Глава двадцать седьмая, в которой появляются особые гости
6 декабря 2025 г., 12:08
Примечания:
Очень буду раза отзывам.
За прошедшие десятилетия Горс-Велен, конечно, изменился, разросся, но антураж не растерял. Торговые вывески повсюду были такими же яркими и многообещающими, а темерские лилии на гербах — наоборот, тусклыми и не обещающими ничего.
— Хватит короне с нас налогов, — поговаривало думающее меньшинство горожан. — Увольте уж от топорной пропаганды, дескать наш правитель — лучше всех. Все они одинаковы.
Недумающему же большинству было, как всегда, всё равно. Главное — монета звенит. А монета звенела: Горс-Велен благодаря связям с Островом однозначно процветал.
«Шафран и Перец» был переполнен. Однако для особых посетителей место, конечно же, нашлось.
Ещё бы — на корабли, регулярно отплывающие из Горс-Велена на Остров, так и ломились искатели злата и приключений.
И если искатели злата были люди и нелюди в большинстве своём довольно-таки серьёзные, то искатели приключений вызывали у Германа чувство некого брезгливого отвращения — такое, какое бывает, когда наступишь босой ногой на земляного червя.
Особые гости на первый взгляд от искателей приключений особо не отличались — но только на первый.
Герман научился этому от матери — видеть людей насквозь и ещё на три метра вглубь под землю. И особых своих гостей всех рангов и положений он тоже от неё унаследовал.
Завидев особых гостей, Герман низко, почти в пол, поклонился — скорее по привычке: эти непритязательные особые гости никогда того не требовали. Скорее, им это даже не нравилось.
Вот и сейчас седой еле заметно скривил губы от его, Германа, вышколенной учтивости, а тот, со шрамом, скорчил самую настоящую рожу — впрочем, как всегда.
— Герман, здравствуй! — третий из четверых особых гостей, тот, ради которого все остальные в ранг «особых гостей» были возведены, незаметно отодвинул седого и недовольно повёл бровью в сторону спутника со шрамом, отчего тот кривиться сразу же перестал и даже улыбнулся — достаточно дружелюбно, хоть и криво.
— Как ты, Герман? — участливо спросил особый гость. — Справляешься без матери?
Герман кивнул и улыбнулся — не скованно и формально, как он обычно улыбался даже высокопоставленным гостям, а от души.
Ещё бы ему не справляться — с детства учили.
Рана от потери матери — продолжительная болезнь вкупе с преклонным возрастом унесли её пять месяцев назад — ещё не затянулась. Ему всё казалось, что ловкая, хоть и чуть сгорбленная фигура Хельги вот-вот появится из боковой двери, и негромкий голос начнёт раздавать указания слугам. Герман старался избегать разговоров, но особый гость всегда умел поддержать — вот так вот, полувзглядом и полукивком.
Он был большим другом его матери и горевал вместе с Германом — на её похоронах он нёс гроб и плакал за столом настоящими слезами.
Этот третий из четверых прибывших ведьмаков звался Койон из Повисса, и Герман знал его сколько себя помнил.
И сколько Герман себя помнил — Койон всегда был таким: сухопарым, поджарым, со спрятанной в уголках глаз улыбкой — не молодым и не старым. Седина на висках и в бороде лишь чуть проклюнулась, но Герман, с ведьмаками и магиками знакомый не понаслышке, резонно полагал, что когда койоновская борода станет седой полностью, внуки самого Германа — если таковые, конечно, будут иметь место быть — успеют состариться.
Он как-то раз спросил у Койона, как это — жить так долго, как это — не бояться старости.
А Койон тогда поморщился и ответил:
— Ничего хорошего нет в том, чтобы смотреть, как близкие тебе люди будут стареть и умирать.
И только сейчас, похоронив мать, двадцатилетний Герман понял, что ведьмак имел в виду.
— Ваши обычные комнаты готовы, — Герман наклонил голову. — А где же мастер Ламберт?
Седой как лунь Геральт, о чём-то вполголоса переговаривавшийся с Эскелем, почему-то усмехнулся и ответил:
— На конюшне. Где ж ему ещё быть.
***
Ламберт, наплевав на всех и вся, немедленно побежал в конюшню обниматься с этим беспардонным розовым единорогом. Они друг друга просто обожали — абсолютно аутентичный в своей беспардонности Ламберт и невыносимый единорог. Кейра сказала, что сейчас подойдёт, — мол, вышла вроде как носик припудрить и к остальным, а на самом деле нет. Не признаваясь самой себе, единорога она слегка опасалась. В отличие от Ламберта, который, кроме «Бестиария» и справочника по ядам, похоже, вообще в жизни своей ничего не читал, Кейра знала о единорогах много. Или думала, что знает. И как бы Кримайнхед ни хохмил, как бы ни был с ней запанибрата, она всегда помнила, что перед ней — практически вечное совершенное существо, способное пробить ткань мироздания одним копытом. А от прикосновения к вечности Кейру всегда немного знобило. Она пыталась расспросить Койона, где он был с Криинмайхедом, но тот, что нетипично, лишь поджимал губы и отмалчивался. Однако, каждый раз встречая его, Кейра поражалась изменениям — Койон становился всё больше похожим на чародея. От него так и разило чужими ветрами нездешних миров, чем-то древним, чем-то странно знакомым, полузабытым и без сомнения магическим. И раньше-то, думала Кейра, его рыцарские «не пришей кобыле хвост» манеры не особо вязались с человеком такой профессии, где будь добр мараться в грязи и крови ради пары медяков. Сейчас же, в своём неизменном ведьмачьем обмундировании (Койон, как и Ламберт, совершенно не придавал значения тому, во что он был одет), он выглядел загадочным вельможей, который по случаю поменялся дублетом с неудачливым наемником — для визита к прекрасной селянке. Кейра не обманывалась насчёт того, откуда такой эффект: ведьмак из школы Грифона, должно быть, соприкасался с сырой, необработанной магией — с той самой, что идёт от самого сердца земли. Она мило улыбнулась Герману, сыну Хельги, который в этом году после скоропостижной смерти матери перенял трактир, и Герман тоже мило улыбнулся в ответ. Профессионально мило. Он стоял за стойкой и протирал стаканы, и Кейра, глядя на лучащееся какой-то невыразимой приятностью лицо, мельком подумала — интересно, кем был его отец. Хотя какая, к чёрту, разница. — Уже прибыли? — спросила Кейра Германа. — Конечно. — Герман махнул рукой вправо. — Все прибыли, все сидят. За правым столом. Все, кроме мастера Ламберта. Но я так понимаю — он тоже скоро подойдёт. Кейра снова улыбнулась. Герман ей нравился — всегда умел держать нужный тон. Она улыбнулась и поблагодарила. Уже ночью, в их комнате, Ламберт, перемывший всем все кости с Криинмайхедом, не давал ей покоя. Сколько лет они уже были вместе, а Кейра не уставала удивляться: здоровый мужик — косая сажень в плечах, да ещё с таким ремеслом, и единорог — возвышенное, по идее, создание. А сплетничают — так бабки на базаре не умеют. — Ой, да чего я там пропустил-то! — петушился Ламберт, с трудом стаскивая с ноги сапог. Потом задумчиво уставился на дырявый носок. — Жаль только, эля не выпил. Геральт, как всегда, сказал, что нейтралитет — его второе имя. А Эскель завёл шарманку про «я простой ведьмак». Я это мудозвоние уже не первое десятилетие слушаю. Он наконец-то освободился от сапога и вальяжно растянулся на двуспальной кровати. — Все они это говорят, потому что знают… — он поднял палец вверх. — Я-то глупого грифа не брошу. Попросил поехать с ним на Остров. За этой там его вечной любовью, или как там чего там как? Что Регис ещё в письме писал? Гриф уж воспылал, небось? — Ламберт хищно улыбнулся. — Ты-то поедешь с нами? Кейра знала столько мужчин, которые старались казаться романтиками, будучи при этом законченным навозом, и только одного — с которым всё обстояло ровно наоборот. — Жаль, но нет, — покачала головой она. Ей было действительно жаль. Проклятые дела и этот чёртов Капитул. Она бы с удовольствием смоталась на этот Остров. В конце концов, именно той давнишней заварушке на Острове она и обязана своим нынешним положением. Интересно, как там они все? Как там Мин, если это вообще Мин… Как же всё это невовремя и некстати. Остаётся надеяться, Ламберт разберётся — он всё-таки не только на словах такой орёл. И что за договорной брак, и что за неприятности, в которые эта новая Мин успела ввязаться? Кейра вздохнула и покачала головой. — Как же всё-таки досадно!***
В последнее время мир менялся так быстро и внезапно, что горевать у Мин попросту не было времени — лишь бы с ума не сойти. Старый паук Брест очень лично воспринял её побег из-под венца. Сам-то неудавшийся жених, думалось Мин, наверняка уже забыл о ней, утешившись в ближайшем борделе, а вот его могущественный дед просто жаждал её крови. Её искали. И ещё как. Она осмелилась выбраться в город всего пару раз — переодетая в мальчишку, с наглухо надвинутым на глаза картузом, и этот-то нелепый маскарад её и спас. Не веря своим глазам, Мин рассматривала листовки, развешанные на видавшей виды городской стене. За сбежавшую невесту предлагали цену, сопоставимую с годовым заработком кузнеца. Тот, кто рисовал её лицо, рисовать особо не умел — сама бы она справилась куда лучше — но в грубом, стилизованном изображении без сомнения проглядывали её черты. Проходящие мимо на листовки неодобрительно косились — обычно неудавшиеся браки на всеобщее обозрение не выносили. И только здесь, в Праксисе, под крылышком господина Региса, она чувствовала себя в безопасности. Каким-то шестым чувством Мин понимала: в Праксис никто за ней не сунется. Люди, переступающие порог Праксиса, держались с господином Регисом уважительно, если не сказать — пугливо. Прославленный господин Регис, компаньон её погибшего отца (Мин всё ещё переваривала новость о том, что кузнец из Ривы ей, оказывается, никакой не отец, а отчим), был к ней необыкновенно добр. Проведя целые две недели в его доме, Мин уже чувствовала себя не гостьей — странным образом господин Регис её совершенно не стеснял. Пребывание с ним под одной крышей казалось естественным. Каким-то глубоким, потаённым чувством Мин понимала, что Региса бояться не стоит. Хоть и не похоже было, что он простой человек. Если вообще человек. Её родные, думала Мин, наверняка сочли бы неприличным жить под одной крышей с мужчиной. Её родные чуть не продали её как козу, за понюшку табака — так что своё мнение они могли благополучно засунуть куда подальше. Да скорее небо грохнется на землю, чем господин Регис оскорбит женщину недостойным поведением. Мин никак не могла избавиться от иррационального ощущения, что сам этот дом её ждал: комната на верхнем этаже, где её поселили, была как будто её — всё стояло именно так, как расставила бы она сама. Зелёное, уже местами пожелтевшее от времени покрывало на двуспальной кровати Мин купила бы не задумываясь. Аромат мыла в ванной был её любимый. А в шкафу обнаружилась одежда, которая была ей впору. Чудеса, да и только. Мин скромно спросила, может ли она чем-нибудь помочь, и господин Регис живо поставил её за прилавок — отпускать покупателям, пока его нет, заботливо приготовленные колбочки, пилюли и мази. Работа была, в общем-то, не бей лежачего — главное, умей читать. Но Мин всё равно волновалась, представляя, что может перепутать мазь от прыщей с противозачаточным зельем — и красочные последствия такой ошибки. Горячему участию господина Региса в её судьбе она, поразмыслив, нашла только одно объяснение. — Вы меня знали в прошлой жизни? — прямо спросила она как-то за завтраком. — Поэтому помогаете? Господин Регис вежливо улыбнулся, по своей всегдашней привычке не размыкая губ. — Ты так просто говоришь об этом, Мин, — поднял он брови. — Я бы на твоём месте был шокирован. Мин пожала плечами. — Да это даже дети в школе знают. Одна жизнь заканчивается — иногда начинается новая. Ничего необычного. Иногда кто-то что-то вспоминает даже. Я думаю так: в этой жизни бы неприятности разгрести. Она подперла щёку рукой и уставилась в окно. Наивная молодость, подумал Регис, наивная молодость, и о многих вещах думать ей не хочется. — А ещё учитель говорил, что надо прожить эту жизнь так, как будто она одна-единственная. И никто не знает, что там за гранью. Никакой гарантии на повторное рождение нет. Регис опять улыбнулся. — Мудрый совет. Мин вздохнула и взъерошила пятёрнёй непривычно короткие волосы. — Не зря же этот чёртов Брест никак не сдохнет. Всё Волохи под себя подмял и ещё полстолицы. И никто ему слова поперёк сказать не может. А на меня, наверное, скоро вместе с г’аал охотиться начнут… Господин Регис скривил рот. В глазах зажглась и тут же погасла алая искра. — И вот опять на этой благодатной почве стали цвести цветы зла… — пробормотал он. — Неужели это те самые островитяне, что одержали блистательную победу над Aen Elle? Мин равнодушно пожала плечами, глядя в кружку. Для философских мыслей у неё не было настроения. — Впрочем, для тебя, Мин, у меня есть вариант, — смягчился Регис. — Видишь ли, мир не ограничивается Островом. Ты вполне могла бы попытать счастья на Континенте. Например, в туссентской художественной академии. Мин молча воззрилась на него. — Подумай, девочка, — ласково продолжил Регис. — Континент велик, и там тебя не найдёт никто. Я знаю, тебе страшно, знаю, что тебе мало лет. Но о провожатом я позабочусь.***
— Ну чего ты страдаешь, гриф? Ламберт был явно в приподнятом настроении — и не только по причине пинты пива, которую он успел выдуть. Как всегда в отсутствие Кейры (та осталась на берегу, но обещала дождаться), Ламберт пошлил, сквернословил, петушился и намекал на немедленное и страстное сближение с парочкой прекрасных дам. Чтоб никто, не дай боже, не подумал, что он, такой-растакий, позволил себе ограничиться в жизни одной-единственной женщиной. К счастью Койона — прекрасных, и даже с некоторой натяжкой прекрасных дам, на торговом судне не имелось. Одни краснолюдские торговцы да искатели приключений на свою недалёкую голову — обычный лихой сброд. — Ща увидишь свою зазнобу. Если повезёт, может, и ночевать сегодня будешь не один? А? Койон поморщился. Подобные речи от Ламберта он слушал десятилетиями. Настоящий, почти что рыцарь из школы Грифона, вызвал бы пошляка на дуэль, но Койон предпочёл практично привыкнуть. Однако он действительно сильно и, наверное, напрасно волновался — до озноба. Сколько раз он себя за это корил, сколько раз приказывал себе не думать, не надеяться. Больше двадцати лет прошло, а как вчера всё было. Мин он не забыл и продолжал, сколько себя ни уговаривал, что всё это чушь и блажь, — любить всем сердцем. Про себя Койон думал, что будет безумно рад просто ещё раз увидеть её, а там — будь что будет. — Я был там уже, на Острове… Пятнадцать, нет, шестнадцать лет назад, — глаза Койона не отрывались от спокойного моря; он смотрел, как заходящие солнечные лучи пронзают синеву и теряются в ней, подсвечивая воду изнутри золотым сиянием. — Не удержался. Эх, я дурак. Ламберт закатил глаза. — О как! А Регис знает? Койон помотал головой. — Нет. Я пробыл там всего ничего — пару дней. Хотел просто вспомнить. Тоска взяла. И случайно, совершенно случайно, увидел её. Из реки случайно вытащил. Года два–три ей было. Только тогда поверил, что легенды не врут. Ламберт удивлённо вскинул брови. Койон повесил голову. Если б не Криинмайхед, он бы тогда, наверное, остался — на острове. Ламберт подался вперёд. — Знаешь что, гриф? Это всё злючая магия виновата! Нехрен было тебе с ней в речку жениться лезть. Ну ты чисто Геральт с Йеннифер и джином! Вот и страдаешь как дурак. У тебя хоть кто-нибудь-то был за все эти годы? Хоть разок, а? Койон вздохнул. — Да иди ты, Ламберт. Ламберт громко загоготал, чрезвычайно довольный собой. — Но ведь прав! Я прав! Как ни крути, а Ламберт действительно был прав. Койон и сам чувствовал — не в одной любви тут дело. Около полуночи Ламберт угомонился и после пятой кружки пива пошёл-таки спать, безмятежно строя планы о том, как они с Койоном наконец-то гульнут на острове, и громогласно сожалея о том, что Криинмайхед, скотина такая с непонятными принципами, с ними отправиться не пожелал. — Принципы невмешательства у них, тоже мне! — возмущался Ламберт, уже спускаясь в свою каюту по лестнице. У стоящих неподалёку охотников за удачей, подумал Койон, скорее всего сложилось впечатление, что Криинмайхед — это местечковый политик средней руки. Эх, если бы они знали! Койон против воли ухмыльнулся. А потом ещё долго стоял на палубе, смотрел на прозрачные тёмные воды и старался не думать ни о чём.***
Свою кобелиную, по словам матушки, натуру Валь умудрился проклясть уже раз десять. И эту глупую смазливую мордашку. И это сватовство — всё то, что когда-то казалось прекрасной идеей, теперь нужно было Валю как коню пятая нога. Баб вокруг него всегда было полно, несмотря на слухи про первую жену. Но от дедовых идей разве отвертишься! А старый идиот в последнее время совсем из ума выжил. Так считала мамаша — баба дородная, скандальная, в выражениях не стесняющаяся. Отец Валя при жене и рот открыть боялся. Никого, кроме своего отца, она не боялась — старый Брест держал все Волохи, да что там Волохи — пол-Острова в своих сухих, но ещё крепких статических руках. Деда Валь ненавидел до судорог. От домашних старый хрыч и тени неповиновения не терпел. Но вся эта история с этой Мин сидела у него, как кость в горле, и он наконец решился. Валь все переминался с ноги на ногу, не решаясь переступить порог. А потом пересилил себя и зашёл внутрь. Дед сидел в кресле — злой, страшный, костлявый. Впавшие щёки и вытянутый череп делали его похожим на большую чёрную птицу. Даже персиковые одежды не придавали лицу свежести — в них дед смотрелся покойником в нарядном саване. Он вопросительно и грозно уставился на Валя, не утруждая себя приветствиями. Под этим взглядом Валь уже успел пожалеть, что попросил о встрече. — Может, не надо мне на Мин жениться? — спросил он наконец, собрав волю в кулак. Дед смерил его ледяным взглядом и глухо прокашлялся. — Я давно живу, — начал старик. — И многое повидал. Но такого остолопа, как ты, мой внучек, вижу чуть ли не впервые. Даже среди твоих братьев и кузенов ты умудряешься выделиться скудоумием, что само по себе достойно всякого удивления. Валь привычно глотал оскорбления, привычно желая поганому деду смерти в страшных муках. — Думаешь, мне есть дело до тебя? До этой самой Мин, будь она неладна? До её дурного папаши-кузнеца, который мечтает присосаться к моей мошне? Дед вопросительно изогнул уродливые брови, но Валь смолчал, понимая, что вопросы были риторическими. — Нет, Валь, — не разочаровал дед. — Плевать я на вас хотел. Но, видишь ли, у меня есть счёты. Очень неприятные счёты к одному человеку с Большой Земли, который, я прямо-таки уверен, явится эту Мин от тебя спасать. Этот человек походя унизил меня. Он сделал паузу. — А я не хочу забирать в могилу унижение. Валь выпучил глаза. Мысль о том, что кто-то когда-то умудрился унизить старого паука, который сам всех унижал направо-налево, была, надо признать, приятной. Валь даже ощутил к незнакомцу с Большой Земли нечто вроде симпатии. — Ненавижу этого подонка, — продолжал Брест. — И Мин его ненавижу. Почему я должен стареть и умирать, скажите на милость, а этот молодчик живёт себе и живёт, ведьмачина проклятый? А эта девка? Почему другие должны оставаться мертвее мёртвых, а она, тварь такая, — сразу же родилась снова? Злобная, отвратительная старость. Валя аж передёрнуло. Раз он жить не будет, то пусть и другие не живут. Ненависть и беспомощность поднялись в нём грязной сплошной волной. Как же он устал подчиняться этому старому уходу. Как же он устал бояться! — Хорошо, — он знал, что спорить бесполезно. — Когда мы пустим ему кровь, — холодно закончил дед, — можешь сделать с Мин всё, что хочешь. Хоть забей её до смерти, как свою первую жену, или что ты там с ней сделал. Валь вздрогнул. Про Марту он старался не вспоминать — его мать всегда говорила, что та сама виновата, и Валь не спорил. — Иди, — сказал ему дед. — И не надоедай мне больше никогда своими глупостями. Всё будет, как я сказал. Валь попятился. Он вспомнил, как тогда умирала Марта, его жена. Вопреки слухам, до смерти он её не забивал. Он ударил всего один раз — неудачно, в живот. Довела своим нытьём. Откуда ему было знать, что Марта уже понесла, и что этот удар будет стоить и ей, и нерождённому сыну жизни? Бабка-повитуха сказала тогда, что и так всё было не в порядке, и не сейчас — так при родах бы скончалась. Но забыть Валь не мог — как старый Брест тогда возбуждённо пожирал глазами умирающую, стонущую в горячке женщину. Близость смерти, казалось, радовала его. Чужой смерти. Старый поганый извращенец, когда ж смерть за тобой-то придёт.***
Мин кубарем слетела по лестнице, досадуя про себя, что господин Регис не удосужился сказать ей, что с утра его не будет. В дверь настойчиво колотили. В лучах уверенного, уже совсем не утреннего солнца — кажется, она здорово проспала — висел сладковатый запах лекарств, и лениво плавали незаметные частички пыли. Праксис был пуст. Мин поморщилась, пригладила волосы и оглянулась вокруг ещё раз, в тщетной надежде найти-таки господина Региса. Обычно они завтракали вместе, а потом Регис чинно шёл за конторку — обслуживать посетителей. Мин он просил подсобить лишь на час-другой, когда уходил по важным делам. Мин осторожно приблизилась к двери. Она очень не любила выходить из Праксиса и очень неохотно открывала незнакомым людям дверь. Но, с другой стороны, — это мог быть и Регис. Она аккуратно приоткрыла дверь — и застыла как вкопанная. Человек из её рисунков, из её мечтаний и снов — из тех самых снов, с которыми Мин стеснялась даже с подругами делиться, — стоял на пороге Праксиса во плоти. Он был точно таким, как в мечтах Мин — разве что совсем чуточку старше: седина едва заметно тронула виски и бороду. Мин узнала и лёгкий доспех, и ведьмачьи глаза с вертикальным зрачком, и манеру склонять голову, и даже то, как он небрежно собрал тёмные, чуть курчавые волосы сзади в хвост — всё в точь-в-точь как на её рисунках. Рядом с ним торчал непонятный жилистый тип и маниакально дергал дверной молоток. Мин медленно открыла дверь и, словно сомнамбула, отступила на три шага назад. Нереальность происходящего била под дых. Почва уходила у неё из-под ног. Ей вдруг стало нестерпимо жарко, а голова загудела, как колокол. Человек уставился на неё в ответ — и по тому, как расширились его глаза, Мин поняла, что и он её узнал. Миллион образов ворвался в её голову, заставив пошатнуться. Вот её приносят в жертву, а вот она летит в водопад, а вот — старая каменная крепость. И вода, вода, везде вода. Мин хрипло, со свистом втянула воздух и начала оседать на пол. Водоворот видений уносил её прочь. Человек быстро шагнул внутрь. — Простите, — сказал он неуверенно. — Я не хотел вас напугать. И в последний момент, за секунду до того, как затылок Мин впечатался бы в жёсткие доски пола, он успел подхватить девушку, потерявшую сознание.
