Невеста Речного Бога

      Несмотря на то, что Карантир Иммлериха терпеть не мог, смерти он ему не желал.       Позора, осмеяния, того, чтобы Эредин сослал его в глухомань лет этак на пятьдесят — да.       Но не смерти. Тем более такой.       Огромный сияющий г’аал выпил из него жизнь, а потом просто исчез. Не был убит и сожран обезумевшей Бо, а перетек себе в первое тело прямо с поля сражения.       Карантиру очень бы хотелось посмотреть на островитянина, провернувшего такое.       Его брала злость на всех — на Эредина, ослепленного ненавистью, на глупо подставившегося Иммлериха, даже на Аваллак’ха, так кстати свалившего в закат.       Карантир стиснул зубы, не разрешая себе думать о том, что было бы, уйди он вместе с Аваллак’хом. А тот ведь звал. Очень звал.       А Бо билась третий день в истерике. Странно, что она вообще сохранила свое первое тело.       Прежде чем сдохнуть, идиот Иммлерих успел её трахнуть, хотя Карантир ему не то чтобы намекал — прямо говорил, чем это, мать твою, чревато.       Карантир вошёл в комнату тихо, не скрипнув даже половицей, притворил дверь.       Бо лежала на кровати и смахивала больше на восковую куклу, чем на d'hoine: глаза потухли, взгляд устремлён в потолок. Карантир скривился. Это не утончённая эльфийская дева, и состраданием здесь мало что добьёшься.       — Тебе нужен новый хозяин, — тихо, но твёрдо сказал он.       Бо повернула к нему голову, и Карантир вдруг осознал, что призови она свой г’аал, вполне возможно его магии не хватит, чтобы отбиться.       Он сменил тон:       — Чтобы отомстить за Иммлериха. И я не о себе говорю.       Бо перекинула ноги через край кровати.       Шёлковая сорочка соскользнула с плеча, и Карантир с удовлетворением отметил, что гламарией она пользоваться не перестала, несмотря на горечь утраты.       И хорошо. Разговаривать с натуральным павианом сейчас было выше его сил.       — Я знаю, кто его убил, — сказала она ровным тоном. — Её зовут Мин. Она тоже была Невестой, тогда… за водопадами.       Мин, значит.       — Может, ты ещё знаешь, как она умудрилась сбежать? Это какая-то магическая привязка?       Взгляд Бо стал осмысленным. Она поморщилась:       — Понятия не имею. Помню, правда, когда я её знала… ну там, за водопадами. Она была ещё в ведьмака влюблена.       Карантир медленно опустился в кресло. А вот это уже интересно.       — Расскажи всё, что знаешь, — потребовал он.

***

      Не в характере Койона было роптать на судьбу.       Он всегда считал, что если жизнь напихала тебе полные карманы кислых лимонов — так пойди и сделай себе лимонад. Или хотя бы не ной.       Какой смысл злиться или исходить желчью, как Ламберт? Не поможет всё равно.       Ему рано пришлось этому научиться. Ещё в Каэр Серене.       Мутации он перенёс куда сложнее остальных, но хотя бы выжил.       Было время — десятилетний Койон в своей каморке корчился от боли, свернувшись в клубок и скрежеща зубами. Хотелось пальцами вырвать зудящие глазные яблоки — и пусть что угодно, пусть слепота, лишь бы не чувствовать, не чувствовать это.       Молодой Фернанд, чародей с не совсем ещё огрубевшим сердцем, мальца Койона жалел. Фернанд был незаконным отпрыском какого-то там рода и пользовался некими привилегиями. Даже в Каэр Серене. Уж очень роду было удобно, что у Фернанда открылся чародейский дар и он не путался под ногами.       Он приносил Койону снадобья, которые хоть ненадолго, но снимали боль. Иногда, если время позволяло, сидел на кровати у Койона в ногах и подбадривал.       И как-то дал ему тот самый совет, который потом стал для Койона чуть ли не правилом всей жизни:       — Ты слишком с мутациями борешься, малыш. Впусти их в себя, не сопротивляйся. Хуже не будет всё равно: помрёшь — отмучаешься, мутируешь наконец — тоже отмучаешься. Да оно и в жизни так.       И маленький изнемогающий от боли недоведьмак, как ни странно, чародея услышал.       Расслабил все мышцы и позволил боли и жару разойтись по всему телу.       На следующее утро Койон проснулся, открыл глаза и вместо привычной серой пелены с неожиданной чёткостью увидел скудную и скучную обстановку своей кельи.       Фернанд был прав, во всём прав.       Через семь весен молодой ведьмак с амулетом грифона на груди вышел-таки на Большак и, почесывая репу, принялся искать первый заказ.       Молодой Койон, ещё без бороды, ещё вечно румяный, улыбчивый и до жизни жадный, был ох как смазлив — и поэтому староста поручил извести вилохвоста именно ему, а не его многоопытному собрату из школы змеи, тоже претендующему на работёнку.       Не понравилось старосте, как девки на молодого ведьмака пялятся.       А в тот день, когда Койон убил-таки своего первого вилохвоста, дедушка и бабушка Мин сыграли свадьбу.       Фернанда Койон больше не видел — сгинул тот вместе с Каэр Сереном, а как жаль, что сгинул. Но науку Койон не забыл.       Судьбе своей никогда не сопротивлялся, считая, что как-нибудь да всплывёт. Пока есть чудовища и имеют хождение монеты.       Хотя раньше Койон всегда был один.       А теперь у него была Мин-чи.       То, что это, похоже, не проходящая влюблённость и не тяжёлый флирт, а серьёзное переворачивающее всю жизнь чувство, он тоже принял без сопротивления. Можно было, конечно, начать бороться, как Геральт, ускакать от возлюбленной за сто морей, измотать нервы и ей, и себе, в попытке исправить то, чего не исправить. А потом пьянствовать с разбитым сердцем и клясть судьбу.       Но это было не в характере Койона.       Когда Мин-чи в буквальном смысле слова свалилась ему на голову в Каэр Морхене, он про себя сразу понял, что не хочет больше её отпускать. И не отпустит, гори оно всё синим пламенем.       Какая разница — зачем и почему.       Другие г’аал не всегда возвращались — связь между первым человеческим телом и вторым магическим часто рвалась.       Особенно если носителем была женщина. Странному Острову с его дурным, пропитанным шовинизмом социальным конструктом просто нечего было девкам предложить, думал Койон.       Вот они и улетали в синее небо.       Ничего удивительного.       Но Мин это не грозило.       Она возвращалась каждый раз, и каждый раз Койон был рядом. Держал в своих руках её руки, улыбался и говорил, чтобы она в следующий раз его так не пугала.       И никто не знал, чего ему это стоило — сохранять такой шутливый обычный тон. Чего ему стоило не поддаваться липкому, всепожирающему страху и чёрной горечи, когда он бесконечные минуты сидел на коленях рядом с первым телом Мин.       Порой это было невыносимо.       А ещё говорят, ведьмаки бесчувственные.       — Смерть — это привилегия, — сказал ему как-то Регис, который видел все эти койоновы душевные метания.       — Смерть — привилегия, дарованная людям, а люди не умеют её ценить. Вряд ли смерть придёт за г’аал, который хочет вернуться.       Он улыбнулся, не разжимая губ. Сделал паузу, как будто был не уверен, стоит ли продолжать. Порошок, который Регис смешивал в своей реторте с синей жидкостью, резко, оглушающе завонял.       — Кроме того, я уверен, что г’аал насовсем не умирают. Есть у меня одна теория.       Койон вздохнул, принял к сведению и решил жить дальше.       Просыпаясь утром, он смотрел на Мин-чи с отпечатком подушки на щеке, и горло у него сжималось от мысли, что он может её потерять.       Потом Мин накрывала завтрак, что-то рассказывала, обычно про Ярса и его невесту, что надобно и её пригласить в гости, а то уже почти неудобно.       Ламберт вон каждый день здесь сидит. Со своей чародейкой.       Койон подходил к Мин, сгребал её в охапку, утыкался носом в изгиб шеи.       Сзади, под линией роста волос у Мин сияла руна — такие руны появлялись у тех островитян, кому больше не нужны были обряды, чтобы пользоваться вторыми телами.       Похожая на татуировку, красные линии не давали забыть о том, что Мин-чи принадлежит ему не совсем. Что Великая Река отдала её ведьмаку в жёны с одним условием. Жирным таким условием.       — Иди ко мне, Мин-чи, — шептал Койон. — Подождёт пока твой братец. Иди же сюда.       Мин удивлялась, но всегда поддавалась: обнимала, ласкалась в ответ.       Пару раз они не дошли наверх, занялись любовью прямо там — на жёстком кухонном полу.       — Что такое с тобой? — мягко спрашивала Мин потом. Запускала тонкие пальцы в волнистые койоновы волосы, тёрлась щекой о щеку.       — Что такое, Койон, всё же хорошо.       Койон сжимал её ещё крепче в объятиях.       — Угу. Хорошо.       Ничего объяснять он не собирался. А если честно, то и не смог бы.       Каждый день был как последний.

***

      Вокруг могли идти войны, рушиться города и страны, а мировые оси — сходить с орбит, но дражайшему Ламберту, с коим Кейра по всегдашней своей дурости опять сошлась, всё было трын-трава.       Взял заказ — выполнил — с радости нажрался.       Где он только этих полуживых утопцев отыскал?       Кейра созерцала своего спутника со сложным чувством — Ламберт оказался ей полезен, более чем. Если б не он, не сидела бы она сейчас за одним столом с носителем г’аал. А ведь Капитул ждал новых сведений. Очень ждал.       Кроме того, чего греха таить, ночи, проведённые с Ламбертом, отличались качественным сексом, каковой, к сожалению, в нашем захудалом мире на дороге не валяется.       Но хоть иногда бы, хоть в порядке исключения, можно было бы ему проявить хоть какие-то манеры.       Вот аж зло берёт.       Сейчас Ламберт любовно разливал по стаканам мутную жижу из не вызывающей никакого доверия извлечённой из плетёного короба бутылки.       Они были у Койона дома.       Койона Кейра встречала и раньше — знала его шапочно и всегда себе дивилась, откуда в ведьмаке, мутанте, природе противном, могло взяться столько лёгкости и весёлой незлобивости.       Он и сейчас ей так искренне улыбался, так сразу её узнал, так вежливо намекнул, что за них с Ламбертом рад, что Кейре аж почти неудобно стало.       Но только почти.       Кроме того, теперь же у этого ведьмака, мутанта, природе противного (держите меня семеро), имелись жена и дом.       Маленький, почти неприметный флигель, примыкающий к Праксису, в котором всем заправлял (вот тут Кейра рот открыла) древний вампир.       Но всё равно — дом.       Свой собственный дом. С женой. У ведьмака.       В этом доме пахло древесной стружкой, надраенными полами и свежей, не успевшей выдохнуться под слоями быта и взаимных обид, ещё любовью.       Наверняка эти двое ещё и каждую ночь трахаются до посинения, а потом смотрят на луну, и он шепчет ей в ухо всякую муть, что не понимает, как без неё жил раньше, и тому подобное.       Ведьмак.       Ну что за бред.       Держите меня семеро.       Кейра уже потратила все резервы своего удивления, и оставалось только топить когнитивный диссонанс в стакане. Ламбертовскую бормотуху она, конечно же, даже пробовать не стала, но вот принесённый с собой Эст-Эст оказался как нельзя более кстати.       — Вот как так! — приставал Ламберт к Мин, подлаживающей ему на тарелку козий сыр и хлеб.       — Как ни зайду — нет тебя, гриф один околачивается! То забор чинит, то дрова рубит. Погрузился в бытовуху совсем. А ты всё с Цири да с Цири. Шляетесь где-то. Зачем замуж выходила только?       Койон фыркнул, совершенно на Ламберта не обидевшись. Привстал и ловким движением утянул Мин к себе на колени. Та засмеялась.       Что-то было в нём, в этом Койоне, подумала Кейра, что не подходящее ни счастливому молодожёну, ни монстру, природе противному. Какая-то сложная эмоция.       — Лучше взять и починить забор, чем мотаться целый день по реке в поисках недобитого утопца, — мягко улыбнулся он.       Ламберт набычился:       — Ну ты и подкаблучник!       Вместо того чтобы начать ссору, Койон рассмеялся.       Мин проворно вскочила с койоновых колен, наклонилась, шепнула Койону что-то на ухо. Она тоже улыбалась. Похоже, хамство Ламберта здесь всерьёз не особо воспринимали.       Сама бы Кейра, если б её так поддели, быстренько подвесила бы Ламберта за какую-нибудь часть тела. Она уже даже знала — за какую.       — Сейчас вернусь, — сказала Мин. — Простите, но мне нужно кое-что успеть.       И легко вышла в дверь.       Стратегия решения конфликта — избегание.       Надо взять на вооружение.       Кейра тоже встала и, стараясь держаться естественно, светски обронила:       — Действительно. Мы каждый вечер у вас, пойду помогу хозяйке.       Ламберт сделал некое движение, чтобы её удержать, но от бормотухи покачнулся и не преуспел. Кейра вильнула бёдрами и ушла.       Жара отступила, и вечерняя прохлада приятно легла на обнажённые плечи. Кейра резко выдохнула, желая сдержать злость. Злиться на Ламберта приходилось часто.       Мин совершенно прозаично развешивала бельё — в такую жару к утру высохнет.       Она посмотрела на Кейру с лукавой улыбкой.       — Это он из-за тебя такой нервный, Кейра.       Кейра тряхнула головой.       — Он всегда такой. Хамло и хвастун.       Мин мягко, прямо как только что Койон, улыбнулась.       — Он пытается тебе понравиться. Произвести впечатление. Просто не знает как.       Кейра выразительно повела глазами.       — А тут никакой загадки нет. Вести себя прилично. Хотя бы иногда. Хотя бы в присутствии дам.       Мин явно еле сдерживалась, чтоб не рассмеяться.       Из дома доносились голоса.       Ламберт жёстко уговаривал Койона выпить ещё. Тот отказывался.       До чего она опустилась… Чародейка, член Капитула… стоит и обсуждает мужиков с деревенской, если так на то посмотреть, женщиной. Интересно, эта Мин её ещё в подружки не записала?       — Ладно, — Мин вдруг поманила её рукой. — Не расстраивайся ты так. Пойдём, что покажу.       Она потащила недоумевающую Кейру за поленницу, за забор, а потом и вовсе — через улицу, к благоухающему стогу сена.       — Я знаю, ты что-то для кого-то разузнаёшь, — сказала Мин. — Для ваших магиков с Большой Земли. Цири говорила. Как будто нам есть что скрывать.       Она оглянулась по сторонам.       — Здесь, надеюсь, не заметят. У тебя есть магическое зрение, Кейра?       Магическое зрение? Здесь? Зачем?       Что самое удивительное — оно у Кейры было. Более того, в Аретузе она в своё время считалась одной из лучших.       Недоумевая, Кейра кивнула, а Мин аккуратно подошла к стогу сена.       — Смотри, чтобы я головой не ударилась. Во втором теле не поболтаешь. Но ты поймёшь, когда смотреть.       Миг — и она осела на стог сена, а за её спиной поднялся сияющий, огромный г’аал — лучистая совершенная энергия, неизмеримая в своей магической мощи.       Кейра застыла, поражённая — сколько раз она это видела, но привыкнуть не могла.       Щупальца света, способные входить в железо как в масло, потянулись к Кейре и мягко, нежно, как материнские руки, подняли её над землёй.       Теперь Кейра была в кругу этого пылающего света. Мин, вернее, то, что минуту назад было Мин, держало её над землёй. И никогда в жизни Кейра не чувствовала себя так безопасно — магия пела в её крови, говоря о том, как это хорошо и лучше быть не может.       Свет изначальный наполнил и Кейру, согревал её своим теплом. А потом г’аал резко рванул вверх.       Тёмная, сливовая ночь с вкраплениями звёзд расступилась, как густой кисель, пропуская их, и Кейра без страха, но с восхищением, увидела, как удаляются улица, деревья, дома — а потом и сам Остров.       В полёте захватывало дух. Полуматериальный г’аал окутывал Кейру мягким покрывалом, не причиняя ни малейшего неудобства.       Можно легко было представить, что два светящихся крыла принадлежат ей, и она летит сквозь ночь сама — быстро и беззвучно, со скоростью человеческой мечты.       Они зависли в ночном небе над бесконечным морем, и огни Острова приветливо переглядывались внизу.       Кейра наспех прочла заклинание — и в одно мгновение непрозрачная темнота расступилась, открывая на несколько минут глазами Кейры невидимые магические потоки — самую суть мира.       Почему-то захотелось, чтобы Ламберт был рядом и видел эту картину вместе с ней.       Остров так же дрожал и переливался, но теперь Кейра видела и свет, исходящий от г’аал. Вокруг их было немного — считанные островитяне сейчас, без необходимости, использовали второе тело. Но каждый из них источал яркий, всепроникающий свет, и каждый сам по себе являлся магической жилой!       Они поднимались всё выше и выше, на скорости, от которой захватывало дух.       И скоро Остров стал светящейся точкой в бескрайней, пугающей пучине двух океанов: океане воды и океане ночи.       И тогда Кейра увидела её — Спираль. Права была Мин — обычным зрением такое не увидишь: слишком огромны были её завитки, на которых, как грозди винограда — знала Кейра — умещались миры и миры.       Ось мироздания проходила сквозь точку острова — из бесконечности в бесконечность.       Кейра ахнула — так вот в чём дело! Эредину не нужен остров — он хочет пробраться во внешние миры. А Остров и островитяне — полуприродная преграда на пути у эльфов из Дикой Охоты.       Но тогда… права Францеска — нападения на Континент можно не ждать. Эредину равно безразличны равно и Темерия, и Редания, и Капитул, и иже с ними.       Так что же — отойти в сторону и ждать? Странное дело, это ощущалось каким-то неправильным…       Кейра всхлипнула и как-то беспомощно огляделась.       Однако у ночи вокруг, у скопища звёзд, у Спирали, у океанских глубин — ни у кого было для Кейры ответа.