Глава двадцать четвёртая, в которой пепел и зола
28 августа 2025 г., 15:25
Вокруг были пепел и зола. И ещё была боль.
Боль колола её под рёбрами, зола забивалась в ноздри, а глаза щипало от невыплаканных слёз.
Они победили. По большому счёту — да, победили. Хоть вкус у победы был не очень — Цирилла стояла, не веря и негодуя, перед телом мёртвого друга.
Но слишком хорошо она помнила Столицу в том, другом времени.
Помнила, как от неё остался один обугленный остов, просто огромная дымящаяся дыра от Острова в океане. Помнила, как на улицах громоздились трупы. И помнила брезгливые лица Aen Elle, которые эти трупы даже не хотели убирать.
А сейчас всё было не так.
Столица — потрёпанная, обугленная, помятая — выстояла всё равно.
А Aen Elle убрались восвояси.
И самый главный Aen Elle валялся, раскинув руки, прямо на городской площади — она даже подошла и заглянула ему в лицо, чтобы уж точно удостовериться.
Мёртвые, но всё ещё такие же травянисто-зелёные, как и при жизни, глаза смотрели в небо с выражением безграничного, бескрайнего удивления. Эредин, хоть и мёртвый, до сих пор не мог поверить, что его карта так паршиво легла.
Странно, от него так много уцелело.
Когда сердце Койона перестало биться (а Цирилле не оставалось ничего иного, как думать именно так), Мин полностью потеряла контроль и связь с нашим, смертным миром.
Вероятно, она разила всех, абсолютно всех вокруг, выжигая их жизни и унося их души. Не только Эредина. По крайней мере, такая картина складывалась по отрывочным рассказам немногих г’аал, побывавших там, высоко в небе, и уцелевших.
Тел Мин — ни первого, ни второго — так и не нашли. Тела Койона тоже. Нашли только Ярса.
Цирилла стояла перед бывшим Праксисом и сдерживала слёзы.
Сзади раздались шаги.
Регис прошёл мимо Цириллы, явно не заметив её, шатаясь, как пьяный, и рухнул на колени перед своим учеником.
Плечи его сотрясались — в отличие от Цири, вампир по-настоящему, не сдерживаясь, рыдал. Ярсу раздробило голову оторвавшейся подгоревшей балкой — нелепая смерть наступила мгновенно. Он явно в последние минуты жизни куда-то спешил, бежал кому-то на помощь. Рядом валялась разбитая колба с какой-то жидкостью.
Получается, никто из тех, кого Цирилла собиралась спасти пять лет назад, не выжил.
Никто.
Зато выжила сама Столица.
И Остров.
Геральт, устало свесив голову, сидел рядом на отвалившемся куске стены.
Цирилла опустошённо подумала, что и Эскель вроде бы куда-то запропастился, и Ламберта тоже нигде не видно. Сил на эмоции уже не оставалось — мысли катались в голове, как чугунные неподъёмные снаряды, и Цирилла не имела над ними никакой, ну совершенно никакой власти.
— Мастер Регис, — тонкий детский голосок, дребезжащий и плаксивый, прорезал тяжёлую тишину.
— Мастер Регис…
Мальчишка, совершенно потерянный и несчастный, стоял, сдерживая слёзы и переминаясь с ноги на ногу.
— Мастер Регис… там мама… ушибло её, но вроде… — он подавился комком в горле. — Но она пока жива, и я… может, вы… поможете…
Регис резко выпрямился, обернулся и кивнул ребёнку.
— Веди немедленно.
Собрался, сухо кивнул Цирилле и Геральту и поспешил кому-то на помощь. Геральт проводил его взглядом.
— Я знаю, тебе трудно в это поверить, — тихо сказал он. — Но, кажется, всё возвращается на круги своя.
***
Цири стояла на холме и смотрела на Столицу сверху вниз. Город лежал перед ней как на ладони. После страшной разгромной битвы прошло три дня. И когда сознание и психика Цири всё-таки снизошли до того, чтобы переработать прошедшее, когда ей удалось всё-таки два раза от души выспаться, её наконец отпустило. Ей даже казалось, что трава стала зеленее, небо — синее, и вообще все краски ярче. Яростная неопределённость жизни, которая до этого трепала её и полоскала почём зря, хотя бы ненадолго успокоилась. И стало понятно, в какую сторону ей теперь жить дальше. Столица за эти три дня даже успела немного прибраться, приготовиться. Кое-где над крышами поднимались дружелюбные дымки, первый уцелевший корабль готовился отплыть в Горс-Велен за помощью. Рядом спокойно стоял Эскель, ожидая, пока она откроет ему портал. Эскель себе не изменял. Стоило ему убедиться, что ни одного живого Aen Elle в Столице не осталось, он немедленно завёл свою шарманку: дескать, я простой ведьмак, не обессудьте, с королями — это не ко мне, с чародейками тоже не то, так что Цири, деточка, помоги, открой портал — меня ждут Каэр Морхен, Весемир и Путь. Цири не возражала. Оглянувшись, она поймала взгляд Эскеля — он нахмурившись смотрел именно на бывший Праксис, на тот флигель, где раньше жили Койон и Мин. От флигеля практически ничего не осталось — так, кусок правой стены. Все внутренности дома превратились в неразличимое серое месиво, обильно присыпанное серой крошкой. Рядом, на чудом уцелевшей верёвке, полоскалась как флаг рубашка. Здесь Цири пришлось закусить губу и сглотнуть — слёзы обожгли горло. Рубашка точно была Койоновой — та самая сероватая, с которой он никак не мог расстаться и затаскал ее практически до дыр. Мин ещё тогда злилась и пыталась уговорить его выбросить это старьё. Койон только смеялся: «Ну что ты, милая… Ну хорошо, выброшу. Ну скоро. Ну может, через неделю. Ну разок ещё надену — и всё». И вот неделя прошла, их больше нет, а рубашка висит. У Цири резко защипало в глазах. — Думаешь, они точно мертвы? — спросила она у Эскеля. Эскель почесал шрам и пожал плечами. Он явно медлил с ответом. — Девушку-то я знать не знал, — наконец сказал он. — И вся вот эта ваша чертовщина с г’аал — не понимаю я это, увольте. А вот Гриф ещё и не с таких переделок выбирался, Цири. Тёртый он калач, хоть по виду и соплёй перебить. Они помолчали. — Но ты же не из-за них тогда решила вернуться на пять лет назад, — сказал вдруг Эскель. — Вернее… не только из-за них. Я всё спросить хотел — ну и что получилось? Цири мельком вспомнила, что в том будущем, которое она хотела предотвратить и предотвратила, Эскель остался лежать со вспоротым животом недалеко от того же Праксиса. — Да, — сказала она. — Aen Elle и, самое главное, одержимый властью Эредин, не проникнут во Внешние Миры. Не найдут там страшного оружия, о котором я и вслух говорить боюсь. Не нарушат равновесия на Спирали. Всё худо-бедно продолжит существовать по заведенному порядку вещей. Пока продолжит. Эскель вдруг криво улыбнулся и потрепал её по плечу. Цири неожиданно живо вспомнила, как он точно так же подбадривал её в Каэр Морхене, стоило ей оступиться и свалиться с тренажёров. Эскель никогда не терял присутствия духа. — Вот видишь, — сказал он. — Может, и с этими двоими всё утрясётся. Слыхал я, у Региса полно любопытных теорий. Не вешай раньше времени нос. Цири впервые за все эти дни улыбнулась. До конца в смерть ни Мин, ни Койона ей всё равно не верилось. Она желала им от всего сердца счастья, где бы они ни были. — Будем надеяться, ты прав, — сказала она, и в воздухе легко и ярко вспыхнул зев портала.***
Она летела по звёздному небу, и сотканная из света луны дорога вела её к источнику сияния. Свет уже согревал её, с каждой секундой приближаясь всё ближе. Такой тёплый, такой желанный, он нежно обещал покой. Ещё мгновение — и она достигнет его, растворится в нём. Кажется, ей только что было больно. Еще ей казалось, что она только что кричала, потеряв что-то важное. Какой-то звон, крик, шум, сражение… Она ещё помнила, что её когда-то звали Мин. И помнила, что у неё когда-то было второе тело. Кажется, она когда-то кого-то очень любила, и это было самое главное. С каждой секундой, по мере приближения к свету, память бледнела, исчезала. Абсолютно всё в её жизни перестало иметь значение, как только перед ней раскрылась лунная дорога. Свет заливал всё вокруг, дарил покой, благо, умиротворение. Свет звал и манил, и не было ничего прекраснее, чем этот свет. Но на лунной дороге кто-то стоял, преграждая Мин путь. Досады это не вызвало — такому чувству, как досада, здесь просто не могло быть места. Единорог был прекрасен — в его гриве запутались звёзды. — Ты не можешь просто так уйти, — спокойно сказал единорог по имени Тархона. И покосился на свет. — Мне очень жаль. Если бы обстоятельства сложились иначе, я сам проводил бы тебя по лунной дороге. Проводил бы туда, где нет боли и страданий — в царство вечной радости. Но я не могу. Наверное, на его слова стоило бы обидеться. Или расстроиться… Но таким чувствам, как обида или расстройство, здесь места не было. Поэтому Мин просто звонко рассмеялась. Звёзды, радостно сверкая, вторили её смеху. — Почему же не можешь? Тархона тряхнул гривой. — Ты связала себя в Великой Реке с ведьмаком. С Койоном, помнишь? Пока он жив, ты не можешь уйти по лунной дороге. Все воспоминания, которые Мин так тщательно гнала от себя, нахлынули снова. Грусть охватила бы её, если бы здесь было место грусти. Она увидит Койона ещё раз! Ради этого стоило даже подождать и не спешить к тёплому свету. — Как же? — удивилась она. — Как он умудрился выжить? Я же сама… я же видела… А я? Разве у меня ещё осталось тело? Тархона покачал головой. — Нет, Мин. Тела у тебя больше нет. Ни первого, ни второго. А Койон… — он помедлил, — выжил, потому что Криинмайхед опять поступил по-своему…***
Ламберт давно понял — в бою голову надо отключать и слушать только инстинкты. Иначе — ты труп. В бою он жил в каком-то своём особом ритме, а лишь потом — очнувшись, глядя на поверженное чудовище, — понимал, что вообще произошло. Впрочем, случалось и иначе: очухается на кровати, на полу или вообще в стогу соломы, в лучшем случае — с перевязанной башкой или рукой. Бывало и так. Не каждый поединок можно выиграть. Не каждый. И вот только под струями водопада Ламберт окончательно осознал, где он и что делает. Вокруг стоял пещерный, ледяной холод, но Ламберт не мерз. Вода этой странной подземной речки, со своими порогами и водопадами, оказалась удивительно тёплой и какой-то целительной. Прикосновение её к коже было приятным. Медленно и осторожно он опустился на колени и погрузил Койона — вернее, то, что от Койона осталось, — в струящийся поток. Живая речка заволновалась, выбросила десятки щупалец-струек, обвила обожжённого, израненного, измочаленного ведьмака. Одежда и остатки доспехов на нём растворились, а вода живо влилась в нос и рот. Она проникала прямо сквозь кожу, через ожоги и раны — и Ламберт вдруг с удивлением заметил, как грудная клетка Койона начала мерно вздыматься. Он дышал — уже находясь под водой. «Отпусти», — голос Криинмайхеда, о котором Ламберт почти забыл, раздался прямо в голове. — «Ты ничего не можешь сделать. Теперь он отдан во власть Великой Реки». Ламберт послушно разжал руки. Река забурлила вокруг Койона и утащила его в самые глубины. Что было удивительно — вода, доходившая Ламберту едва по пояс, поглотила друга без остатка. Случившееся вспоминалось постепенно. Умница Кейра сделала не просто бомбы — ещё и особенные, при разрыве останавливающие время. Когда г’аал, спустившийся в пещеру, начал рвать Койона на части, Ламберт, не теряя ни секунды, метнул в него одну из таких. Он даже не понял, как выбрал именно её, как решился… Время превратилось в кисель, и Ламберт, рванув вперёд, сумел вытащить Койона из смертельных, застывших щупалец света. Крииинмайхед был тут как тут. Ламберт вскочил в седло, взвалил перед собой обгоревшего, едва живого друга и дал шпоры. По какой-то совершенно необъяснимой причине он был уверен: единорог знает, что делать, и поможет. Так и вышло. — Ты сам тоже в воду залезь, — посоветовал Криинмайхед. — Не волнуйся. Ты друг, тоже не бессмертный. Река тебя не унесет, только подлечит немного. Ламберт замотал головой — и всё же с удовольствием окунулся с головой. Некоторые мысли хотелось смыть. Когда он тащил Койона к реке, он заметил: правой руки у того не было по локоть, а половина лица обгорела так, что друга было и не узнать. — Ты сделал всё, что мог, — отчётливо сказал Криинмайхед. — Вылезай. Реке понадобится время. А нам пора искать ночлег. Ламберт выбрался, радуясь, что река не растворила на нём штаны. Навалилась нечеловеческая усталость. Больше всего ему хотелось растянуться хоть бы и на голом камне, и уснуть. Всё остальное — потом. — Всего три двери, — ободряюще прогудел Криинмайхед. — Всего три. Ламберт был так вымотан, что даже не спросил, откуда в скальных коридорах могут взяться двери. Его трясло от усталости, эликсирной побочки и беспокойства за остальных. Они вышли в какой-то лес, сосновый и пушистый. По еле заметной тропинке, петляющей во все стороны, добрались до совершенно непримечательного, но добротного бревенчатого дома. Криинмайхед воззрился на дом с лёгким удивлением — будто рассчитывал выйти куда-то ещё. Но, махнув хвостом, изобразил безразличие и толкнул носом калитку. На крыльцо вышла женщина. Увидев её бездонные чёрные глаза и изящное, совершенно неуместное среди леса платье, Ламберт сразу схватился за серебряный меч. Этого ещё не хватало! Высший вампир посмотрела на них с весёлым вызовом, без тени агрессии. — Ведьмак и единорог, — покачала она головой. — Какие удивительные гости! Криинмайхед фыркнул и выступил вперёд: — Ты, Севилла, не выпендривайся. Сама знаешь, с кем и о чём договаривались. Пока решалась судьба мира — отсиделась в сторонке, а? Так хоть сейчас помоги. Видишь, еле на ногах стоим. И, не стесняясь, прошёл во двор.
