Глава тринадцатая, в которой нападают из-за угла
16 декабря 2024 г., 20:24
Все произошло абсолютно буднично и обыденно. Одним прекрасным утром, совершенно таким же, и как все остальные утра в Стране Водопадов, Аваллак’х собрал всех во внутреннем дворике. Люди и эльфы выстроились перед ним полукругом.
Аваллак’х был сдержан, даже отчасти торжественнен — то есть, такой же, как и всегда. Кривил губу и смотрел свысока.
— Мы всегда знали, что покинем Двурогую Башню. Страна Водопадов — всего лишь временное пристанище, наша остановка перед переходом в новый, лучший мир. Я не буду врать вам, что в том мире, куда мы придём, не будет боли и страданий. Но смею надеяться, что он окажется лучше, чем Тир-на-Лиа и лучше, чем… остальные миры, которые вам пришлось покинуть.
Он обвел всех нечитаемым, спокойным взглядом.
— В пророчестве Итлины говорилось, что уцелеют лишь те, кто пойдёт за Ласточкой. Пророчества можно толковать по разному. Те, кто мою надежду разделяют — уйдут со мной. Остальные — водопад прямо у вас за спиной.
Все, кроме Мин, согласно закивали, как будто только этого и ждали, и Гвиадан выразил общее мнение, что на то, чтобы собраться, им потребуется дня четыре.
Из всех, абсолютно всех людей, живших в Двурогой Башне, желание уйти с Цириллой изъявила только Мин.
Все остальные и слышать об этом не захотели.
Почти всех, кто жил в Двурогой Башне, когда-то принесли в жертву. Неудивительно, что людей после такого при упоминании об Острове, да вообще об оставленной в том мире жизни, корежило.
Из тех, кто попал сюда из-за того, что неудачно поудил рыбу или нырнул в холодную пучину с пьяных глаз, не осталось почти никого.
Аваллак’х, надо отдать должное, никого не держал. И вскоре таким же сырым утром они все собрались и простились с Двурогой Башней без сожаления.
Мин и сама ушла бы с Aen Elle (неплохие они все-таки), если бы не брат, не Регис, не Цирилла с ее историями. Ей Мин понемногу начала доверять.
И не если б не, мать его, Койон.
Даже побывав в своем втором теле, Мин не прекратила думать о нем ни на минуту. Вот только теперь это желание не было единственным, не дающим спать по ночам. То ли больше, то ли меньше Мин мечтала оказаться в своём втором теле — снова стать сияющей белой совершенной г’аал, а не простой недалекой деревенщиной, которой она, в сущности, и была.
— Прекрати! — Цирилла блеснула серыми глазами и закинула на плечо свой вещевой мешок. — Никакая ты не деревенщина! И даже не думай — руну я тебе рисовать не буду. Потом не вернёшься ещё — Койон с меня голову снимет.
Мин поджала губы и сбавила шаг.
Их небольшой отряд, пройдя сквозь тот самый страшный лес, в котором Мин с Койоном чуть не погибли, вышел в странном месте: привычная сочная зелень страны водопадов сменилась скалистым, почти унылым ландшафтом, который лишь изредка украшали странного вида корявые деревца с красноватой корой. Стало ощутимо жарче. Мин вздохнула.
— Он уж и забыл про меня, твой Койон!
Цирилла звонко, по-девчачьи рассмеялась, откинув голову назад.
— Вот Койон уж явно не мой!
Шедший рядом Аваллак’х, который всю дорогу неодобрительно оглядывал местность и тихонько совещался с Гвидеоном, скользнул по ним равнодушным взглядом.
— Г’аал может появиться и без руны, — безразлично сказал он, скривив губу. — Под воздействием сильных, слишком сильных эмоций. В этом случае любовь — дурной, но действенный инструмент.
Он вскинул брови, пошевелил рукой и почти брезгливо бросил через плечо:
— Не об этом нужно думать.
А потом указал на горный хребет на горизонте. Цирилла присмотрелась и кивнула. Лицо у нее стало сосредоточенное донельзя, она закусила нижнюю губу и прикрыла глаза, как будто прислушивалась к чему-то внутри себя. Мин тоже уставилась на горную гряду, но ничегошеньки не увидела.
Аваллак’х тяжело вздохнул, словно преодолевая сомнения, расправил плечи и, махнув рукой, направился в сторону гор. Вся его фигура непонятно для Мин дышала величественностью момента.
А потом Мин подняла глаза и увидела их.
Они вышли из-за гор, и рядом с их величавостью даже горы сразу будто усохли, показались какими-то маленькими. Ветер плясал в их гривах и звезды горели в глазах.
Мин ахнула и остановилась, пораженная. Так же, как и все люди и эльфы.
Всё вокруг единорогов стало казаться ненастоящим, реальность как будто раздалась, изогнулась, принимая их в свои объятия. Или это они меняли эту шаткую реальность, меняли с каждым своим шагом.
Облака над головами путников закачались в танце, а твердая скальная порода под ногами вдруг пошла трещинами, и из этих трещин полезли сочная трава и острые весёлые соцветия каких-то цветов.
Один из единорогов отделился ото всех и плавно направился к ним — величественный и статный, кипенно-белый просто невозможной, непередаваемой, сияющей как вершины гор белизной. Он величаво наклонил голову, грациозно повел рогом, дружелюбно взглянул на Цириллу и подошёл, цокая копытами, прямо к Мин, минуя напряженного и кусающего губы Аваллак’ха.
Мин стояла, открыв рот, и смотрела в восхищении. Ничего более прекрасного в жизни ей переживать не приходилось.
Тёплая игривая волна коснулась её сознания, и Мин с удивлением поняла, что мысли этого чудного создания звучат в ее голове.
Так же, как она в восхищении уставилась на него, единорог в восхищении уставился на неё.
— Ты настоящая, живая… проснувшаяся гаа’л… Не думал, что увижу такое, — радость из мыслей единорога расплескивалась вокруг, как перебродивший от паводка ручей, и от этой искрящейся радости цветы под ногами Мин расцвели вдруг ярко и сочно.
За все тридцать с лишним лет своей жизни, никто не радовался так при виде Мин. Ей стало спокойно и уютно, тепло сиропом разлилось на сердце.
— Спасибо Зираэль за то, что привела тебя к нам. Куда ты хочешь пойти? Мы поможем, если ты не захочешь покинуть пределы Спирали.
Неумело и поспешно Мин вызвала в голове образы того, что нет, нет она-то не хочет… Хотят они, вот они с Аваллак’хом во главе, а она, Мин, решила остаться здесь, в этих мирах, в их переплетениях, отправиться с Цириллой. Образы в её голове скакали и сбывались — возникала то родная деревня, то Койон в лесу, то падение в водопад, то Двурогая Башня, то господин Регис, стоящий рядом с братом…
Единорог ещё раз покачал головой а потом язвительно-пребрижительно прищурился в сторону Аваллак’ха. Мин вдруг показалось, что если бы не врождённые манеры, единорог Аваллак’ха просто-напрсто бы укусил.
— Этот? — спросил единорог мысленно, и эта мысль вдруг раздалась таким гулом, что Мин откуда-то поняла, что теперь единорога слышат абсолютно все. — Этот Aen Seidhe?
Мин, плохо понимая в чем дело, кивнула.
Ещё один единорог, чёрный как ночь и с такой длинной гривой, что та почти касалась его копыт, медленно приблизился к ним.
— Чем меньше Aen Seidhe у нас на Спирали, тем, я полагаю, лучше? Не так ли, Тархона? — мысли чёрного единорога лучились чуть ли не весельем.
Цири неожиданно отмерла. Сделала по направлению к ним решительный шаг и по-княжески вскинула подбородок.
— Пропустите их. Вы мне тогда обещали, помните? Услуга за услугу. И это то, о чем я вас прошу.
***
Утро сменялось днем, день — вечером, а вечер — ночью. Вслед за дождливый осенью пришла удивительно снежная зима, а потом почки деревьев набухли в ожидании весны. Криинмайхед, естественно, полубесконечного ожидания разделять с ведьмаком не собирался, и, отъевшись до лоснящихся боков, ускакал по своим делам. Койон долго путался перед Эскелем в объяснениях, как-де так могло произойти, чтобы конь посередь бела дня перепрыгнул через стену и сбежал, не поломав себе при этом ноги и не свернув шею. — Ты насчёт Мин-чи своей не парься, — сказал ему на прощание Криинмайхед. — Если с ней что плохое произойдёт — ты обязательно почувствуешь. Все-таки, ты был с ней за водопадами. И вот тогда же первые месяцы грызшее, пробирающее до костей грозное отчаяние наконец-то сломало об Койона зубы. Он просто привык ждать и надеяться, и стал отныне жить так. Хотя прийти к подобному смирению и потребовало от него долгих, невероятно долгих часов медитаций, многих и многих пробегов по мучильне, а также бесконечного числа учебных или не очень драк со всеми без исключения Волками. Этой весной и Геральт, и Эскель и недовольный чем-то Ламберт снова вышли на Тракт, а Койон остался со стариком Весемиром. Лето прошло спокойно — он тренировался, медитировал и помогал Весемиру с его грядками. Старый Волк взбодрился, приосанился — впервые за многие-многие годы у него появился собеседник и летом. Он своеобразно заботился о Койоне, невразумительно ворча, что Грифоны ничего-то и не умеют, кроме своих рыцарских расшаркиваний, подкидывал трактаты, которые еще не доели мыши, и занимательно поучал про эликсиры. Койон в трактаты заглядывал с интересом — очищенные от рыцарской шелухи, иногда даже грубые и излишне прямолинейные, написаны они были преотлично. К следующей зиме Койону такая жизнь даже начала нравиться. К зиме вернулись сдержанный Геральт, молчаливый Эскель и злой на весь мир и на всех поганых баб Ламберт. Койон-то всегда полагал, что эмоциональный диапазон у Ламберта как у бревна, а тот — вот чудеса! — умудрился увязаться за чародейкой, которая то ли уже разбила ему сердце, то ли собирается разбить. — Ты гляди-ка, — присвистнул Эскель. Да ты на зажиточного фермера стал похож от спокойной жизни, Гриф. Овесемирился. Того и гляди, скоро пасеку тут на двоих заведете. Койон миролюбиво пожал плечами, понятия не имея о том, что вторую зиму ему так спокойно не пережить, и что ровно через сутки в этот же вечерний час все его с трудом обретенные спокойствие и гармония треснут напополам. — А почему бы и нет, — сказал он. — Пчелы — дело хорошее.***
— Ну вот и все, — Цири стояла рядом с Аваллак’хом и смотрела, как горы приходят в движение. Широкая звёздная тропа пролегла от их подножия в бесконечность — с той стороны, где стояли Цири и Аваллак’х, гремели водопады, со стороны же другой все было покрыто звенящей дымкой. Цири знала, что из ушедших по звёздной дороге не возвращался никто. Никто, кроме неё. Она зло утерла подступающие слезы. Грубая ткань перчатки больно дернула кожу. — Не плачь, Zirael, — мягко сказал Аваллак’х. — Не жалей о том, чего не случилось, а лучше думай о том, что еще будет. Цири посмотрела на него — немое, знающее сочувствие в его глазах обожгло как кнутом. — Любовь в основном разрушает, — сказал Аваллак’х почти равнодушно. Он смотрел, как Гвиодан вежливо прощается с Мин. — Если бы все случилось иначе, Ласточка, моя погибель сразила бы и тебя тоже. Осталась бы от тебя только кожурка, как от вылущенного ореха. Месть выпила и высушила бы тебя. Цири застыла, пораженная. А ведь действительно — теперь, когда она знала, когда она точно знала, что Аваллак’х предпочёл неизвестность внешних миров известности с ней, её неожиданно отпустило. Холодный покой затопил Цири. Стоя с абсолютно сухими глазами, она смотрела, как тот, кто недавно был ей дороже всех на свете, спокойной походкой огибает горную гряду и в сопровождении своих людей и нелюдей навсегда исчезает в звёздной дымке. Чёрный единорог потерся мордой о её плечо. Его звали Инхвар, и ему было больше тысячи лет. И мысли у него были столь же древние, наполненные спокойствием и гармонией. — Все именно так, как и должно быть. Инхвар, и тот белый, Тархона, остались с ними, с ней и Мин. То ли они хотели удостовериться, что последний из процессии Аваллак’ха ушёл по звёздной дороге, то ли (на что Цири очень надеялась) хотели сопроводить их с Мин. Цири просто стояла рядом с ним, смотрела на звезды и наслаждалась покоем. После прыжка во времени ее преследовало чувство какой-то двойственности, незавершенности. Она была как будто и здесь и одновременно там: одна Цири успела уже побывать и в Двурогой Башне, и каких-то полдня назад шла в ногу с Аваллак’хом, а другая Цири все еще рыдала на обугленных руинах Столицы. И наконец это отпустило. Можно было вздохнуть полной грудью. — Все именно так, как и должно быть, — повторила она слова Инхвара. — Все именно так. Стрела с подожженным наконечником прилетела откуда-то сверху и воткнулась в полуметре от её сапога. Холод пришёл не в минуту — в секунду! Тёплый влажный воздух заиндевел, аж затрещал от мороза. Четким отработанным движением Цири выхватила из заплечных ножен меч, а потом задрала голову и увидела свой самый страшный ночной кошмар: всадники неслись по ледяному небу, скелетный оскал играл на их масках. С клыков призрачных гончих капала кровь. Дикая Охота. Цири прищурилась — в этот раз что-то было по-другому. Всадники на глазах обретали кость и плоть, стремительно снижаясь. Поднявшийся шторм стал за считанные секунды столь сильным, что, казалось, вот-вот вырвет хлипкие деревца из земли. Цири пригнулась, чтобы не упасть. Тонкие пальцы ухватили Цири сзади за локоть. — Нанеси руну! — прокричала Мин. — Дай мне убить их! Тебе самой не справиться! Цири в растерянности попятилась. Глаза Мин горели, ветер трепал черные волосы, во вспышках грозы она была похожа на кровожадную богиню мести — от деревенской простушки не осталось и следа. — Бегите! — Инхвар загородил их собой. Рядом встал Тархона. — Ваша битва еще придет. Возьми за руку г’аал и беги сквозь пространства и времена, маленькая княжна. А ты, — взгляд бездонных черных глаз обратился к Мин. — Помни о, чем мы говорили. Помоги ей. Прощайте! Цири схватила Мин за руку, стиснула челюсти и срочно пожелала оказаться в таком месте, где Дикая Охота их не достанет. Воздух вокруг стал ещё более ледяным, и она с ужасом распахнула глаза — неужели не получилось? Они еле удерживали равновесие на куске льда, который несло по тёмной штормовой грозной реке. Река рокотала. Льдины с грохотом сталкивались, раскалываясь и налетая друг на друга. Мин истошно завизжала и закрыла лицо руками. Цири бросилась к ней и не успела — льдина треснула, и Мин свалилась в ледяную глубину — камнем ушла с головой в тёмную воду. Несуществующий Бог Реки долго ждал, и наконец получил свою жертву. Цири прыгнула вниз. Холодная вода впилась в неё миллионом острых иголок, из лёгких как будто вышибли весь воздух. Невозможно было думать, невозможно было дышать — ледяной ужас рвал тело на части. Она была беспомощна перед бешенством стихии. Обжигающий холод выпивал из неё жизнь, и Цири поняла: ещё чуть-чуть, и она потеряет сознание. Даже она. Она снова почувствовала себя бегущим из Цинтры ребёнком. Ей остро и резко захотелось в безопасность, захотелось домой. — Геральт… — вдруг непонятно и отчаянно подумала она. — Геральт… Помоги… Она еле вынырнула — ледяная бездна тащила на дно, в ледяной ад, и плыть не было ну никакой возможности. Коченеющими руками Цири подтянула Мин к себе — голова у той беспомощно болталась, как у куклы. — Я хочу домой! Хочу прочь отсюда! Через секунду обе они вывалились из портала на жёсткий, холодный, хоть и не столь обжигающе-холодный камень — Цири ничком, а Мин с ней рядом, неестественно вывернув при падении руку. Рук и ног Цири уже не чувствовала — от холода, который продолжал пожирать её тело, её крупно трясло. Она с усилием подняла голову и чуть не расплакалась от облегчения, узнав старые обветренные камни. Она была в Каэр Морхене. Она была дома.***
Ярость Эредина, размышлял Карантир, имела две стадии. Об этом понятие имел не каждый по той простой причине, что, столкнувшись со второй стадией, легко было потерять голову, или, на худой конец, язык. А с отрезанным языком обычно не поболтаешь. Первая стадия выражалась в том, что Король Ольх рвал и метал, призывая на головы разозливших его громы и молнии. Во второй же стадии он окутывал собеседника ледяным молчанием, и лишь в глубине зеленых глаз поблескивала ядовитым блеском едва усмиренная ярость, с каждым словом грозившая прорваться наружу и точившая Эредина изнутри, как вулканическая жижа точит самую крепкую породу. Именно в эту стадию ярости и привел Эредина рассказ Имельриха. Эльфский генерал был то ли слишком глуп, то ли слишком предан — в любом случае, не смолчал и не скрыл. Карантир усмехнулся. Ну что за идиот. — Значит так, — просипел Эредин, сжимая кулаки. — Отправляйся на этот гребанный Остров и налови мне там столько туземцев, сколько сможешь. Не пойдут с тобой добровольно — заставь. Чтобы следующий раз от тебя Зираэль не убежала.
