Невеста Речного Бога

      Кейра присела на берег. Под сенью тонких, воздушных, льнущих друг к другу кипарисов бирюзовый и радостный речной поток сливался таким же потоком, морским - тёмным, почти черничным. Облака едва намечались на весёлом глубоко-синем небе. Долетали крики чаек, в воздухе ощущалась эта особенная морская свежесть — прохладная, солёная, оседающая на языке тонкой пленкой.       Кейра прищурилась и улыбнулась.       Здесь было по-настоящему красиво — и с магической точки зрения, и с обычной. Даже если добавить ко всему этому изрядную порцию островного, приторно-романтического флёра.       Когда-то это было место силы. И не какой-нибудь, а подлинной, глубокой, сакраменальной. Привязать одну душу — живущую в двух телах — к другой, дабы г’аал всегда возвращался. Вот в чём был смысл древнего ритуала.       С годами, конечно, всё опошлилось в свадебную показуху.       Кейра усмехнулась, вспомнив, как Койон, вопреки обычаю, признался своей невесте в любви, вместо того чтобы зачитывать напыщенную, сдобренную островным шовинизмом речь. Удовольствие, которое она тогда испытала от вытянувшихся физиономий местных мужланов, было безмерным.       Ламберт тогда аж в голос заржал.       Выходило бы отличное празднество, если бы не началось смертоубийство.       Несмотря на суматоху, охватившую Столицу, здесь было тихо и безлюдно. Жителям сейчас было не до свадеб и не до романтики.       А Кейре как раз требовалось подумать в тишине.       Удалось даже без обид отвязаться от Ламберта, который в последнее время буквально таскался за ней по пятам. Геральт как-то нахмурившись пробормотал, что Ламберт, дескать, переживает за неё, замечает её чародейские трудности и хочет поддержать, просто не знает как.       Учитывая собственную биографию, украшенную миллионом баб и вырывающей душу историей с Йен, Белый Волк был довольно сомнительным советчиком в любовных делах.       Но Кейра промолчала.       Чародейские трудности, между тем, заключались в том, что Капитул, похоже, окончательно сошёл с ума. Цири пожимала плечами холодно и безразлично. - Ты же их знаешь. Лучше меня. В прошлый раз я тоже негодовала, а теперь просто знала, что будет. Они будут блеять, как овцы, и не примут ни одного решения.       Так и вышло.       Кейра не поверила сразу. Поверила потом.       Филиппа заколебалась, Йеннифер засомневалась, Трисс крутила головой, пытаясь уловить, где тут правильное мнение. А в глазах Шеалы де Танкервиль заиграл хитрый, расчётливый огонёк — она уж точно будет с победителем, кем бы он ни оказался.       И лишь Ассирэ, скромная и тихая (вот уж кого не ожидалось!), сказала — не громко, но твёрдо, — что Кейра права, и опасность куда больше, чем всем им кажется.       Но её голос был мгновенно заглушён другими — голосами страха, неверия, желания власти.       — Они же привыкли считать себя самыми умными, — зло подумала Кейра. — Сейчас будут сутками сидеть и просчитывать вариации. А в итоге, мать твою, опять ни до чего не договорятся.       Цири стояла рядом, смотрела на тени в волшебном зеркале, кривила губы. На лице её не было даже раздражения — только усталость и равнодушие.       На Капитул тратить эмоции Цири больше не желала.       Кейра хмурилась, силилась подобрать слова, но в конце концов поняла, как это бесполезно.       Насколько же легче было с Ламбертом.       Кто-кто, а он знал, что будет делать. У него чёрное было — чёрным, а белое — белым.       В нём плясала весёлая злость, он просто предвкушал хорошую, сочную драку.       — Конец грозит всем, а обороняться должны одни островитяне? Из которых солдаты — как из меня морковкин хвост. Остальные умывают руки. Как-то по-свинки, а? Не считаешь? Ты как хочешь, Кейра, а я остаюсь.       Решение Кейра приняла давно. А теперь, под сенью влюблённых кипарисов, просто призналась в нём самой себе.       Она улыбнулась во весь рот и почти бегом поспешила вниз по набережной.       От принятого решения ей стало необычайно легко.       Регис открыл дверь сразу, будто ждал.       За его спиной маячил ученик — брат Мин. Ярс, кажется, или как его там. Лаборатория у них с Регисом была — что надо. И не скажешь, что основное назначение — аптечное.       Кейра окинула взглядом ряды пробирок и реторт, с удовольствием отметив, что все нужные компоненты есть. Впрочем, здесь было вообще всё.       Она сразу взялась за дело — сказалось, наверное, влияние Ламберта. Объяснила чётко и без обиняков, что и зачем.       В глазах Ярса вспыхнул огонёк восхищения, почти верноподданнического — почти как тот, с которым он смотрел на Цири.       Регис же улыбнулся, не разжимая губ, и Кейра поймала себя на мысли, что одобрение древнего вампира — приятно. Даже чертовски лестно.       — А где твоя невеста? — спросила она Ярса, и, сделав над собой неимоверное усилие, выцарапала из памяти имя: — Рия, кажется?       Ярс польщённо улыбнулся, но улыбка быстро угасла.       — Я отослал её пока в деревню, к родителям. Пока всё это… — он запнулся. — Пока не закончится.       — Ага, — кивнула Кейра. И вдруг, неожиданно для самой себя, не стала язвить. — Что ж… это можно понять.       Ламберт, в отличие от Рии, постоянно мешался под ногами. Своим длинным, любопытным носом он влезал в процессы, которых не понимал. То заходил, то выходил, отвлекая и нервируя. Правда, нервировал он только Кейру — с Ярсом они оживлённо обсуждали слухи: вся Столица стояла на ушах, и, по словам Цири, это должна быть последняя, решающая битва.       А потом — либо Эредин прорвётся во Внешние Миры, и тогда всему конец, солнце погаснет. Либо они всё же отобьют натиск Aen Elle — и тогда этот несовершенный, глупый, но горячо любимый мир ещё попыхтит. Тысячу лет. А может, две.       Кейра не позволяла себе задумываться. Сейчас, как никогда, нужна была предельная концентрация.       Когда Ламберт, округлив глаза, заявил, что разговаривал с койоновской розовой лошадью, Кейра вконец рассердилась и выгнала его ко всем чертям. Никаких галлюциногенов в их с Ярсом работе не было… вроде бы. Но кто знает, как на что реагирует мутировавший организм?       Розовая говорящая лошадь!.. Ну слов нет.       Когда Кейра наконец очнулась от работы, выяснилось, что прошло уже три дня. И как бедный Ярс до сих пор держится на ногах — было непонятно.       Зато на деревянном столе перед ними аккуратно лежали, то над чем пришлось так долго биться, — похожие на прозрачные драгоценности, аккуратные шары, будто выточенные из хрусталя. Абсолютное большинство было насыщенного бирюзового цвета — того самого, что имел радостный речной поток под влюблёнными кипарисами.       Кейра улыбнулась — какая блестящая аллегория!       Их было почти четыреста — вычурных, по-чародейски нарядных бомб, которые при сильном ударе взрывались и уничтожали всё живое и неживое в радиусе семи-восьми футов.       А рядом с ними лежали десять хрустальных шаров — кроваво-красных.       К ним Кейра никого не подпускала.       — Смотри, — сказала она Ярсу. — Эти — самые опасные. Они не взрываются. Они останавливают время. Ненадолго — минут на тридцать, и только в паре футов вокруг… Но ты представляешь, сколько за полчаса можно успеть в бою?       

***

      Мин зябко поёжилась.       Это могло начаться в любую минуту.       Совершенно в любую.       И все к этому были готовы.              Кроме неё.       Это во втором теле кроваво-красный закат, расплывающийся вороной по горизонту, её бы не испугал.       Но сейчас она была в первом — просто напуганной и просто собой. Просто щепкой, которую Великая Река несёт, куда глаза глядят.       Скорей бы Койон уже вернулся домой.       Вокруг было чёткое ощущение конца света — Столица пылала в горячке войны. Конец света в любом случае наступит — по крайней мере, конец этого, знакомого нам света.       А после него будет уже другой, какой-то новый свет.       Островитяне готовились держать осаду города — дисциплинированно и беспощадно. Удивительно. Кто бы мог подумать?       Цирилла уверяла, что всё решит она — одна, решающая битва. А Цирилле здесь верили все.       Кейра, не разгибая спины, химичила в лабораториях с Ярсом под её началом — создавали что-то страшное, Мин даже не хотелось знать что.       Ещё вчера та же Кейра открыла портал, и Мин радостно ахнула, увидев, как из него деловито выходит Эскель.       — Не могу же я пропустить такое веселье, — криво улыбнулся он ей.       С собой Эскель притащил половину своей оружейной и пообещал, что сумевшим добраться до земли Aen Elle не поздоровится.       Криинмайхед, до этого мотавшийся многие месяцы непонятно где, вернулся, сделал героическую морду и встал боевым розовым конём в стойле.       Его притворства хватило меньше, чем на неделю.       Каким-то странным образом оказалось, что и Цири, и Регис, и Геральт в курсе, кто Криинмайхед такой.       Единорог теперь с независимым видом шнырял по улицам города, и самое странное — все, абсолютно все, делали вид, что так и надо. А может, горожанам просто было не до него.       Мин краем уха слышала, как он познакомился с Ламбертом. Непонятно, кто из них был больше удивлён.       Мин выбрала минутку и пробралась к нему в конюшню.       — Криинмайхед, — сказала она, глядя на розовую пушистую гриву и трогательный бархатный нос. Единорог был плюшевым на ощупь. — Криинмайхед, миленький, присмотри за Койоном. Не дай ему пропасть.       Криинмайхед скосил лиловый глаз и серьёзно кивнул.       — Ты о нём больше волнуешься, чем о себе, — ворчливо заметил единорог.       Так оно и было.       Мин всё думала: бешено бьющееся сердце как-то успокоится под размеренное течение дней... но не тут-то было.       С каждым днём она привязывалась к Койону всё сильнее. Любовь и благодарность расцветали в груди, и Мин решительно не понимала, как она без него жила раньше. Наконец дверь открылась, и ведьмак зашёл в дом.       Мин уже научилась неплохо читать по его лицу — застыла. Он перестал хмуриться, задумчиво потёр подбородок и ободряюще улыбнулся.       — Ну что ты, Мин-чи? Не мечись как тигр в клетке. Двум смертям не бывать.       Мин пожала плечами. Кажется, конец света откладывается ещё на несколько часов. Или Койон просто тянет? Не говорит?       — Ярс заходил, — сообщила она ведьмаку. — Сказал, что жалеет, что г’аал достался мне. Что мне приходится нести эту ношу. Лучше бы г’аал был у него — тогда бы он смог меня защитить.       Койон снова мягко улыбнулся.       — Вот видишь. Твой брат прав. Он так говорит, потому что любит тебя. Как и я. Я тоже жалею. Хотел бы я, чтобы ты была где-то в безопасности, за тридевять земель отсюда.       Он привлёк Мин к себе, зарылся носом в её волосы. От него пахло гарью, пахло страхом, пахло войной. В глазах у него поселилось незнакомое ей жёсткое выражение.       Тот самый мир во время войны, которому он так радовался, — хрустнул, как яичная скорлупа. И всё вернулось на круги своя.       Мин страшно захотелось, чтобы ничего этого не было. Чтобы не стояли они тут в ожидании конца света, а пошли бы, как всегда, после ужина, вечером наверх — ложиться спать. Натянуть бы одеяло с головой — и ничего бы этого не видеть.       — Там целая армия, Мин-чи, — прошептал ей в ухо Койон. — У нас есть ещё минут двадцать, и они будут точнёхонько над нами. Береги себя. Я люблю тебя.       Мин подняла к нему залитое слезами лицо.       — И я тебя люблю. Ты тоже не лезь в самое пекло. Пожалуйста.       Ведьмак растянул губы в улыбке и кивнул.       На улице что-то грохнуло, взорвалось, и отовсюду потянуло ледяным холодом.       Они кинулись к двери.       Горизонт как будто завернулся вовнутрь — в кошмарную, кровавую, рвущую облака на ошмётки, закручивающую вечернее море ледяную воронку.       И от этой линии горизонта, как пчёлы от улья, отделялись и устремлялись прямиком на крыши Столицы фигуры всадников в костяных доспехах — их было так много, так страшно много, что их тень, множественная и шевелящаяся, как многоголовое чудовище, полностью заслонила заходящее солнце.       Грозно скалились шлемы-черепа, били копытами по вечереющему небу демонические лошади.       Цири была права — они бросили все силы на эту последнюю, решающую битву.       Впереди всех летели фигуры в красных плащах — самые пугающие, самые внушительные. Доспехи топорщились шипами, они так и сочились холодом, что трава и деревья покрывались инеем. Рядом с ними, несясь прямо по воздуху, гнали гончие — адовы отродья, ядовитая слюна капала вниз. В светящихся красных глазах гончих полыхала неутолимая жажда смерти.       Холод и страх волнами накатывали на Столицу, погружали её во тьму, старались запустить свои щупальца в сердце каждого жителя.       Но Столица не поддалась.       Здесь и там вспыхивало зарево выстрелов, один за другим поднимались в небо светящиеся г’аал. Мин услышала, как где-то позади истошно заорал Ламберт, а потом в воздухе что-то взорвалось, треснуло, и одна из гончих, жалобно взвизгнув, рухнула со всего разбега вниз.       Всадник замешкался — и в ту же секунду ему в бок врезался нетопырь, огромный, с человека размером. Кожистые крылья обняли Aen Elle, унося того в небытие.       Откуда-то снизу донёсся чей-то командный рёв, сверкнула вспышка, и ярко-красное пламя расцвело пузырем в группе скачущих всадников. Их движения замедлились, а потом и вовсе сошли на нет. Они зависли в ночном небе, и несколько г’аал ринулись к ним, вгрызаясь в доспехи, пожирая и расчленяя, отрывая куски кровоточащей плоти.       Мин вдруг осознала, что наблюдает битву не снизу, а сверху — первое, слабое тело осталось там, внизу, повисло на руках ведьмака. А Мин — настоящая Мин — уже была здесь. И теперь жаждала крови не меньше нетопыря и других г’аал. А куда больше.       Глупые человеческие страхи и страдания, слова и обещания растворились в закатном небе, и Мин ощущала теперь лишь холодную, выверенную, кристально чистую ярость.       И закипел бой.       Она жалила и била, била и жалила, наслаждаясь жаждой крови и своим могуществом эту жажду утолить.       Так, как и говорила Цирилла, Мин пробивалась сквозь гущу сражения к нему — к самому главному, к неудавшемуся пока королю Эредину Светоносному.       Его алый плащ и вычурный, золочёный доспех мелькал то здесь, то там, скрываясь то за другими рыцарями Дикой Охоты, то — как мерзко! — за сражающимися на стороне Aen Elle г’аал.       Мин просто летела к своей цели, разрушая всё на своём пути. Упавшие оземь жизни и выпитые души не имели ни малейшего значения. И по мере приближения к Эредину их становилось всё больше.              Было в этом, однако, нечто странное. Кто-то из рыцарей бросался грудью на неё, стремясь обессмертить своё имя, защищая короля. А кто-то быстро отступал с её дороги. Не из страха — намеренно. Даже придерживал гончих.       Но думать об этом было некогда.       Обогнав мясистое кровавое облако, она выплыла-таки наперёд королю Дикой Охоты. Сияющий свет рядом с ним развернулся, и Мин услышала злой, надсаженный голос:       — А, Мин из Верхнего Волоха…       И Бо вдруг ринулась в сторону от Эредина, увлекая за собой немногочисленных оставшихся рыцарей, освобождая Мин дорогу.       Эредин остался один.

***

      Когда Иммлерих погиб, для Бо погас свет мира.       Она и сама не понимала, почему и первое, и второе её тела продолжают жить и исправно служить ей, если душа не хочет быть здесь. Душа изошла кровью в тот момент, когда Мин из Верхнего Волоха убила её принца, её сердце, её господина.       Свет сердца Бо сгорел дотла — даже кучки пепла не осталось, чтобы похоронить, а проклятая Мин из проклятого Верхнего Волоха даже не дала себя серьёзно ранить — мгновенно перетекла в первое тело и была такова.       Проклятущие островитяне, да поглотит их геенна, провели над трижды проклятущей Мин и Ведьмаком с Большой Земли старый ритуал — и теперь Мин было не достать. Она стала привязана к Ведьмаку, к этому монстру в человеческом обличии, который будет жить ещё долгие-долгие годы. И, возвращаясь раз за разом, Мин становилась всё сильнее.       Ей было позволено любить, а Бо — нет. Проклятущая Мин почему-то могла быть счастливой рядом со своим ободранным муженьком, а Бо больше никогда не увидит того, по кому плакало её сердце.       Бо видела её много раз во время набегов на Остров и, скрипя сердце, вынуждена была признать: во втором теле Мин была очень сильной. Сильнее самой Бо.       Но господин учил Бо быть терпеливой. Ждать. Пока не увидишь, куда бить. Как именно извести противника.       И Бо ждала.       Она просыпалась и засыпала с одной мыслью: отомстить за смерть господина — единственного, кто ей был по-настоящему дорог. Существование — в первом ли, во втором ли теле — было лишь скучной обязанностью, пока она не сможет присоединиться в смерти к нему. К Иммлериху.       Когда она раньше пыталась выслужиться, на пузе перед ними вертелась — они её не замечали.       Теперь же, когда она стала по инерции доживающим свои дни куском льда, Aen Elle неожиданно прониклись. Видимо, и сами были такими же.       Эредин приблизил её к себе. Карантир приходил и распрашивал про Мин, и на минуту Бо показалось, что и он — Карантир — разделяет её чувства. Что-то тоже хочет... отомстить.       Но нет.       Месть за Иммлериха была Карантиру не нужна. Его заботила лишь собственная власть и положение при дворе.       Бо было глубочайше наплевать, кто там сидит на троне — Эредин или его двоюродный братец. Её страждущее сердце помнило лишь Иммлериха, а все реальные эльфы — такие же надменные, такие же холодные и горделиво красивые — причиняли лишь боль, напоминая о нём.       Бо хотелось, чтобы Мин, отнявшая у неё господина, тоже страдала. Чтобы ей было больно — точно так же.       И тогда её озарило.       В тот момент, когда Карантир открыл ей и этой самой Цирилле, как именно он хочет убрать Короля Дикой Охоты. С чьей именно помощью.       Бо не сможет убить саму Мин. Но саму Мин убивать и не обязательно. Трижды проклятущая Мин не заслужила благословенного забытья смерти — она заслужила годы, десятилетия горя. Горя и плача по утраченному. Как и сама Бо.       Ни один мускул не дрогнул на лице Бо, когда Карантир горячечным шёпотом сообщил ей о надвигающейся решительной битве и о плане.       Она должна предать Эредина.       Что ж. Она предаст.       Увидев Мин, она послушно отплыла в сторону и не подумала откликнуться на отчаянный зов Эредина и немногих ещё верных ему рыцарей. Даже оттеснила их от своего короля, чтобы Мин было удобнее убивать.       Эредин, все Aen Elle, как и всё вообще, давно перестали иметь для Бо хоть какое-то значение.       Бо бросилась камнем вниз и, не обращая внимания ни на кого, раскидывая своих и чужих, через одну долгую минуту уже была около этого жалкого флигеля, из которого взметнулась в небо Мин.       Ведьмак по имени Койон торопливо прикрывал одной рукой дверь и спешил к стоящей поодаль кучке людей. Никто из них не рассчитывал, что г’аал опустится так низко.       Ты ведь любишь его, Мин. Очень любишь. Так же, как когда-то любила я.       Все его умения, вся его скорость и выучка — всё было ничем против г’аал. Серебряный меч небольно кольнул Бо, и через мгновение она ощутила, как плавится его плоть под её светом — совсем как масло. Как он натужно хватает воздух, задыхаясь, не может сделать вдох, а лёгкие его уже наполняются кровью, и кровь выливается изо рта и из ноздрей. Щупальца Бо любовно гладили его везде, и хрупкая, прикрытая нелепым доспехом плоть горела под её прикосновениями.       Сзади истошно закричали — вспыхнул свет, даже ярче, чем у Бо — и она почувствовала, как что-то сзади разрывает её на части.       В последнее мгновение своей жизни она ощутила невероятное счастье.       Она отомстила.       Хозяин будет доволен.