Невеста Речного Бога

      Мин родилась и выросла в Среднем Волохе. С фантазией у жителей её родного острова было совсем туго. Поселение парой миль на север называлось Верхний Волох, а пару миль на юг — тоже Волох, но уже Нижний.       Кроме того, столица их маленького государства называлась просто Столицей, а тёмный, густой, граничивший с их поселением лес, прости господи, — просто Лесом.       Такой вот абсурд.       В Столице раньше жила и мать Мин — Рия, тонкая и скромная, всегда увлечённая домом и семьёй, дальше своей плиты, казалось, ничего не видевшая, — полная противоположность мечтательной старшей дочери.       А вот отец Мин — молчаливый кузнец Рив, широкоплечий и крепкий как бык, — сам родом был из Верхнего Волоха, а потом перебрался в Средний и ничего, кроме самих Волохов да подков, знать не знал и знать не хотел.       Многие за глаза шептались, что зря Рия с ним связалась, ох зря: был он слишком себе на уме и неизвестно на какие деньги кузницу открыл.       Он был очень вспыльчив, этот Рив, и по молодости, как-то сильно заложив за воротник, в угаре пьяной ссоры чуть не убил человека. Не убил только потому, что их разнял проходящий мимо ведьмак с Большой Земли, легендарный Геральт из Ривии, овеянный славой, участвовавший в том самом сражении против свихнувшихся эльфов почти двадцать лет назад.       Рив всегда рассказывал о своём шапочном знакомстве с Геральтом с гордостью и слезой в глазах. А вот Рад, державший в Среднем Волохе корчму, рассказывал нечто другое: дескать, в один вечер легендарный Белый Волк разнял драчунов и разобрался с парой утопцев — было такое. Зато потом две недели в той самой корчме бухал и смущал мимо проходящих скабрезными историями про свои амуры аж сразу с двумя чародейками.       — Рыженькой, значится, и чёрненькой, значится, — обычно заканчивал свой рассказ Рад, плотоядно причмокивая губами.       Мин смотрела на его, с позволения сказать, лицо и думала: про полумифического Геральта из Ривии ещё вопрос открытый, а вот ты, Рад — точно пошляк и сластолюбец, как пить дать.       Да убережёт Великая Река от встречи с тобой ночью на темной улице.       Да уж, народ в Среднем Волохе был ничего, но утончённостью не отличался. А уж для всяких сказок, прибауткок и легенд тут была самая благодатная почва.       По этому поводу кузнец Рив высказывался однозначно: нажрутся, дескать, люди, набрешутся, а потом сами же в свои байки и верят.       Чего стоили одни истории про войну, сотрясшую Остров! Тут уж не приврешь — так будто и не расскажешь. Про г’аал, понятное дело, правда была — кто ж про г’аал не знает?       Но вот практически во всём остальном услышанном Мин сомневалась.       Впрочем, будучи натурой незлобивой, она старалась людей не судить и конфронтаций избегать.       Однажды старая Ниа, которая всегда предпочитала пивко стирке, чуть не плача рассказала пятнадцатилетней тогда уже Мин, что, дескать, огромная вина у неё перед ней — присматривая как-то в детстве за девочкой, она её чуть не утопила.       По словам старой Нии, ее сморило на солнце, и она уснула, а двухлетняя Мин, до этого мирно игравшая рядом, возьми да и сбеги к речке, к той самой Великой Реке, что течёт через весь Остров.       — И тут! — рассказывала она, выпучив глаза. — Как дёрнет меня кто за плечо! Я глаза открываю — стоит! Глазищи — во! Бородища — во! Два меча за спиной, а доспех-то… доспех прям из жидкой воды — так и струится по телу. И тебя на руках держит! «Ты чего, — говорит, — старая, прозевала, чуть дитя не угробила! Чуть не утонула она в реке!» А ты сидишь у него на руках как ни в чём не бывало, ручками за бороду тянешь, да заливаешься! И знаешь, знаешь, кто это был? — спрашивала в конце Ниа, для устрашения, поводя рукой вокруг себя. — Речное древнее божество! Раньше, значит, невест ему в жертву подавай, а теперь оно детей спасает.       Мин смотрела на неё и думала о батиной несокрушимой мудрости и знании людей. Пьянка — это точно зло.       Но и тогда она решила никому не рассказывать. Чего уж старое ворошить.       Батя в гневе был ой как несдержан — страшно представить, что бы он сделал с немудрой Нией, узнай он, что та чуть не утопила его дочь.       Но историю Мин не забыла и даже нарисовала в своём альбоме — речного Бога с маленькой девочкой на руках. Речной Бог вышел как живой — естественное до неестественности лицо, худощавый, поджарый, со смеющимся прищуром глаз. Мин долго выводила узорчатый речной доспех, блики воды на серебряных пластинах, мускулистые предплечья и каждую, даже самую незначительную мимическую морщинку.       А потом долго смотрела на рисунок и вздыхала.       Она ещё часто, очень часто рисовала в альбоме только его — не имея понятия, что за человека изображает и почему. Никогда в жизни она его не встречала и встретить не могла.       Мужчина был явно с Большой земли — и разрез глаз, и острые черты лица не могли принадлежать островитянину. Почему-то она рисовала ему вертикальный зрачок — наверное, сказок перечитала, — вместо нормального, лёгкий узорный доспех, мечи не на поясе, а за спиной. На шее у него болтался медальон, и с медальона скалила зубы фантастическая пасть грифона — подсмотренный в старых книгах образ.       Незнакомец с её рисунков хмурился, замахивался мечом, но куда чаще белозубо скалился или даже заходился хохотом.       Мин смотрела на него, и ей становилось беспричинно грустно, как будто незнакомец действительно где-то мог существовать и мог ей, Мин, когда-нибудь встретиться.       Рисование было её самым любимым увлечением, способом отвлечься от этой жизни в глуши. Родители, впрочем, поощряли — подрастёт, пригодится. По её эскизам отец уже выковал не одну затейливую каминную решётку — талант у дочери определённо был.       Правда, однажды мать, увидев рисунок этого незнакомца в альбоме, схватилась за сердце.       Мин нахмурила брови — косность родительницы действовала на нервы. Тем более, рисунок был более чем невинный — незнакомец стоял вполоборота, полностью в доспехе и, закинув голову, смеялся — ветер играл в его волосах.       — Я доспех детально прорисовать учусь, — быстро нашлась Мин. — Папе в кузнице для заказов.       Рия посмотрела на дочь бешеными, не своими глазами — и губы у неё стали бледнее туманной росы.       — Ну… может, случайное сходство. Очень просто рисунок похож на одного человека, которого я знала. В войну это было… Ведьмак с Большой Земли он был, Койоном звали. Как ты угадала-то вообще — и с медальоном, и со всем… Книг и правда много читаешь. А отцу надо показать — доспех — загляденье, доченька. С каждым разом всё лучше у тебя выходит.       Но Мин уже не слышала.       Койон. Ведьмак Койон…       Звук этого имени чуть не сбил её с ног: её аж тряхнуло, щёки против воли вспыхнули. Как будто в ней давно дремало жаркое, негасимое пламя, которое вдруг вспыхнуло, стоило произнести это имя.       Но с матерью следовало быть поосторожнее.       — А что с ним потом стало, не помнишь, мама?       Рия пожала плечами.       — Да кто ж их разберёт. Досталось ему сильно в битве за Столицу, но вот погиб он или нет, сказать тебе не могу. Может, вернулся к себе на Большую Землю. Может, всё-таки погиб… Хотя кто их знает, они, ведьмаки, живут как черти, век их долог…       Она говорила об этом с явной неохотой, и Мин решила пока не давить.       После этого разговора она ещё неделю ходила сама не своя. Оказывается, её выдуманный речной бог — реальный человек. Ну или не совсем человек — ведьмак.       Да нет, глупости всё это, просто глупости. Наверняка в жизни он совсем не то, что на рисунке. Да и каковы шансы у неё вообще его когда-либо увидеть? Ясно же, как день, что всю свою жизнь она будет киснуть в Среднем Волохе.       Или всё-таки не будет?..       Мин недавно сравнялось девятнадцать, и родители уже осторожно начали заговаривать о том, что, дескать, мужа тебе неплохо бы присмотреть. В принципе, таков был существующий порядок вещей. Но с недавнего времени эта идея вызывала у Мин бешеное сопротивление.       — Перебесится со своими книжками да альбомами — и будет брату или мужу хорошее подспорье в кузнице Мана, когда его черёд настанет, — говорил, глядя на рассеянную дочь, кузнец.       Это было у кузнеца любимое воспитательное изречение.       — Перебесится.       Мин перебесится с альбомами, Ман — средний брат — с девками, а самый младший, Мар, — с нежеланием ехать в Столицу и становиться тем, кем следует.       Мар был страшной гордостью семьи кузнеца — счастливчик с рождения, носитель г’аал. У Мара было второе тело, и когда-нибудь он станет защищать остров.       Это была страшная редкость и гордость — чтобы г’аал проявил себя так рано. На шее у Мара с раннего детства, сзади, горела красная, всем известная руна.       Отец Мин подозревал, что г’аал может быть и у Мана, только проявится позже, но, что интересно, никогда даже словом не заикался, что г’аал может быть и у Мин.       Сам Мар, впрочем, трепета отца особо не разделял. Наличие г’аал означало не только, что его будут уважать всю жизнь. Это также означало, что у него никогда не будет детей и он никогда, никогда не покинет Остров.       — Не слушай ты их, — говорил он Мин. — В Столице к женщинам по-другому относятся. Я слышал даже, что на Большой Земле чародейки многим заправляют, а вовсе не чародеи!       И такая у него при этом была во взгляде тоска — дескать, ты-то можешь жизнь свою на свой лад запустить, — что Мин становилось не по себе.       Мин вздыхала и в тысячный раз глупо думала про нарисованного Койона. Сносный план, что делать в будущем, не проглядывался вообще никак.       Так бы она и жила себе, Мин, в расцвете своих девятнадцати лет — сомнениями и фантазиями, ни на что не решаясь и ничего не понимая, немного слушая брата, немного отца и уж если совсем припечёт, то и мать, — если б одним пригожим осенним днём не постучала ей страшная беда в ворота.       Беда пришла откуда не ждали — из Верхнего Волоха: внук тамошнего старосты Бреста встретил Мин на деревенском празднике и, надо же такому случиться, — воспылал.       Брест, несмотря на преклонный возраст, держал и Верхний, и Нижний, и Средний Волох в железном кулаке, и, надо думать, как в один голос говорили Ман и Мар, не совсем законными способами. Был он стариком желчным и производил страшное впечатление. Мин видела его от силы раза три, и каждый раз он так и впивался в неё своими выцветшими стариковскими глазами. На длинном лошадином лице горели лихорадочным огнём злобные, глубоко посаженные глаза, словно он вдруг старого заклятого врага увидел.       Мин точно, совершенно точно никак не могла ему насолить!       Женишок же этот, Валь, был детина ни рыба ни мясо, тридцатилетний увалень, с головой, похожей на перевёрнутую крынку. Никакими талантами не блистал, но меч держал уверенно.       По всем Волохам ходил повторяющийся слух о том, что первая жена его наложила на себя руки, не выдержав побоев да упрёков.       Всё это удалось замять, потому что семья его была богатой, очень богатой.       — Слушай меньше, что люди болтают! — кричал кузнец, польщённый тем, что такой большой человек из такой семьи к простой кузнецовой дочери посватался.       Кузнеца аж распирало от гордости, а предприимчивая семейка, прощупав у него любимый порок, немедленно надавила на чувствительное. Стали ласковыми, даже заискивающими и начали перед кузнецом трясти мошной. Дескать, что ж ты, Рив, дорогой, тут свои таланты в Среднем Волохе прячешь? Ты нас держись — мы с тобой и Верхний, и Средний, и Нижний Волох подомнём, да и в Столице у нас свои люди есть.       — А уж дочки твоей рисунки — загляденье! Что ж ей в этом вашем Волохе сидеть? Ей в Столицу ехать надо. Ах, какие с таким талантом барыши…       И Рив, до этого исправно сводивший концы с концами и на жизнь никогда не жаловавшийся, вдруг поплыл — неземной жаждой богатства, жаждой признания.       — Человеком буду, — говорил он жене и детям, — зауважают меня везде!       И единственным условием этого грядущего процветания было то, что Мин согласится стать женой Валя.       — А чего тебе, девка, ещё надо? — вопрошал кузнец. — На золоте есть будешь!       Мар попытался заступиться — и отец первый раз в жизни ударил его.       Мин, с детства не привыкшая к принуждению и уж тем более к насилию, ахнула. Подобные речи казались предательством, отца словно заколдовали.       Она пулей выскочила из-за стола и громко хлопнула дверью. Заперлась в комнате и разрыдалась, не зная, как ей дальше жить свою жизнь.       Так было и на этот раз. За ночь Мин выплакала, казалось, уже все свои слёзы, кинула об стенку любимый альбом. В окно к ней глядела безразличная ночь — жизнь в Среднем Волохе шла своим чередом, и никому не было дела до того, что родной отец отдаёт её как овцу на заклание.       Наконец, нарыдавшись всласть, Мин заснула. Ей снился почему-то водопад: мягкие тёплые струи воды гладили её по рукам, и вода что-то шептала.       — Просыпайся! Просыпайся! — кто-то тряс её за плечо.       Мин с трудом продрала глаза — шум водопада никак не хотел отпускать.       Над ней наклонился Мар, рядом — мама. Огонёк свечи в её руке так и трепетал. Всегда тихая и сдержанная Рия сейчас была крайне собранной, даже резкой в движениях.       Мин открыла было рот, но Мар, приложив указательный палец к губам, покачал головой.       Они прокрались через весь дом, стараясь ступать как можно тише — ни одна половица не скрипнула, — и, наконец, вышли через задний двор к конюшням.       Мар снял с себя куртку и накинул на Мин.       В глазах Рии стояла тоска, глубокая, как океан, который, говорят, отделяет остров от Большой Земли.       — Рив не отец тебе, — горячий шёпот матери разрезал тишину. — С ним мы сошлись, когда я тебя уже носила. Компаньон твоего настоящего отца, господин Регис, дал ему денег на кузницу в обмен на обещание, что у тебя будет хорошая жизнь. А сейчас он это обещание нарушил. Видишь ли, я знала тебя раньше. Я дала тебе обратно твоё имя. И, видят боги и Великая Река, я сделала всё, чтобы ты не повторила мою судьбу. Выйти замуж за идиота я тебе не позволю.       Мар уже выводил лошадь из конюшни. Это был их лучший мерин Сивый — полностью осёдланный, с двумя дорожными сумками по бокам.       — Отец сегодня за ужином перепил вина, и завтра, как пить дать, продрыхнет до полудня. А в это время ты будешь уже далеко. Уже на полпути к Столице. Скачи в Столицу, Мин. Там, сразу за главной площадью, пройдёшь до конца тупиковой улицы и упрёшься в Праксис. Зайди туда — и всё тебе станет ясно. Беги, доченька! Беги!       Мин бросилась матери на шею — её душили слёзы. Что бы кто ни говорил, а у неё была самая лучшая мать на свете.       — Не волнуйся, Мин, — сказал Мар. — Я сумею защитить маму. Блестова шайка не сделает мне ничего. Никто ничего не сделает г’аал.       Через полчаса, подстёгнутый шорами, Сивый уже нёс всхлипывающую Мин в ночную темень, мимо знакомых домов, мимо прошлой жизни, мимо всех её мечтаний и свершений.       Путь до Столицы занял три дня. Ни в одну деревню Мин зайти так и не решилась. Разорвать официальную помолвку было делом серьёзным, и её вполне могли уже искать. Еды у неё с собой было достаточно. В сумке также обнаружилась одежда Мара — натянув его штаны и куртку, Мин мигом превратилась в тощего мальчишку-подмастерья.       Оставалась всего одна деталь.       Всхлипывая и кусая губы, она заплела свою красоту и гордость — длинные, блестящие как зеркало волосы — в тугую косу, а потом, зажмурившись, отсекла её у основания ножом.       Всё лучше, чем замуж за Валя.       В ворота Столицы въехал уже тощий паренёк в мешковатой одежде, прятавший распухший красный нос под картузом. Чёрные вихры торчали в разные стороны. Ничего общего с первой красавицей из Среднего Волоха паренёк иметь не мог.       В другое бы время Мин смотрела бы на великолепие Столицы, раскрыв рот, но сейчас ей было всё равно.       Праксис она нашла на удивление быстро — те, у кого Мин спрашивала дорогу, оказались словоохотливыми и знающими. Через час Сивый уже цокал по тупиковой улице.       Праксис оказался белым и каким-то нежилым — несмотря на хозяйственные пристройки, на дружелюбных ранее лошадей в конюшне.       Как будто всё это было сделано специально, чтобы создать видимость, будто здесь живут люди.       Мин спешилась, глубоко вздохнула, пытаясь успокоить бешено бьющееся сердце, и толкнула входную дверь.       Человек, стоящий за конторой, поднял голову. Длинное лицо его в обрамлении пушистых седых бакенбард показалось Мин странно знакомым, а ещё — странно нечеловеческим.       Он посмотрел на неё тёмными, совершенно нечеловеческими глазами и произнёс:       — Ну здравствуй, Мин. Добро пожаловать домой!