламберт откинул одеяло, деловито придвинул стоящую рядом тарелку с фруктами и закинул в рот пару виноградин. Вел он себя настолько по-хозяйски, что можно было подумать, что это он снял тут роскошный номер и капризную принцессу дождался, а не наоборот. В который раз Кейра спросила себя, почему она это все терпит. — Койона! — сказал он. — Почти три года не видел грифоновского охламона. Думал, он со своими зимует — и тут пожалуйста! Не то, чтобы Кейре вдруг резко стало не наплевать. — Ах, Койона. — она зевнула со сдержанным безразличием. — Так прекрасно! Он же весельчак. Не так скучно тебе будет на зимовке. Не приведи Мелителе с вами зимовать, конечно. — Был весельчак. Да весь вышел, — фыркнул Ламберт. — Он попал в какую-то суровую передрягу там, на Острове. — он нахмурился, подбирая слова. — Представляешь, на Острове! На том самом. И не только Койон. Цири тоже. Игриво-скучающий настрой Кейры испарился в одно мгновение. На дне глаз чародейки птицей забился гнев. — Не суйся на Остров, Ламберт. Сделай сам себе одолжение и не суйся. Включи голову раз в жизни! Ламберт в момент весь подобрался. — Да что ты говоришь… — ехидно выдавил он. — Переживаешь, что ради Цири я немного большим готов рискнуть, чем ради тебя, да? Мне приятно твоё беспокойство, дорогая. Вот только указывать мне не надо! Кейра вскочила с кровати. — Да ты рехнулся! Или тебе жить надоело? Остров — там же ни одна магия не работает! Капитул туда не суется! Один ты у нас герой! Ламберт хмыкнул, рывком потянул чародейку на себя и навис сверху. — Я тебе сейчас ещё раз покажу, какой я герой, — пообещал он. — Время терять не будем, я Койону к вечеру обещал быть.***
Крепость была точно такой же, как он её помнил. Ее разваленный, едва подлатанный вид подходил его настроению как нельзя лучше. Если раньше он всегда даже радовался предстоящей зимовке, холодным, но спокойным месяцам ничегонеделанья, то сейчас шёл туда, как узник на плаху. Переступить эти стены означало первый день бесконечного ожидания. Ламберт, которого ему посчастливилось встретить в деревеньке неподалёку, койонова состояния то ли не замечал, то ли делал вид, что не замечает. Как понял Койон, у него что-то выгорело с какой-то шикарной чародейкой (опустим за скобки, что там Ламберт обычно про чародеек говорил, подумал Койон) и теперь ламбертовскому переполненному феромонами мозгу все казалось красивым и гармоничным. Эскель, вышедший им навстречу из конюшни, увидел Койона, широко улыбнулся и заключил растерянного грифона в медвежьи объятия. — Три года тебя не было, — сказал он и почесал шрам. — Мы думали, ты будешь со своими. А вечером, когда все собрались у камина, Койну пришлось все рассказать. Как и тогда, у Региса, он опустил слишком личные подробности. По прошествии стольких недель, да ещё под воздействием Криинмайхеда, который постоянно в Койоновых мыслях розовым галопом скакал, Койон про все свои амурные экивоки думать попросту перестал. Мин не перестала ему нравиться, но, думая о ней, он совершенно не задерживался в мыслях на всём том, на чем абсолютно точно и со смаком задерживался раньше. Его душило чувство непередаваемой вины — он остро чувствовал, что бросил Мин-чи там совсем одну, в полузнакомом окружении. Ясно, что он не мог поступить иначе. Ясно, что Предназначение. Но всё же… Геральт, седой как лунь и серьёзный как смерть, слушал молча. Всё остальные — тоже. Невысказанность, висевшая в воздухе, была странной. Койон фыркнул — от этой вечности, смешанной с ожиданием, его просто тошнило. — Значит, будешь ждать. — подытожил Геральт. — Если что — поможем. Койон тряхнул головой. — Да какой смысл мне теперь здесь торчать? — озвучил он, то, о чем уже давно думал. — Вы всё знаете… Регис тоже знает. Отпустите меня. Я тогда завершу хотя бы текущий контракт. И вернусь. Он отчаянно обвел их взглядом. Эскель стоял в своей обычной позе — руки скрещены, тяжелый взгляд из-под бровей. Ламберт — тот смотрел на происходящее с каким-то аж весёлым интересом. Старик Весемир сочувственно кряхтел, а Геральт поджал губы. — Нет сил никаких сидеть на одном месте и ждать! Ламберт усмехнулся — скабрезно и обидно одновременно. — Наш грифон кукарекает из-за бабы! Что ты говорил, друг мой ситный, кого ты Регису доставить должен? Молодую и красивую (кровь с молоком) селянку, если я не ошибаюсь? Геральт поморщился. — Ламберт, замолчи! — тон Белого волка был резким. — А ты, Койон, соберись и не ной! А то дошутишься с Предназначением. Геральт тяжелым шагом подошёл к Койону и заглянул ему в глаза. — Если сказано сидеть в крепости, значит, мать твою Койон, ты и будешь тут сидеть. Если от этого зависит будущее Цири, я тебя, твою мать, за ногу привяжу.
