Часть двадцать вторая, в которой власть сводит с ума
19 июля 2025 г., 12:46
Карантиру пришлось миновать три лестничных пролёта, прежде чем он успокоил бешено бьющееся сердце.
В таком состоянии попадаться на глаза Эредину, обладающему звериным чутьём, было нельзя.
Потому что тот сразу почует предателя. Ещё пока, возможно, только в мыслях, но — предателя.
Сам Карантир тоже боялся быть преданным. Каждый день боялся.
В такие моменты Карантир проклинал свою неопытность, свои смешные по эльфийским меркам года — будь на его месте кто угодно, совершенно кто угодно, хоть чуть поумней Иммлериха — тот бы давно догадался. Потому что знал бы, как горчат на языке, мать их, истины.
А Карантир вот только начинал догадываться.
С утра он разговаривал с Валратом, на обед был с неожиданной настойчивостью зван к Коэлро, а вечер ему предстояло провести в изысканной компании Роэра и его наложниц.
Все трое — главы самых знатных и влиятельных семей на Тир-на-Лиа — дули в одну дуду.
Все трое говорили одно и были безбожно, скабрезно правы. А Карантир боялся им сказать, что с ними во всём согласен.
Карантир зябко повёл плечами. Нельзя сейчас думать об этом.
Эредин уже ждал его, вольготно развалившись в кресле. Его бордовый, распахнутый на груди камзол сливался с бордовой парчой, которой была обита вычурная мебель в малой гостиной.
Бордовым было и вино в тонком изящном бокале, которым Эредин Карантиру салютовал.
Эредин обожал вычурную роскошь и кричащие цвета до такой степени, как никаким сумасшедшим королям d'hoine и не снилось.
Да и вряд ли подобное сравнение Эредина теперь оскорбило бы.
Если раньше Эредин ненавидел всех d'hoine до единого, то теперь его ненависть приняла извращённо-выборочный характер.
У ног Эредина сидела Бо, и по её напряжённой позе со слишком ровной спиной Карантир понял — не он один не одобряет эрединово пьянство. Крылья носа Бо трепетали, она явно сдерживалась, чтобы не скривиться.
Странным образом вид Бо даже приободрил его — ещё кто-то думает с ним в унисон. Карантир кивнул ей, и она улыбнулась в ответ.
На расслабленном лице короля Дикой Охоты блуждала хищная, какая-то даже томная усмешка.
Карантир поморщился — ну что ж, серьёзного разговора не будет.
Опять.
— Пришёл читать мне нотации, золотое дитя? — Эредин поднял одну бровь, и усмешка на его лице из томной стала просто-напросто плотоядной.
— Сначала задушим проклятый Остров, а потом всё остальное. Нам теперь не нужна кровь Лары Доррен, нам теперь не нужен вообще никто.
Эредин развязанным движением плеснул себе ещё бокал.
Карантир сухо кашлянул и сел в кресло напротив.
— Зачем нам Остров? Пусть они размножаются себе. Пусть думают, что в безопасности. А мы будем воровать их детей. И если половина из них окажется г’аал, то мы уже выиграли. Уже. — Да даже если четверть.
Эредин с трудом сосредоточил на нём взгляд. Этот разговор они вели не в первый раз.
Карантир решил всё же попытаться:
— Спираль увешана богатыми мирами, как яблоня плодами в августе. Хочешь — бери золото, хочешь — рабов. Только протяни руку, — сказал он.
— Внешние миры — загадка. Зачем они нам, если есть чем поживиться здесь, на нашем завитке Спирали?
Бо внимательно слушала. Эредин ухмылялся и плевать хотел. Всё шло по накатанной — сначала это благодушное равнодушие, вызванное вином и фисштехом, потом резкое раздражение.
Никак невозможно до него достучаться.
— Я сказал — сначала уничтожим Остров!
Спорить с королём Дикой Охоты в этом состоянии было бесполезно.
Да и в любом другом состоянии — тоже.
Карантир, уже ни на что не надеясь, сухо поклонился и вышел, чувствуя, как мягкие лапы чёрной меланхолии обнимают его сзади за спину, а щемящая безнадёжность царапает где-то под рёбрами, внутри.
Можно привести караван к ручью, но нельзя заставить верблюда напиться, если он сам того не пожелает.
Чёрт с ним, если сдохнет один какой-нибудь верблюд. Но как же остальные Aen Elle?
Он скорее почувствовал, чем услышал лёгкие шаги за спиной. Резко обернулся в раздражении — последнее, чего он сейчас желал, чтобы его беспокоили с глупыми вопросами какие-то слуги.
Бо склонилась в изящном поклоне.
Полы светло-зелёного одеяния качнулись, и она вверила ему свой внимательный пустой взгляд. В этом взгляде не было ничего от живого существа — только пустота и безразличие. Так смотрел бы ствол пушки перед тем как выстрелить, будь у пушки душа вместо фитиля.
— Вы сказали, моя жизнь не изменится с новым хозяином, — на миг Карантиру показалось, что что-то живое зашевелилось-таки под слоями холода и безразличия во взгляде Бо. Но только на миг.
— И что? — нетерпеливо спросил он. — Разве это не так?
Бо и бровью не повела.
— Господин Иммлерих был великим воином, — прошелестела она. — Преданным благородной бели. Господин Эредин же предан только себе.
Господин Иммлерих был маньяком, который испытывал чуть ли не оргазм, когда убивал, подумал Карантир. Однако во втором своём утверждении она права.
Он смотрел на бесстрастное лицо Бо, и его вдруг осенило. Если нельзя довериться никому из приближённых (вести двойную игру в Тир-на-Лиа так же естественно, как дышать), то здесь — другое дело.
Будет стоять её слово против его слова — Бо никто не поверит.
А ещё она — идеальное оружие: безмозглое, послушное. Вряд ли у неё есть какие-то свои цели.
Карантир впервые за долгие дни улыбнулся.
В голове у него начал созревать план.
***
А через неделю Эредин объявил общий сбор — сбор и королевский приём, и Карантир хорошо, очень хорошо себе успел представить, чем такие приёмы заканчиваются. Эту ночь он провёл у Роэра с его наложницами. Опять. Глядя на гибкие, молодые, податливые тела человеческих служанок, извивающиеся в ритме медленной музыки (оказалось, что слухи, ходящие про Роэра, — абсолютная, совершенно неприукрашенная правда: тот был знатный извращенец и ценил только такую быстро преходящую мимолётную красоту), — Карантир остро скучал по временам, когда его интересовало вот такое. Сейчас же всё заглушалось чувством падения в чёрную бездну, в которую их всех тянул проклятый Эредин. Хорошо, что с этим мнением он был не один. — Что нам эти внешние миры? — разглагольствовал подвыпивший и донельзя раздражённый Роэр, резким жестом скидывая с колен фигуристую смуглую наложницу. — Много — не означает хорошо! — продолжал он кипятиться. — Нам что, их солить, эти миры? — Здесь, на нашем завитке Спирали, богатств — немерено! Руку протяни и возьми! Дался вам этот Остров? Это ведь курица, несущая золотые яйца! Хочешь знать моё мнение — нам с ними в дёсны целоваться надо, а не кошмарить их набегами, мать твою. Карантир лениво подумал, что надо бы присоветовать выкупить этому сластолюбцу тех островитянок, у которых г’аал не обнаружили. Раз он такой любитель. Всё лучше, чем пускать девок в расход — проклятая эрединова жестокость. — Роэр, тебе бабы твои и похоть твоя все мозги отбили! — отозвался рыжий Валрат, подплывший к краю бассейна и опершись руками на бортик. — В дёсны целоваться не надо. Прийти и взять, что хочешь, по праву сильного — это да. Но не слишком часто. А то рука дающего оскудеет. Поэтому я не понимаю, какого рожна ли мы должны нападать на них каждую грёбаную неделю — тут ты прав. Коэлро, чернокудрый, до боли красивый и бесстыдно, вопиюще похожий на Эредина — тот приходился ему двоюродным братом, — усмехнулся. Усмешка вышла точно такой же пошло-хищной, как давеча у Эредина, и Карантира аж передёрнуло. — Пока вы тут возмущаетесь, — веско сказал он, — Эредин изведёт островитян на нет. В живых останутся только те г’аал, кто оказался среди нас. Плевать он хотел на все миры — как внутренние, так и внешние. Он хочет власти. И власти абсолютной. Видимо, сказалась-таки родственная кровь — как точно подмечено, подумал тогда Карантир. И на следующий же день — в сияющем золотом тронном зале, стоя перед всеми и являя собой апофеоз величия и славы, — Эредин с точностью повторил слова, сказанные его кузеном в бане. — Выжжем Остров огнём! — говорил Эредин, и глаза его горели зло и почти безумно. — Расколем его пополам! Убьём всех до единого. Карантир с трудом успокоил бешено бьющееся сердце. За его спиной были слышны говор и перешёптывания. Странно, отрешённо подумал он, но точнее Эредина выразилась эта дикарка Бо. Как она сказала? «Господин Эредин служит только себе». Как в воду глядела.***
Криинмайхед выл, ныл, рыдал и причитал на все лады. После часа общения с ним Цири стало казаться, что она вернулась в раннее детство и опять находится во дворце Калантэ под опекой несносных матрон. Она и понятия не имела, что единороги могут так себя вести. Терпела и старалась не свалиться с могучей розовошёрстной спины. Однако скользить с ним через пространства и времена было одно удовольствие — они расступались перед ними как заговорённые, будто перед единорогом лежала одному ему видимая дорога из звёздной пыли. Вполне возможно, так оно и было. Мир, где их должны были ждать, устилал розовый песок — а сверху, на лиловом покрывале ночи, рассыпались жемчужные звёзды. В этом мире было нестерпимо жарко. Криинмайхед сразу же слился с розовыми дюнами, и Цири казалось, что горячий ветер несёт её вприпрыжку. Небо же было свинцовым, тяжёлым, литым — без этой легкомысленной прозрачности, намекающей на множество миров и бесконечность космоса. Она чувствовала себя очень незащищённой — с ней не было ни одного г’аал. Да и Геральт ничего об этом не знал. Если бы она рассказала Геральту, тот резонно предложил бы, что для Мин это оказалось бы «небольшой прогулкой». Именно Мин. Мин стала необычайно сильной. Ещё бы — она же всегда возвращалась. Скольких Aen Elle она уже поглотила одному Богу известно. Любой другой бы не выдержал — второе магическое тело перетянуло бы на себя душу, а первое растворилось бы. Но Мин возвращалась. И возвращалась всегда. И каждый раз Цири испытывала перед Мин душное чувство вины. Если бы у Цири был шанс на ещё одну жизнь, она бы загадала, чтобы в следующей жизни её любили так же как любила Койона Мин. И чтобы она точно так же любила в ответ. Но такой жизни не предвиделось. Была только эта — без любви, с давящей ответственностью и неудобными решениями. Цири вздохнула. Надо собраться. Криинмайхед скользнул под свод пещеры, стены там были уже не розовыми, а ярко-красными. И на фоне этих кровавых стен почти терялись два тонких, бледных, изящных силуэта. Цири узнала его сразу — и узнаванию не поверила. Несмотря на все слова, на все заверения Иуарраквакса и Криинмайхеда, она всё равно не ждала. Почему-то в каком-то потайном уголке души она свято, непоколебимо была уверена — он не придёт. А он пришёл. Карантиру было явно не по себе — он поднял руку в небрежном якобы приветствии. Большой просчёт, если хотел выглядеть уверенно — пальцы у него дрожали. Криинмайхед оскалил розовую пасть и, утратив даже отдалённое сходство с лошадью, показал острые, как кинжалы, зубы. — Похожий на бабу вонючий чародейский Aen Elle ожидает тебя, звездоокая, — услышала Цири у себя в голове. Женщина же с ним — как, приглядевшись, увидела Цири — эльфкой, как ни удивительно, не была. Зато была островитянкой — Цири уловила ярое возмущение Криинмайхеда на этот счёт. Женщина очень напоминала Мин, вот только лицо её было как морозный, покрытый игольчатыми инеем, замёрзший цветок — губы, что должны были бы смеяться, навсегда сковала лёгкая презрительная полуулыбка, в миндалевидных глазах застыло вечное безразличие. Она должна была быть очень-очень сильной. Цири уже привыкла улавливать признаки этого безразличия, прежде чем г’аал решит прекратить быть человеком и улетит навсегда белой птицей в синее небо. Именно это безразличие скользило в ледяных чертах. Но что-то эту женщину здесь ещё держало. Интересно, что. Цири ловко спешилась. — Не ожидала, что придёшь. Не ожидала, что вообще будешь разговаривать с единорогом. Карантир неловко улыбнулся. — Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — сказал он. — Разделяю с тобой нерадость нашей встречи, однако обстоятельства сложились так, что мы можем быть друг другу полезны. Спасибо, что пришла одна. Цири усмехнулась. — Если понадобится, — пообещала она, — разделаюсь с тобой не хуже Геральта. А может, даже и получше. Карантир вздёрнул подбородок. — Это вряд ли. Со мной — г’аал. Безразличная женщина безразлично скользнула по ним взглядом и поклонилась. — Бо, — представилась она. Короткое прозаичное имя совсем не подходило к аристократичным, словно выделенным из тонкого амелльского мрамора чертам. — Бо из Тир-на-Лиа. Криинмайхед оскалился ещё страшнее. — Из Тир-на-Ли она, как же. Цири глубоко набрала воздуха в грудь и сосчитала, как учил Весемир: шесть раз на выдох, четыре на вдох. Если бы у неё был шанс ещё на одну жизнь… Как бы ей хотелось быть другим человеком — горячим и не думающим о последствиях, чтобы вспылить, как, например, Ламберт, выхватить меч и попросить этого мудилу не учить дедушку кашлять. Но другой жизни не было. Была только эта — где пришлось взять себя в руки, успокаивающе погладить по носу Криинмайхеда и ровным спокойным голосом напомнить Карантиру о том, что у них общие интересы. — Если Эредин умрёт, — сказал Карантир, опустив веки, — у народа Aen Elle останется хотя бы призрачный шанс… да что ты, хотя бы тень шанса. Зачем нам разрушенный Остров? Зачем нам внешние миры? Цири согласно кивнула — она тоже считала Эредина безумцем. Карантиру понадобилась ещё минута, чтобы решиться. — Он будет возглавлять следующую Охоту, — сказал он треснувшим голосом. — Решил намедни. — А Бо, — он показал на женщину, — будет с ним. — Но не станет его защищать. И рыцари Дикой Охоты, которые будут рядом, тоже не станут. Это я беру на себя. Но и ты не подведи — найди самого сильного г’аал среди островитян. Найди того, кто его убьёт. И тогда мы уберёмся с вашего пути. А вы уберётесь с нашего. Цирилла согласилась бы на любую другую жизнь. Абсолютно на любую: фермершей, фрейлиной — кем угодно. Только бы не быть здесь. Только бы не чувствовать этого. Только бы не делать того, что ей предстояло сделать. Но любой другой жизни у неё не было. А была только эта, где предстояло вернуться на остров вместе с Криинмайхедом, который тоже всё понял и сразу сник — стал маленьким и каким-то жалким. И звёздная пыль больше не блестела на их дороге. Дороге, где предстояло тяжёлыми шагами сначала выйти из калитки, а потом зайти в другую — пройти через малюсенький внутренний двор, обойти свежесрубленную поленницу, подняться на три ступеньки, толкнуть окрашенную в охряной цвет дверь. Где предстояло поздороваться с обернувшейся Мин, сказать ей, что нужно поговорить наедине, и под напряжённым, каким-то уж слишком понимающим взглядом Койона выйти с ней во двор. А потом сказать ей всё. Как бы ни было тяжело это сказать. — Ты самая сильная среди г’аал, Мин. Потому что ты всегда возвращалась. И если ты не убьёшь короля Дикой Охоты — этого не сделает никто. Хотела бы я, Мин, чтобы у тебя, как у меня, была любая другая жизнь. Где бы ты любила своего ведьмака и была бы обычным, совсем обычным человеком. Хотела бы. Но у тебя, как и у меня, её нет.***
Мин опять не могла уснуть ночью. Как всегда, когда волновалась. Койон лежал рядом с ней, заложив одну руку за голову и через полуприкрытые веки то ли смотрел на жёлтый диск луны, то ли дремал. Он совершенно не удивился новостям — как будто и правда чего-то такого ждал. Почувствовав взгляд Мин, он открыл глаза и улыбнулся. — Что не спишь опять, Мин-чи? Мин пожала плечами. — А то непонятно. Страшно ей не было. Может, потом станет. Пока же её грызла лишь выматывающая, навязчивая тревога. Тяготила дурацкая, дремучая предопределённость — как будто это всё уже случалось. Как будто всех их просто дёргают за ниточки и повторяется одна и та же пьеса. Койон невесело усмехнулся. Потянулся к ней и заправил выбившуюся прядь волос за ухо. Потом просто притянул к себе на грудь. — Знаешь что, Мин-чи… — его шёпот был горячим. — До тебя у меня в жизни всегда был бой, бой, бой. Чудовища или их поиск. Или работа наёмника. То же ничего хорошего — грязный хлеб. Ты же подарила мне мир во время войны. Спасибо. Мин подняла голову. Нечеловеческие глаза Койона светились в полумраке. — Я так рад, что прожил с тобой это время, пусть недолго. Нормальная жизнь. Собственный дом. Зелёный от зависти Ламберт. Почти все мечты сбылись. Он помедлил. — Жаль, мы не сбежали тогда за Водопады. Мин потянулась к нему. Прижалась ещё крепче. Если бы она могла, то покинула бы и первое, и второе тело, забралась бы ему под кожу, свернулась змейкой вокруг сердца и стала бы там жить. — Тебе спасибо, что появился тогда в моей жизни. Спасибо, что спас меня за Водопадами. Спасибо, что ждал в Каэр Морхене. Спасибо, что пришёл со мной на Остров. Спасибо, что женился на мне. Койон хмыкнул и улыбнулся ей в волосы — поцеловал в лоб. — Пожалуйста, Мин-чи. Спи уже. Утро вечера мудренее. В окно глядела тёплая, добрая ночь, и август даже здесь, даже в городе, доносил с полей в открытое окно запахи сочного, наливающегося августовской порой разнотравья. Такой ночью, думала Мин, всё-таки засыпая, просто очень хочется жить.
