Глава шестнадцатая, в которой рабство бывает сладким
31 мая 2025 г., 09:40
Лес очнулся от зимы за одну ночь — защебетали птицы, деревья набухли почками и разом потянулись к поголубевшему небу. Остатки снега стыдливо доедал проснувшийся мох.
К настроению Мин все это подходило как нельзя кстати. Причин для радости у неё имелось с избытком: куча новых вещей, да еще осознание, что Койон — такой рыцарь из рыцарей, вот просто золото чистого розлива — пробу негде ставить!
Прошлые подруженции из деревни или, допустим, Бо, от зависти померли бы — такое рассказать!
Правда, сам Койон с утра молчал, смотрел сычом и выглядел злым на весь белый свет.
Он не притронулся к завтраку, а с утра Мин слышала краем уха, как он яростно шёпотом спорит и ругается о чем-то с Хельгой.
Хельга вчера, не стесняясь, рассказала, какие конкретно отношения ее в прошлом с Койоном связывали, и все утро было присыпано пылью неловкости.
Хотя, думала Мин, чего удивляться — вполне в его духе. А то что умудрился сохранить с бывшей любовницей хорошие отношения — говорит очень в его пользу. Но все равно, когда двери «Шалфея и Перца» за ними закрылись, она испытала вселенское облегчение.
А уж когда вокруг застрекотал знакомый лес — и подавно.
Впрочем, если бы Койон и хотел ей что-то сказать, вряд ли ему бы это удалось — в голове у Мин царил Криинмайхед.
Единорог трещал без пауз, наверстывая время, проведенное под видом лошади в конюшне. Покупки Мин и ее новый холеный облик (Хельга позаботилась и о том, чтобы они заглянули в цирюльню, где можно было не только навести лоск, но и средства для этого лоска прикупить с собой) привели единорога в восторг — он фырчал, притоптывал копытом, и расточал настолько цветистые комплименты, что если б он единорогом не был, у Мин создалось бы отчетливое впечатление, что он ее клеит.
Койон на этот единорожий произвол не реагировал никак.
Стоило Криинмайхеду перенести их в знакомый каэдвенский лес, как он споро спешился и пошел рядом с единорогом, опустив голову.
Криинмайхед же продолжал нести околесицу про прекрасных амазонок, которых он в свое время в порядке большого одолжения как-то тоже подвозил и, дескать, они на голубом глазу утверждали, что это доспехи, мол, такие тяжелые.
— Мы пришли, — перебила его трескотню Мин. — Вот как раз на этом самом месте вчера и расстались.
Единорог нехотя остановился.
Мин неловко слезла с него и почесала за ухом. Криинмайхед изогнул шею, вперил в нее лиловый в пушистых ресницах глаз.
— Знаешь, зачем тебе этот мужик нужен? — спросил он, резко переходя на серьезный тон.
Мин хохотнула, думая что Криинмайхед снова шутит.
— Ну вот, для новых платьев.
Единорог дернул ухом, но шутливый тон не поддержал.
— Не совсем. Тебе нужен якорь. Связь с этим миром, чтобы не перестать быть человеком. Чтобы суметь вернуться в это твое первое тело.
Мин сглотнула, настолько слова Криинмайхеда откликнулись на ее собственные страхи.
— Поэтому-то я его в свое время и пытался отговорить, — продолжал единорог. — Я ведь, Мин, в первую очередь о тебе забочусь. О тебе. У нас, единорогов, огромное чувство вины перед каждым островитянином — наверное, уже догадываешься, почему. С этим-то кренделем непонятным ни дом, ни постоянство тебе не светят. Вот и отговаривал я его. Но он меня и тогда не послушал, и сейчас не послушает. Видимо, влюбился. Видимо, дурак.
Мин приятно было слышать, что Койон в неё, оказывается, влюблен. Не то, что бы оно и так непонятно было, но где-то на задворках сознания ее все-таки беспокоил тот факт, что имеющий когда надо и галантность, и манеры, ведьмак в любви ей признаться как-то не удосужился.
Зато каждую, прости Мелителе, ночь к ней лез — насытится не мог.
Вот прям все как в родной деревне.
— А ты знаешь, — спросила Мин Крименхайда, — что со мной произойдет? Ну, если я не вернусь, в свое первое тело?
Криинмайхед помотал головой.
— Ничего хорошего. Считай, что умрешь. Умрешь, но твоя душа не отправится на Остров Яблонь, а развеется в синеве неба.
Он замолчал, явно что-то за мыслями пряча, явно что-то не договоравивая. Что-то важное, куда важнее, чем про какого-то влюблённого Койона.
Мин метнула быстрый взгляд в спину ведьмака — тот явно был поглощен своими собственными непонятными размышлениями и к разговору не прислушивался.
— Расскажи, — потребовала она. — Криинмайхед, расскажи все что знаешь.
Криинмайхед насупился.
— Ты же сказал, что виноват. Что должен. Вот и помоги на самом деле, — Мин и не подозревала, что умеет так на собеседника давить.
Криинмайхед упрямо засопел.
Что-то странное зашевилилось внутри Мин. Ей вдруг показалось, что всё, абсолютно всё это с ней происходит не в первый раз — она уже стояла на такой вот опушке, уже смотрела в глаза такого вот единорога, и вокруг тоже была ранняя весна и запах талого снега.
— Криинмайхед, — сказала она громко, уже не заботясь о том, услышит ее ведьмак или нет. — Хватит тайны разводить!
Криинмайхед потряс головой.
— Не оставайся слишком долго во втром теле, — сказал он. — Как бы ни хотелось. По-моему, это очевидно и никакакого секрета здесь нет. Если не сумеешь вовремя вернуться, твоё первое тело здесь сначала попросту исчезнет, растворится. А что случается потом с г’аал — не знает никто. Тогда, далеко-далеко в прошлом, г’аал верили, что если они достаточно сильны, то смогут воссоздать и первое тело, и подпитывали воображение дурных новобранцев рассказами о том, что те очнутся где-то в других мирах за водопадами, а может и в водах Великой Реки, которая и вынесет их как мать свое дитя на руках. Ну и прочий завиральный бред. Идите, бейтесь — смерти для вас нету. Только вот мне лично никакие водопады не нужны, что бы по мирам путешествовать, а раз я за столько десятилетий никого из всех сотен г’аал, что знал, не встретил — значит, напрашивается неутешительный вывод. Если только Остров не хранит тайну, недоступную даже мне.
Единорог страшно округлил глаза.
— Померли все, и дело с концом!
Мин вздохнула. Чего-такого она и ожидала. Интересно, что ей теперь с этим знанием делать.
Койон подошёл к ним и, впервые за все утро открыв рот, любезно простился с Криинмайхедом, поблагодарил его за одолжение.
Единорог повел ухом, горестно вздохнул, и исчез.
Койон впервые за все утро посмотрел на Мин.
— Я злился сегодня не на тебя, Мин-чи, — потрудился обьяснить он. — Что там Криинмайхед такого тебе интересного рассказывал?
А вот на эту тему говорить было ни в коем случае нельзя. Мин не хотела, чтобы Койон её опять жалел или за неё переживал.
— Что там тебе Хельга такого интересного напомнила, что вы все утро ругались?
Койон поморщился. Эту тему он развивать явно не собирался.
— Напомнила мне, какой я дурак, Мин-чи.
Если Мин сейчас не перейдёт в нападение, то от распросов будет не отвертеться.
— Ну, ей лучше знать. Вы же раньше встречались, были парой.
Койон вытаращил глаза.
— Мин-чи, ты чего? Парой? Я и Хельга? Да нет, ну было пару раз… Но парой я бы нас не назвал.
Мин опустила глаза, радуясь что соскользнули с опасной темы.
— Со мной у тебя тоже просто пару раз было. И парой ты нас тоже не назовёшь.
Койон был явно ошарашен, и про Криинмайхеда и думать забыл. Смотреть, как мужик вертится как уж на сковородке, когда требуется прояснить статус отношений, Мин было, к сожалению, не впервой.
Сейчас вот можно будет еле слышно прошептать, что я, дескать, всё понимаю, это другое, опустить голову и замолчать до вечера. А Койон будет мучаться. Хоть и жалко его даже как-то — вон, как потратился на нее!
Койон вдруг схватил её руки в свои — горячие и мозолистые.
— Знаешь что, Мин-чи, пошли сейчас вниз в деревню, и я уговорю солтыса поженить нас на месте. Гулять так гулять?
У Мин челюсть отвалилась. Глаза у Койона азартно блестели, он ухмылялся во весь рот.
— Слабо тебе, Мин-чи? — захохотал он. — А? За ведьмака замуж выйти?
Мин всё-таки выросла в той среде, где к браку и семье относились уважительно. А этому все хиханьки да хаханьки разводить.
— Хельгу свою будешь на слабо брать, — прошипела она, свирепея, и попыталась вырвать руки.
Но не тут-то было.
Койон притянул её к себе, заключил в объятия и впился ей в рот поцелуем. Поцелуй призван был, как поняла Мин, показать, кто тут главный, и вышел поэтому колючим и доминантным.
— Мин, — сказал он ей на ухо совсем тихо. — Я же и сам не знаю, как все будет. Скажи ты мне, чего тебе хочется. Я не Криинмайхед, и мысли читать не умею. Не вздумай сравнивать себя с Хельгой — нашла тоже! Стал бы я торчать в этой крепости и рисковать жизнью какой-то там мадам, с которой меня, кроме как потрахаться, ничего не связывает!
Мин вмиг забыла все своё недовольство и разомлела в его руках. Почему-то мысли о Койонах и барышнях, с которыми его, кроме как потрахаться, ничего не связывает, заводили.
Койон притянул ее еще ближе, зарылся носом в волосы, поцеловал в лоб.
— Дурища ты, Мин-чи … — прошептал он прямо-таки нежно. — Да и я дурак.
Мин обвила его шею руками, прильнула всем телом, остро жалея, что он зачем-то нацепил на себя свою походную броню, жесткую и для обжиманий не приспособоенную совершенно. Как и не за покупками собирался, а в лес за головой чудовища.
Заняться любовью вот прямо сейчас на чуть тёплой ещё, не покрытой травой земле, показалось неплохой идеей.
Койон мягко отодвинул её от себя.
— Тише, тише, Мин-чи, — он перехватил её запястье, поцеловал ладонь и поставил Мин на землю. А потом обернулся и нахмурился. — В крепости кто-то есть. Я отсюда слышу. Пришёл порталом.
***
Наконец-то Бо чувствовала себя счастливой. Первый раз за всю жизнь. Наконец-то она на своём месте! Наконец-то она могла жить так, как давно заслуживала — одеваться в шелка и есть на золоте. Да ещё среди эльфов и эльфок. — Я — твой хозяин, — коротко объяснил ей Иммлерих. — И пока я твой хозяин, будешь делать в точности то, что я скажу. Но и жить будешь хорошо. Ослушаешься — выкину за шкирку обратно за водопады. Ясно тебе? Бо все было предельно ясно. — Да, хозяин, — тихо пробормотала она. Никто не смел перечить новому драгоценному приобретению эльфийского генерала. Служки, пряча глаза, приносили ей какую-то гламарию. Пользоваться ею надо было два раза в день — и скоро Бо себя в зеркале не узнала. Вместо простушки-замарашки с курносым носом на неё смотрела горделивая темноволосая красавица. Кожа стала алебастровой, губы красивого надменного рта кривились в усмешке, а глаза под новообретенными пушистыми ресницами — сияли. Теперь Иммлериху будет не стыдно взять ее с собой к королю Ольх. Хозяином Иммлерих был сильным и властным, Бо трепетала перед ним. Готова была в лепешку расшибиться, чтобы угодить. Изборожденное шрамами жуткое лицо и кривая ухмылка её не пугали — напротив! Она смотрела во все глаза, как он идет, раскачиваясь, несвойственной эльфу неизящной походкой, на бугры мышц, грозящие порвать рубаху, и незнакомое теплое чувство растекалось в утробе. Она не позволяла себе и подумать о том, что хозяин — тоже мужчина, хоть и нелюдь. То одна, то другая служанка — ни для кого не секрет! — наведывались к Иммлериху в спальню, но Бо прислушиваться к их перемигиваниям считала ниже своего достоинства. Хотя она не отказалась бы. Ох не отказалась бы, если бы шанс был. Иммлерих служил своему королю с преданностью, достойной уважения, и поэтому королевский чародей, жеманный и тонкий как стебель Карантир, пользовался его расположением тоже. Бо сначала Карантира невзлюбила, потом научилась терпеть, а потом тоже зауважала — за недюжиные знания. Именно Карантир объяснил, почему она ценна и что она может сделать, чтобы расположение хозяина заслужить. Первый раз оказавшись во втором теле, Бо впала в дикую панику, все показалось ей дурным случайным сном, и состоящие из света щупальца заметались, круша деревья и вырывая с корнем пни. А потом она увидела лицо Иммлериха — хозяин улыбался и смотрел на её второе тело с нескрываемым восхищением. Голова первого тела, некрасиво упавшего в траву, лежала у него на коленях — он поддерживал голову Бо, той Бо, своей большой заскорузлой ладонью. Бо безумно захотелось ощутить эту ладонь, и через секунду она очнулась, лёжа головой на коленях у Имельриха. Хозяин смотрел на неё теперь с почтением, сам помог подняться и, аккуратно придерживая за локоть, отвёл в дом. В следующий раз, когда началась Дикая Охота, Иммлерих посадил Бо на коня перед собой. — С тобой пространства и времена подчиняются лучше, — проговорил он. Он легко придерживал ее рукой, закованной в железную перчатку, и Бо хотелось стать адской гончей и гнаться за его сапогами. Сладкий возбуждающий страх струился по позвоночнику, а еще более пьянящим было ощущение собственной власти и превосходства. Вот она, Бо, сидит рядом с одним из самых могущественных генералов в мире, сидит рядом с ним верхом на адском коне, под копытами которого рассыпаются в прах миры. Подумать только, а когда-то она вместе с дурочкой Мин боялась Дикой Охоты! Сейчас же Бо была уверена, что прекрасней нет ничего ни на каком свете. Про безмозглую Мин же, влюбленную как кошку в этого своего вшивого ведьмака и вспоминать не стоило. Сдохли, небось, оба под кустом, поди. То, что Дикая Охота нападала на когда-то родной Остров, Бо не волновало совершенно. А в следующий раз она отправилась на Дикую Охоту уже втором теле. Это была молниеносная вылазка. Карантир почему-то трясся, что для Бо это будет опасно — так надолго покидать человеческое тело нельзя. А Бо вошла во вкус. Во втором теле все было просто. Она была могущественна, почти как хозяин, и она могла убить кого угодно. Желание угодить хозяину переплелось с новой приобретенной страстью. Бо понравилось убивать. И понравилось убивать на своем родном Острове. Эти поганые свиньи принесли её когда-то в жертву. Кинули в Великую Реку за свой грёбаный дождь! Вот пусть теперь и получают по заслугам. Король Эредин приказывал тащить к ним живых островитян. Тащить, и не мытьем, так катаньем, не шелком и золотом, так дыбой и розгами заставлять биться на строне Aen Elle. Это распоряжение касалось, конечно, тех счастливчиков, у кого был г’аал. Тех, кому не посчастливилось родиться обычными людьми, Aen Elle убивали — быстро и безболезненно. Как скот. Бо страдания островитян не трогали совсем. Она больше не была одной из них, она была собственностью Иммлериха. Вечерами она сидела у него в ногах, а он наклонялся к ней и, перебирая её волосы, вопрошал: — Убьешь для меня ещё парочку в следующий раз? Хочу увидеть как умирает девушка, совсем молодая, весен этак шестнадцать. А второй пусть будет d'hoine, старик — тот, который возле пекарни живёт, помнишь? Глаза Иммлериха возбуждено блестели — он обожал эту игру, и Бо кивала. Ради своего господина она была действительно готова на всё.***
Цири наклонилась и вытерла окроваленный клинок о траву. Эльфийская кровь от человеческой отличалась мало, если отличалась вообще. По крайней мере, сталь от неё ржавела точно также. Цири старалась не смотреть на то, что лежало в траве. Не смотреть не получалось. Совсем еще молодой, красивый сочной преходящей красотой юности остовияннин лежал на земле, раскинув руки. Счастливая улыбка на лице юноши медленно конеченела. Регис возник ниоткуда, склонился над телом, повинуясь выпестованному врачебному долгу. Как будто неясно было. Тонкие умные пальцы Региса нащупали точку на шее парня, и вампир почернел лицом. — Я столько раз говорил с ним, — сказал Регис и покачал головой — Столько раз предупреждал! Это была не насильственная смерть — на юноше не было ни царапины. Цири знала, что парень сам так решил. А ещё она знала, что он был старшим сыном у вдовы с яблоневой улицы, и теперь вдове — нестарой ещё женщине с выцветшими глазами — придётся поднимать троих младших в одиночку. И гордость за то, что душа старшего сына выбрала стать могущественным г’аал, ей вряд ли поможет. Регис рассказывал, что они там как-то способны перерождаться, воссоздать первое тело или второе из первого. Цири предпочитала не думать об этом. Надежда — худшее из зол, она только продлевает мучения. Цири поморщилась. Ей было жалко всех одновременно, и в тоже время никого. Подбежавший Геральт выразительно покачал головой и сплюнул на землю. В отличие от искренне расстроенного Региса, Геральт был раздосадован и зол. Вампир хуже других переносил столкновение с вечностью, хотя, по мнению Цири, должен был быть с этой вечностью знаком лучше всех. — Еще один, — проворчал ведьмак. — Этак мы не напасемся. Цири кивнула. Иногда ей казалось, что все эти прыжки и петли во времени были зря. Просто тот ужас и хаос, который она видела, растянулся во времени и в пространстве. Вместо одной разгромной битвы, Дикая Охота вырезала Остров постепенно. Вылазки Дикой Охоты почти всегда имели успех, и Цири догадывалась, что именно они делают с островитянами, попавшими в плен. Своими глазами она видела г’аал стражающийся — на стороне Aen Elle. А ведь каждый действующий г’аал был на вес золота! Эредин, скотина, переигрывал всех и вся. Весь Континент и хваленый Капитул отвернулись от Острова. Королевства были, как обычно, заняты сладкой междоусобной грызней между собой и против Нильфгаарда, а чародейки и маги — те попросту боялись. Боялись того, над чем власти не имели, и не хотели связываться с могущественной и проклятой Дикой Охотой из-за кучки туземцев на краю земли. За прошедшие месяцы Цири разочаровалась во всех без исключения. Но сама не отступила. Во что бы то ни стало Цири хотела утереть нос надменному королю Дикой Охоты. А ведь Аваллак’х предупреждал: Предназначение всегда заберёт свое. Так или иначе. Она с трудом вспоминала, как все это начиналось. Как когда-то она пожалела отчаявшегося Койона и отправилась в прошлое, чтобы найти эту его островную любовь. — Придётся наведаться в Каэр Морхен, — сказала она вполголоса, обращаясь то ли к Регису, то ли к Геральту. — Планы поменялись. Койон тогда кинулся с голыми руками на короля Дикой Охоты и глупо погиб, и Цири безумно, иррационально хотелось, что б хоть один дурной ведьмак в этом дурном мире остался жив и был по возможности счастлив. Этого ей хотелось тогда. Теперь же ей хотелось выжечь все огнём.
