Глава двадцать восьмая, в которой в розах прячутся змеи
7 января 2026 г., 08:52
Мин очнулась ото сна, как человек, вынутый из воды: одним движением распахнула ресницы и невидяще уставилась в потолок. Несколько вязких, ужасных минут она никак не могла взять в толк, где она и что с ней.
Потом медленно и мучительно сообразила.
Это был сон. Сон длиною в девятнадцать лет.
А теперь — пробуждение.
Мин судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, пытаясь собрать себя воедино. Осторожно приподнялась на локтях, огляделась. Комната была пуста и тиха, а из-под прикрытой двери струился тёплый желтоватый свет и доносились приглушённые звуки.
Она рождалась и умирала множество раз — теперь перед внутренним взором стояла вереница жизней. В одних она была счастлива, в других — нет. В одних она дралась сияющим га`ал, и короли склонялись перед ней на колени; в других — всю жизнь проработала в поле или в хлеву.
Мин ощущала себя стоящей первой в ряду туманных фигур, дальние из которых расплывались, исчезали. И только последнюю жизнь она помнила чётко.
Аккуратно встав с кровати, она бесшумно, стараясь не скрипнуть ни одной половицей, прокралась к двери.
Она машинально коснулась пальцами шеи сзади — и не почувствовала ничего. Второго тела у неё не было: всемогущим, светящимся га`ал она воспарить не могла. Это было до одури странно — не иметь второго тела, быть просто человеком, словно у тебя осталась лишь одна рука. Мин посмотрела на свои ладони: ногти были обломаны, а сами кисти — как-то по-детски, трогательно тонкие.
Она приоткрыла дубовую дверь, выскользнула в коридор и осторожно заглянула в кухню.
Регис разливал по чашкам чай, а за столом сидели двое. Один из них, развалившись в кресле и вальяжно раскачиваясь (как только Регис это терпит!), вещал проникающим во все щели голосом:
— Как ты так, Регис, сразу сообразил, что к чему? Ну ты даешь!
Бояться было нечего, да и говорящего типа Мин узнала.
Она толкнула дверь и шагнула внутрь, в освещённое пространство кухни.
Сидящий спиной человек развернулся к двери и медленно поднялся на ноги.
Мин вдруг стало невыносимо жарко. Сердце, замерев на миг, забилось о рёбра раненой птицей, к глазам подступили слёзы.
Напротив неё стоял Койон.
Тот самый ведьмак с Большой земли с пугающим взглядом звериных глаз.
Тот самый Койон, которого привязали к плоту и принесли вместе с ней в жертву.
Тот самый Койон, который бился рядом с островитянами против Aen Elle.
Тот самый, за которого она вышла замуж у Великой Реки.
Тот самый, который смотрел на неё с каждого её рисунка.
С тех пор как они виделись в последний раз, он почти не изменился — хотя последний раз был вечность назад. Лишь виски да бороду слегка посеребрило, да одежда стала ещё потрёпаннее, чем обычно.
Койон замер в полной растерянности, а потом несмело протянул к ней руку, словно желая удостовериться, что перед ним не фата-моргана, не мираж.
— Мин? — хрипло произнёс он.
Слёзы текли у неё по лицу, но Мин их не замечала. Весь мир сузился до ощущения горькой, пронзительной нежности, и Мин медленно протянула руку в ответ, коснулась кончиками пальцев его ладони — тёплой, знакомой своим теплом.
Мин шагнула ещё полшага вперёд и переплела с ним пальцы самым привычным в мире жестом.
Койон рвано вздохнул, рывком привлёк её к себе и прижал к груди так крепко, что, казалось, треснут кости. Мин обняла его в ответ и, уткнувшись в ворот рубахи, разрыдалась в голос. Койон гладил её по волосам, шептал что-то успокаивающее, а потом, взяв её лицо в ладони, начал беспорядочно целовать её щёки, веки, лоб.
А Мин всё рыдала и рыдала — из её глаз лились потоки, водопады слёз, и Мин казалось, что она сейчас выплачет всю Великую Реку.
Регис положил Ламберту руку на плечо и кивнул на дверь. Тот, ухмыляясь во весь рот, бесшумно поднялся и вышел следом за вампиром.
Их шаги постепенно стихли, и на дом опустилась уютная тишина, нарушаемая лишь всхлипами Мин. Койон, уже и не пытаясь её успокоить, просто прижимал её к себе.
Наконец слёзы потихоньку иссякли, и она подняла глаза на Койона.
— Мин-чи, — сказал он. — Как же я по тебе скучал.
Несмотря на уверения Региса и Криинмайхеда, да и на то, что видел её сам, Койон так до конца и не верил, что Мин-чи — его Мин-чи! — может вот так запросто вернуться. Конечно, он знал, что она где-то есть, где-то живёт и дышит, но сильно сомневался, что всё можно вернуть. Это должен был быть другой человек, с другой судьбой.
Но это точно была она. Ужасно молодая, с криво обрезанными волосами — но она. Койон узнавал даже ее запах. Мин-чи висела у него на шее и улыбалась так, словно они расстались вчера.
Он стоял столбом, плохо понимая происходящее, и лишь растроганно кивал, слушая её щебетание. Когда потоки слёз у Мин-чи иссякли, оказалось, что ей многое нужно ему рассказать — и многое выспросить.
Он высвободил её руку и прижал к своей щеке, стремясь избавиться от ощущения нереальности. Ладонь ощущалась живой и прохладной.
Мин ловко повернулась, взяла его за руку и потянула за собой.
— Мне нужно тебе кое-что показать. Пойдём со мной, — попросила она.
Койон был готов послушно следовать за Мин куда угодно — хоть спуститься в ад.
Она провела его вверх по лестнице, и Койон с изумлением осознал, что они зашли в свою бывшую спальню. Сокрушительное ощущение дежавю обрушилось на него, стоило ему переступить порог этого когда-то собственного дома, а потом дежа-вю разрослось настолько, что грозило вытеснить реальность.
Сколько раз он думал об этом, сколько раз вспоминал! А теперь действительно поднимался по этой самой лестнице — в эту самую комнату. И действительно вместе с Мин-чи.
Регис, похоже, перемен не любил. Непонятно, что здесь осталось старым, а что вампир заменил на нечто очень, очень похожее, но у Койона сложилось полное впечатление, что он отлучался всего на считанные дни. На кровати — всё то же покрывало, рядом — знакомый перекошенный старый шкаф, и половица нет-нет, да и знакомо скрипнет под ногой.
Все эти годы, наполненные радостями и горестями, весь калейдоскоп скитаний по мирам вместе с Криинмайхедом сейчас казались Койону неизмеримо далёкими. Он чувствовал себя путником, наконец-то вернувшимся после долгого отсутствия домой.
Самая сокровенная надежда сбылась.
— Вот смотри, — Мин потянула его за руку и вручила папку разрисованных листов. — Я помню свои прошлые жизни крайне смутно. И даже из последней, самой важной, всё ускользает. С детства любила рисовать — и вот… тебя. Я тебя не забывала никогда.
Койон растерянно уставился на пачку листов в её руках. На рисунках был он — запечатлённый с недюжинным мастерством, так, что кто угодно узнал бы. Угадывались даже детали его обмундирования, коренастый силуэт Криинмайхеда, водопады за спиной.
— Я всегда, всегда помнила тебя, — повторила Мин. — Даже когда не знала, что ты есть, Койон. Ни на минуту не забывала.
— Похоже, — сказал он ей в ухо, — ты хорошо рисуешь. И я тебя не забывал. Тоже — ни на минуту.
Он аккуратно приподнял пальцем подбородок Мин, ловя выражение её глаз. В них больше не было слёз — глаза улыбались. Пальцы Койона скользнули по щеке Мин, по шее, заправили за ухо непослушную прядь, погладили шею сзади — и вдруг остановились. Он вспомнил, что здесь раньше, в другой жизни была руна, означавшая: Мин — носитель га`ал.
— Ах, это… — Мин улыбнулась. — Ну вот видишь, нет у меня больше второго тела. Теперь я просто беззащитный человек.
Койон прикрыл веки, стараясь, чтобы облегчение не отразилось на лице. Мало ли как сама Мин к этому относится.
Чтобы скрыть свои мысли, он снова наклонился и поцеловал её. Поцелуй вышел долгим.
Койон тонул в забытом ощущении дома, в сладком запахе счастья, в лёгких, почему-то очень несмелых прикосновениях. Руки Мин обвились вокруг его шеи, она подалась к нему ближе — и Койон окончательно забыл все те разумные слова, которые, вообще-то, собирался ей сказать.
Следовало бы спуститься к Регису и Ламберту, чтобы обсудить план действий.
Следовало бы не набрасываться вот так, с наскоку, на Мин-чи — на эту новую, совсем молодую Мин-чи.
Следовало бы, в конце концов, в порядке исключения повести себя как порядочный человек. А не как Ламберт.
Следовало бы.
Койон подхватил Мин-чи на руки — и в два шага уже был у кровати, накрытой знакомым зелёным покрывалом.
На Мин-чи было лишь лёгкое ночное платье, и, не желая возиться с роем мелких пуговиц, Койон потянул жалобно затрещавшую ткань вниз. От её кожи пахло топлёным молоком и ещё чем-то непередаваемо цветочным.
С хрипом Койон втянул в лёгкие воздух и окончательно перестал контролировать себя.
Он целовал молочную кожу, находил губами знакомые родинки, а в паузах хрипло, шёпотом, говорил Мин-чи в ухо что-то неразборчивое.
Время и для Мин перестало существовать.
Такой горькой, отчаянной нежности от этого знакомого незнакомца она точно не ожидала.
Контроль над происходящим восстанавливать было уже поздно. Да Мин совершенно этого и не хотела.
Мин сладко, невообразимо повело при взгляде на ведьмака. Все парни, которые ей когда-то вроде бы нравились, не говоря уже о ненавистном женихе, казались манной кашей по сравнению с ним.
— Двадцать лет мне пришлось тебя дожидаться, — сказал Койон, стаскивая с себя рубашку, и Мин разглядела литой каркас напряжённых, сильных мышц.
Койон снова целовал ей шею, ключицы, грудь. Это было не просто приятно — это было неописуемо; Мин и представить себе не могла, что такие ощущения вообще существуют. Его губы спускались ниже и ниже, и Мин подавила дрожь, напомнив себе, что всё это уже с ней было, а значит — чего стесняться.
На самом деле было жутко страшно. Непонятно — хоть и ясно, к чему всё шло, — и по какой-то причине у Мин язык не поворачивался сказать об этом распалённому Койону.
Ведьмак был уже без штанов — она услышала звон пряжки, и если бы открыла крепко зажмуренные веки, то впервые в жизни увидела бы совершенно голого мужчину.
Мин всё-таки приоткрыла рот, чтобы что-то сказать, но тут горячие губы Койона, а потом и горячий язык нашли пульсирующий бугорок между её ног.
Стеснительность слетела с неё, как минутой раньше слетела одежда, и Мин схватила руками его голову, умоляя не останавливаться.
Она и представить не могла, чтобы в родном Волохе кто-то вообще додумался бы сделать своей женщине так приятно.
Сдерживаться было выше её сил, и Мин застонала так, что, наверное, слышно было даже за пределами маленького, но заботливо взращенного Регисом садика лекарственных трав во дворе.
— Хочешь кончить первый раз так? — хрипло спросил Койон.
Мин, не понимая толком, о чём он говорит, кивнула. А через минуту закричала так, что, наверное, и правда было слышно на соседней улице.
Очнувшись от оргазменной судороги и посмотрев на мужчину перед собой, Мин немедленно подумала, что не зря он был героем её пубертатных грёз. Что она готова на всё — да хоть врать ему всю жизнь о том, что всё на свете про них помнит, если вдруг чего-то не удастся вспомнить, — лишь бы он был рядом.
Она потянула Койона на себя, отодвинулась, давая ему устроиться между её ног, и, сама не веря, что делает это, даже направила его рукой.
— Давай же, — собственный голос показался ей чужим.
Он поцеловал её в висок, горячо задышал.
— Мин-чи, милая моя Мин-чи, — он был очень осторожен.
Койон явно не ожидал тонкой преграды на своём пути, но Мин обхватила его ногами за талию, не давая отстраниться, и сама, сама подалась вперёд. Было больно — здорово больно, — но Мин же этого хотела. Хотела и теперь не намеревалась останавливаться.
Койон уставился на неё с плохо прикрытой паникой.
— Мин-чи, ты что? Я и не думал…
Мин не дала ему отстраниться. Она потеряет невинность именно с этим мужчиной, а там — хоть потом десять раз пусть выдают замуж за всяких ужасных Валей.
— Пожалуйста, — прошептала она, когда Койон было отшатнулся. — Пожалуйста, пусть это будешь ты.
Он ошалело кивнул, послушался, осторожно двинулся — и боль перестала быть резкой, стала терпимой. Мин смогла ответить мягким, аккуратным движением, а потом, когда внутри неё разлилось тепло, стало почти приятно.
Он отпустил её, рухнул рядом на постель, уткнулся лицом в подушку.
— О, Мелителе! Вот я старый развратник!
Мин счастливо рассмеялась.
— Не такой уж ты и старый.
Койон уставился на неё.
— Старый, поверь мне. А ты, Мин-чи, могла бы и предупредить!
Мин захлопала глазами. Лекторский тон ведьмака как-то совсем не вязался с его голым задом. Из книжек следовало, что в этот момент рыцарь, обливаясь слезами, должен благодарить прекрасную даму за то, что она подарила ему самое ценное, и звать, например, замуж.
А в жизни — вон оно как.
— Я же понятия не имел, — уточнил Койон, обвиняюще глядя ей прямо в глаза. — Ни малейшего понятия! Ты вела себя так, будто для тебя это вполне обычное дело. А оказалось…
Мин попыталась сесть и поморщилась. Было больно. На самом деле больно. Промежность нещадно саднило, на покрывале виднелись бурые пятна, к внутренней стороне бедра прилипла какая-то неприятная, клейкая субстанция.
— Ты подумала о том, как на лошади завтра поедешь? — занудно осведомился Койон, в мгновение ока растеряв весь свой романтический флер. Ситуация явно перестала быть томной. — Не подумала, горе луковое? То-то же.
Он покачал головой.
В этот момент снаружи раздался душераздирающий треск.
Мин подорвалась и, несмотря на боль во всём теле, кинулась к окну.
— Мин-чи! — сзади на её плечи опустилось покрывало, и горячие руки обняли её со спины. — Не высовывайся. Ламберт разберётся.
А под окном тем временем разыгралось представление.
Тот второй ведьмак, Ламберт, стоя на деревянном столе и потрясая бутылкой пива, орал дурнейшим образом на отряд островных гвардейцев. Глаза у него были выпучены — он вошёл в раж.
— Да я за вас, братцы, кровь проливал против поганых эльфов! А? Что? Забыли?!
Он обвёл пламенеющим, полным праведного негодования взглядом переминающихся с ноги на ногу гвардейцев. Капитан попытался по-гвардейски рявкнуть, однако ламбертовский ор перекрыл его неслабый голос, как звук вавилонской трубы — вопль кающегося грешника.
— Я? Я виноват? А ну пошли к вашему главному разбираться! Ведите!
Ламберт вдруг оттолкнулся от стола, совершил в воздухе невозможный кульбит и приземлился на обе ноги перед гвардейским капитаном, ни на йоту не расплескав своего бахвальства.
— Ну, — с вызовом бросил он. — Чего ждём?
***
Ламберт пребывал в прекрасном расположении духа. С островными гвардейцами он шёл вроде как арестованный, а на самом деле — ни черта не боясь. Прежде чем этот, с позволения сказать, гвардейский отряд (темерские «синие полоски» со смеху бы померли) ввалился к Регису во внутренний двор, Ламберт успел перекинуться с ним парой слов, и теперь у Ламберта имелся блестящий план Б. Впрочем, он бы отбрехался и так — и без Региса. Скорей бы закончить всю эту островную тягомотину, обратно на судно и в Горс Велен. Хорошо бы, если бы Кейра его действительно дождалась, а не умотала по своим чародейским делам. А Гриф-то, Гриф! Годами мял Ламберту уши со своим неуёмным рыцарством по поводу Мин — плешь, можно сказать, проел. Как он к прекрасной даме на выстрел не подойдёт, как мало ли что у неё теперь за жизнь. Дескать, с него хватит и со стороны наблюдать за её счастьем, роняя скупую слезу. И что же? Как девушку увидел — сразу под локоточек и наверх. О как. Рыцарь-то наш. Шутки и прибаутки жгли Ламберту язык. Эх жаль, Криинмайхеда рядом нет. Гвардейцы рядом с ним, между тем, вид имели унылый и осунувшийся. Ламберт ожидал, что его поведут в ратушу — добротное, крытое шифером квадратное здание у центральной площади, где во времена войны с Aen Elle располагался штаб. Однако гвардейцы, к его удивлению, петляли малозаметными переулками, всё дальше удаляясь от центра Столицы. «Регис найдёт, если надо», — подумал Ламберт и снова расслабился. Они подошли к роскошному зданию, больше напоминавшему мавзолей, чем жилой дом: чёрный мрамор с серыми прожилками так и давил своей глыбой. Ламберт приподнял брови и уверенно прошествовал в дверь, за которой обнаружился огромный холл, а за холлом — комната не менее исполинских размеров, подчёркнутая безвкусным розовым ковром. В углу, в удобном широком кресле, сидел старик, облачённый в одежду того же нелепого цвета. Грива седых волос, злое, острое лицо. У Ламберта тут же возникла стойкая ассоциация с головой гадюки, выглядывающей из розового бутона. — Вы кого мне привели? — выплюнул старик. — Это не тот ведьмак! Капитан гвардейцев побледнел. — Он… он сам сказал… — здоровенный детина, косая сажень в плечах, аж заикаться начал от страха. Ламберт легкомысленно пожал плечами. Он никого здесь не боялся. — Я сам сказал, — подтвердил он. — Сам. Что я могу поделать — женщины мне проходу не дают. Уж и не упомню, чья невеста там была, а чья — нет. Капитан гвардейцев воззрился на Ламберта так, словно тот только что совершил святотатство. Старик вперил в Ламберта свои выцветшие зенки, и Ламберт понял, что, в отличие от немощного тела, ум старика годы не тронули. В блеклых глазах плясало молодое бешенство. — Всем выйти вон, — тихо приказал старик. — Я поговорю с ним наедине. Капитан со своими гвардейцами исчезли мгновенно. Старик сосредоточил взгляд на Ламберте и мучительно нахмурил лоб. — Волк, значит… — задумчиво сказал он, словно разговаривая сам с собой. — На шее медальон с волчьей пастью. Волк… Он поднял глаза. — Слушай меня, охотник на чудовищ, — произнёс старик. — Ты не тот, кто мне нужен. Но, знаешь ли, я вижу, как наше знакомство можно обратить нам обоим на пользу. Я уверен, что тот, другой ведьмак, тоже на Острове. Убей его. Убей — и получишь столько денег, что даже ты, за свою безумно долгую жизнь, не сможешь придумать, куда их потратить. Ламберт обалдело уставился на него. — Позволь объяснить. Ты, наверное, думаешь, что меня беспокоит фамильная честь? — продолжал старик. — Эта дурочка Мин? Спешу тебя разуверить. Если эта Мин так уж в ведьмаковском вкусе — можешь забрать её себе после того, как пришьёшь своего друга. Мой внук и сам не знает, как расстроить эту женитьбу. Парень простоватый, не в меня уродился, ему бы только, чтобы его не трогали. Ламберт продолжал ошарашенно молчать. — Или ты думаешь, — вопросил его старик, — что все мои посулы про несметное богатство — пустой звук? Он обвёл рукой роскошное убранство в пастельных тонах. — Если всё это тебя не впечатляет, сходи на рынок и спроси любого, что он думает и знает про мастера Бреста. И любой тебе объяснит, кто хозяин этого Острова — не на словах, а на деле. Ламберт помотал головой. Как наяву услышал голос Кейры: «Включи голову, Ламберт. Будь осторожнее». — А зачем вам этот гриф? — как можно нейтральнее осведомился он. — Да ещё и мёртвый? Старик Брест откинулся в кресле, удовлетворённо улыбнувшись. Сходство с гадюкой, выглядывающей из розового куста, стало просто нестерпимым. — Для этого есть две причины, — поведал он. — Одна сугубо практическая, а другая — личная, даже слишком. Практическая состоит в том, что меня очень интересует смерть. Вы же знаете — это часть жизни. Но все стыдливо закрывают на это глаза. Мы, островитяне, перерождаемся. Причём так было и раньше. Просто раньше на это не обращали особого внимания. А потом случились эти бессовестные эльфы — напали на нас, перебили пол-Острова, и всё началось. Сейчас, пожалуй, не найдёшь ни одной деревни без двух-трёх человек, которые помнят свою прошлую жизнь. А сколько тех, кто переродился — и не помнит. А знаете, мастер ведьмак, почему? Ламберт не знал. — Потому что людей много поумирало в Войну. Это как колесо: чем сильнее его раскручиваешь, тем бодрее оно вертится. Сразу после всплеска насильственных смертей у души есть огромный шанс вернуться — сюда, на Остров. Как будто какие-то силы призывают: иди, воплощайся, неважно кем. А если десятилетиями тишь да благодать — шанс ничтожен. А вы сами видите, мне осталось недолго. Вы бы на моём месте не попытались раскрутить колесо перерождений? До Ламберта медленно начало доходить. Он сглотнул. Все чудовища, которых он отправил на тот свет за свой долгий век, были ничем по сравнению с этим стариком. — Так вам нужна резня? — уточнил он. — Конфликт с Континентом? Сначала ведьмак, потом купец, потом ещё кто. Старик улыбнулся — искренне и страшно. — Как я люблю, когда кто-то умеет шевелить мозгами! Не то что мои родственнички. Ламберт прищурился. — А вторая причина? — А вторая причина... Этот человек унизил меня. Заставил искупаться в курином помете. Никто, унизивший мастера Бреста, до сегодняшних дней не дожил. Все они пошли на разгонку колеса перевоплощений. — Я подумаю, мастер Брест. Дайте мне пару дней на размышления, — сказал Ламберт. Ему хотелось как можно скорее покинуть эту ужасную комнату с розами и змеями, этот мраморный дом, этот неправильный Остров с его неправильными людьми. — Подумай, — лениво сказал Брест, откидываясь на спинку кресла. — Только языком зря не трепли. У меня везде свои люди.
