Глава тридцатая, в которой Речной Бог получает свою Невесту
29 марта 2026 г., 21:04
Примечания:
Здравствуйте. Спасибо бете. Жажду комментариев, ибо вдохновляюсь перед последней главой.
Лето уже перевалило за половину и душно, назойливо забиралось Койону за загривок. Вокруг висел пряный, сложный аромат переполненного жизнью разноцветья, терпкий запах свежескошенной травы и сладковатый — сена. Все эти запахи перемешивались и парили в воздушном мареве, вязком и жарком настолько, что в нём, казалось, можно было завязнуть, как в болоте.
Кони еле-еле переставляли ноги — хорошо, что вообще шли.
Койон поморщился — мечталось хоть о минуте в прохладной реке, а ещё лучше — очутиться под сенью водопада. Был бы с ним, как обычно, Кримайнхед — он бы эту проблему решил.
Но единорог ясно дал понять — на остров ни ногой.
Хорошо хоть Мин-чи в лёгком платье приходилось страдать меньше, чем ему, затянутому в эту чёртову кожу.
В придорожном кабаке их приняли более чем настороженно, что Койона неприятно поразило. В последний раз ему тут чуть ли не оды пели за то, что он с Континента. Кабатчик по-хамски пытался выяснить, откуда у такой молодой девушки деньги на такого дорогого наёмника. А Мин, что странно, отреагировала очень взвешенно:
— А я его в наследство получила, — сказала она. — От дядюшки. На Континенте, знаете ли, это в порядке вещей.
Трактирщик неодобрительно потянул носом, но вопросов больше не задавал.
Вечером они сидели в общей зале и, глядя на людей вокруг — народ был как на подбор какой-то злой и тревожный, — Койон подумал, что имеет смысл провести следующую ночь где-нибудь на сеновале — благо, погода позволяет. Мин сидела рядом и сосредоточенно ела, отпивая квас из кружки. Поймав его взгляд, она улыбнулась.
На лавку напротив плюхнулись два взлохмаченных, растерянных парня — по виду подмастерья. Один из них немедленно уставился на Мин сальными глазками, потом скользнул ими по нахмуренным бровям Койона и торчащей из-за его спины гарде меча. Правильно истолковав ситуацию, подмастерье немедленно потупил взгляд и сделал вид, что растворился в беседе.
— Твою-то мать, что в Среднем Волохе творится! — вещал тем временем второй подмастерье, вместо взглядов сальных разбрасывая взгляды трагичные.
Весь его вид являл собой картину драмы, для подмастерья прямо-таки удивительной. Волосы были всклокочены, на правой скуле наливался живописный синяк.
Он смотрел в свою тарелку с сарделькой с выражением человека, познавшего все горести мира.
— Кузнец-то в Среднем Волохе, помнишь, в позапрошлое лето у него Мика работал? — рассказывал он, трагично воздев очи к горе. — Совсем с ума сошёл, как его дочка из-под венца сбежала.
Каждое слово сопровождалось придыханием.
Койон дёрнулся. Мин продолжала спокойно тянуть свой квас из кружки.
Подмастерья её явно не узнали.
— Ой, да там в Среднем Волохе какая-то дикость вообще творится. Говорят, этот Рив у них сейчас вместо солтыса. Старые обычаи надумали возвращать.
Сальные глазки не на шутку переполошились.
— Так куда ж идти?
— Так в Волох, который Нижний, — отвечал драматичный. — Чай, поприличней там!
Койон облегчённо вздохнул, когда дверь за ними наконец закрылась.
Номер в этой задрипанной гостинице представлял собой если не вопиющую нищету, то красноречиво молчаливую бедность. Краска со стен местами облезла, а покрывало на кровати было порядком поедено молью. Зато у них нашлась бадья, горячая вода и мыло.
Пока Мин-чи мылась, Койон стащил с себя пропотевшую одежду. Уселся почти обнажённым, по-офирски, на пол, попытался медитировать. Он пытался уловить внутри себя эту странную хрустальную струну, эту невидимую нить, которая, как учил Криинмайхед, должна была привести к тому месту, где Великая Река, текущая во всех мирах, перетекает из одного мира в другой.
Нить нащупывалась слабо. Ведьмака душили жара и тревога.
Кто-то очень несмело коснулся его плеча — Мин стояла рядом, завёрнутая в кусок материи, и улыбалась. Из-под мокрой, неровно обрезанной чёлки блестели тёмные глаза.
— А я-то думала, ты ко мне в бадью залезешь.
Она смотрела на него, совершенно не стесняясь, с жадным, требующим интересом — и Койон сам удивился реакции своего тела: ему и хотелось бы кинуться на Мин-чи, повалить её на видавшую виды кровать и за ночь доказать, что за двадцать лет у него ни с кем ничего серьёзного не было — лишь по ней и скучал.
И хотелось — и не моглось.
Десятилетиями тренированное чутьё твердило об угрозе, которая могла грянуть сейчас, сию же минуту. Мышцы Койона помимо воли были напряжены, как тетива готового выстрелить лука — какие уж тут любовные игрища…
Он через силу улыбнулся, поймал её руку и прижал к губам.
— Ах, какой я дурак! А нужно было?
Мин присела рядом, скосила свои слишком понимающие глаза.
— Что с тобой? Те двое внизу меня точно не узнали.
Койон вздохнул и решил не врать.
— Мне везде чудится опасность, Мин-чи. От каждого человека, от каждого камня. Всё здесь мне не то и всё не так. Только у Региса я мог выдохнуть.
Мин кивнула, и у Койона неприятно кольнуло в груди. Она напомнила ему эльфку, которую он когда-то хорошо знал: умудрённые вековой жизнью глаза на юном лице.
— Там, куда мы направляемся, всё по-другому?
Об этом Койон рассказал бы с удовольствием. Как раздольно течёт там Великая Река, как точные, не сморённые проклятым жаром луга расстилаются до горизонта, и какие удивительные фрукты растут на странных, похожих на платаны
с красной корой деревьях.
И как приветливы и милы местные жители. Не то что здесь.
По крайней мере — те, что в долине.
Справедливости ради надо добавить, что Койон всегда появлялся там верхом на единороге — и поэтому жители просто смотрели ему в рот.
Как ему в благодарность за одно делце удалось заполучить один из их маленьких, одноэтажных домов, сложенных из странного синеватого ароматного камня, Койон раньше и представить не мог — что камни могут пахнуть. Весь дом, казалось, состоял из одной-единственной комнаты, но Койону было всё равно — это было его собственное жильё после стольких лет перекати-поле-жизни.
Криинманхед, будь он неладен, немедленно рассказал всем местным молодухам, что Койон, дескать, женат и жену свою сюда скоро приведёт. И девушки, до этого таскавшие Койону фрукты и глубоко, со значением заглядывавшие ему в глаза, делать это немедленно перестали.
К сожалению.
Впрочем, о сожалении Мин-чи лучше не говорить.
— О да, — сказал он. — Не зря единороги избрали этот мир.
Мин неожиданно нахмурилась.
— Наш мир они тоже когда-то избрали. И наш народ.
Койон дипломатично пожал плечами и в очередной раз призвал на помощь свою «рыцарскую» выучку:
— Я не собираюсь рассуждать о единорожьей морали и её отсутствии. Великая Река подарила мне жизнь, когда меня чуть не убил г’аал — вот почему я оказался впутан во все эти единорожьи дела.
Мин смотрела на него с нечитаемым выражением, не говоря ни слова. Койон уже хотел было спросить, неужели в её душе что-то теплится по отношению к островитянам, но передумал и промолчал. Мин смотрела внутрь себя, слушала все те жизни, что бродили в ней, — и любое слово, сказанное Койоном, было бы сейчас, наверное, лишним.
Он вздохнул, стащил с себя штаны и полез в бадью, пока вода не остыла.
Ночью Койон лежал без сна, не шевелясь, чтобы не потревожить Мин, трогательно уснувшую в его объятиях.
С улицы немилосердно и пьяно орали — кто-то грубым голосом выяснял у кого-то, не спал ли он с некой Мимкой, и если не спал, то почему.
Каждый дюйм потолка, пола и стен в этой задрипанной гостинице дышал для Койона опасностью; опасность плавала какофонией запахов в летнем воздухе, опасность взрывалась пьяными голосами в приоткрытое окно.
Медальон молчал — а значит, дело было не в чудовище, которое притаилось в придорожных кустах.
Дело было в людях вокруг.
Самое страшное чудовище, припомнил Койон, — это человек.
На востоке уже занималась несмелая заря, когда ведьмака наконец сморил сон.
Но на следующий день морок и не думал развеяться — чувство опасности било в груди набатом, сводило с ума. Последний раз он ощущал себя так за день до битвы под Бренной. Невыспавшегося Койона раздражало всё вокруг, и он, стиснув зубы, пытался не вывалить это раздражение на Мин, которая, конечно же, ни в чём виновата не была.
Зато трактирщика, не очень-то спешившего подавать завтрак, Койон наградил таким взглядом, что, наверное, молоко где-нибудь в подворье скисло.
На конюшне Койона так и тянуло устроить скандал — но лошади, как назло, оказались ухоженными, накормленными и даже гривы вычесаны — уж он-то в этом понимал.
Солнце ласково, по-утреннему пригревало, и тропинка, прихотливо петляющая меж украшенных свежей зеленью холмов, являла собой картину разнузданной идиллии — такую идеальную, что аж тошно. А уж когда они по просёлочной дороге выехали на прихотливо расстилающиеся поля, частично уже убранные в аккуратные стоги сена, и с самого утра ленивые крестьяне, этой заготовкой занимающиеся, дополняли картину — Койону аж сплюнуть захотелось: настолько пасторальный вид не вязался с его настроением.
Он вздохнул и попытался отвлечься от тревожных мыслей. Как хорошо, что с ним сейчас была Мин, а не въедливый Ламберт или настырный Криинмайхед.
Кожаный доспех он с себя стянул, справедливо полагая, что снова жахнет жара — и к душевным страданиям добавятся ещё и телесные.
И вдруг тонкая невидимая струна, пение которой Койон слышал лишь закрыв глаза и глубоко сосредоточившись, внезапно превратилась в громкий, ясный зов. Струна натянулась канатом, зазвенела, запела, зазвала. Теперь Койон точно знал: если проехать около пятнадцати миль с уклоном вправо, именно там, у излучины реки, откроется окно в другой мир.
Облегчение затопило его. Всё будет как должно быть — они обязательно спасутся.
Он запрокинул голову и засмеялся. Мин развернулась в седле и покачала головой.
— Койон?
Тревога и радость опасно слились в душе ведьмака. Да, страшная угроза была — но теперь он был железно уверен, что сумеет справиться со всем на свете. Так чётко почувствовать зов Реки не удавалось ему ещё ни разу за двадцать лет. Вот Криинмайхед-то удивится!
Одним ловким движением он соскочил с седла и, подскочив к Мин, придержал её за стремя.
— Да что с тобой? — не понимала Мин-чи.
— Всё будет хорошо, — заверил её Койон, целуя ей руки и каким-то краем сознания всё-таки понимая, каким идиотом он сейчас, должно быть, выглядит в её глазах. Да наплевать. — Всё будет хорошо, Мин-чи, я знаю, куда ехать. Ещё полдня пути — и мы спасены!
Мин смотрела на него с закономерным опасением, прищурившись. Койон изловчился и стянул её с седла — и, вереща, она упала к нему в руки.
Койон закружил её, а потом впился поцелуем в её губы — сладкие губы, пахнущие ягодным летом и счастьем. Одна рука сама собой скользнула ей под широкую рубаху, другая запуталась в неровно остриженных волосах.
Мин-чи от его порыва в восторге совершенно не осталась.
— Да ты извращенец! — возмущалась она. — В гостинице всю ночь размышлял о вечном, а теперь посреди чистого поля лезешь ко мне? Прекрати немедленно! Отстань!
Вырываясь, она оступилась и с размаху упала в стог сена. Койон, хохоча, свалился за ней.
Зов Великой Реки был всё так же ясно слышен, и Койона затопила уверенность, что через каких-то полдня вся эта чёртова история будет кончена — и уже сегодня вечером он уснёт счастливым человеком.
Кровь шумела в висках. Он поймал не слишком-то серьёзно сопротивляющуюся Мин-чи в железный захват и начал — сначала беспорядочно, а потом расчётливо, прекрасно помня, где у неё самые чувствительные места, — целовать.
Мин-чи сладко застонала и сдалась на его милость. Ответила на поцелуй, сама стащила с него рубашку. Сено забавно щекотало обнажённую кожу, сладковато пахло, забиралось в ноздри. Койон ощутил укол острого, непередаваемого счастья — только в этот момент у него наконец получилось поверить: вот она, его Мин-чи, она с ним, и теперь никто и ничто их не разлучит.
— Я люблю тебя.
Они ещё больше провалились и закопались в это дурацкое сено, и Мин смеялась, сначала шутливо колотя его по плечам, а потом уже не шутливо, горячим шёпотом умоляла не останавливаться. Койон и не думал останавливаться — и не думал сейчас о себе, лишь хотел, чтобы ей было хорошо.
Вдруг — внутреннее чутьё взревело — и Койон едва успел обернуться и перехватить руку крестьянина, уже замахнувшегося на него топором.
Он вскочил, загораживая Мин, с ужасом понимая, что у него нет ни меча, ни ножа, чтобы защититься. А их было много, очень много. Как он мог быть таким идиотом и не заметить, как они подошли?
Они бросились на него всем скопом, и первый из них отправился к праотцам быстрее, чем понял, что происходит. Удивлённое выражение застыло на мёртвом лице. Второму Койон выдавил глазные яблоки, а третий — тот самый с топором — помедлил секунду, и вот он уже летит вниз, а топор уверенно ложится в руку ведьмака.
— А ну стой! — рявкнул голос. — Стой, сучий потрох, или девке конец!
Мин билась в руках одного из крестьян, а другой уже приставил к её горлу блестящее лезвие. Рубаха на ней была разорвана, грудь открыта.
Койон сглотнул.
— Что, ведьмачина? — спросил один из нападавших. — Бита твоя карта на этот раз, а?
***
Койон смотрел на круглую, полную, охотничью луну, которая заглядывала в окно его камеры, и вспоминал, как он, кажется, целую вечность назад уже сидел здесь, смеясь над собственной смертью. Кажется, это была та же самая камера — или её близнец. Койона трясло от жгучей, отвратительной несправедливости. От того, что он, дурак и идиот, ничему не учится на своих ошибках. В прошлый раз в игре была Дурь, а в этот — его всего лишь застали в стогу сена со спущенными штанами. Может, всё и обошлось бы. Ну отходили бы плетьми. Ну заставили бы жениться на Мин — так это была бы награда, а не наказание. Упади он на колени и сдайся. Но, как и в прошлый раз, он не сдержался, позволил гневу взять верх — и теперь два трупа ему уж точно не простят. И всё снова стало таким же — и жара, и проклятый остров, который, героически воспрянув, очень быстро вернулся к своему прежнему, скотскому состоянию. И даже стражник, обливающий заключённых водой, был словно тем же самым — с такой же скособоченной рожей, прямой потомок того, первого стражника, не иначе. Вот только сам Койон тем же самым не был. Вместо весёлого безразличия он ощущал острое, животное желание жить. И ещё больше, чем жить самому, — чтобы Мин-чи осталась в живых. Мин, нарыдавшись вдоволь, забылась поверхностным, чутким сном, положив голову ему на колени. Для объятий было слишком жарко, хоть Койону и хотелось её утешить. То, как поступил с ней этот Рив, её приёмный отец, не укладывалось в голове. Куда больше, чем возможная скорая смерть, Койона пугало то, что эта ночь может стать последней рядом с Мин. И потом некому будет позаботиться о ней. Лунный свет играл на ресницах Мин, смягчал её черты — во сне она выглядела моложе и ещё беззащитнее. Койон смотрел на неё и не мог насмотреться. Закрыв глаза, Койон попытался — наверное, впервые за очень, очень долгое время — помолиться. Вспоминал, как ещё мальчиком, до того как всю его деревню выкосила оспа, до того как он попал в Каэр Серен, он стоял рядом с матерью в храме Мелитэле и смотрел на горящую свечу, сам горя от предчувствия чуда и веры в это чудо. Сейчас он так уже не умел. Койон выскребал из памяти полузабытые слова молитвы, прося не за себя, а за Мин. Он взывал и к Мелитэле, и к Великой Реке — к этой странной силе, перетекающей из мира в мир, неумолимой и вечной, несущей свои воды везде и всюду. Тонкий хрустальный зов внутри него всё ещё был слышен — Река ждала, Река о нём помнила. Криинмайхед утверждал, что иногда Великая Река прислушивается к смертным. Но очень редко. Койону оставалось лишь уповать на возникшую между ним и Рекой связь. Койон просил Великую Реку — спасти Мин и даровать ей счастливую жизнь. Пусть не с ним и не здесь. Но без боли, без страха и без сомнений. Так он молился до тех пор, пока чёрная ночь неохотно не расступилась, пропуская вперёд утро.***
В тот самый день, когда кузнец Рив остался без семьи, в его душе открылась катастрофа. Чёрное, всепоглощающее нечто, которое высосало его прежнюю личность до дна и оставило лишь оболочку, наполненную жгучей яростью и ненавистью. Иногда он ненавидел так сильно, что ему казалось — больно дышать. — Пошёл ты к чёрту, отец! — орал тогда Ман, загораживая спиной мать. Рядом с его по-кузнецовски могучей фигурой стоял, сложив руки на груди, младший — Мар: губы сжаты в тонкую нитку, подбородок вздёрнут. От Мара Рив ещё мог ожидать подобной реакции — кто его знает, что г’аал с людьми делает, да и любитель книжки почитать, помечтать, как сестра. Но никак не от насквозь понятного, простоватого Мана, с удовольствием работавшего в кузнице и ничем, кроме ковки да беготни за юбками, не интересовавшегося. Средний сын казался продолжением его самого. А теперь братья, всю жизнь друг друга не переносившие, стали заодно. Стоило сбежать Мин — и Ман туда же, проявил характер. — Раз так, то не отец ты мне больше! Подмастерьем устроюсь — чай, не пропаду. Ишь чего удумал — на мать руку поднимать! И, что самое удивительное, как сказал — так и сделал. Собрал свой нехитрый скарб, придирчиво отобрав то, что покупал сам, на свои деньги, а не то, что досталось от отца, погрузил на тележку — и был таков. Мар же, которому как раз подходил возраст отправляться в Столицу как носителю г’аал, лишь пожал плечами и присоединился к брату. Жена его, Рия — на которую, видит Великая Река, он и поднял-то руку всего один раз, когда та тихонько устроила старшей дочери побег вместо того, чтобы вразумить её и выдать замуж за приличного человека, — уехала вместе с сыновьями. Пары оплеух хватило, чтобы забыть брачные клятвы и годы совместной жизни. Вот же тварь. Рив чувствовал себя во всём правым, поэтому извиняться не собирался. Вскоре в доме, где некогда жила семья, он остался совсем один — под осуждающими и опасливыми взглядами односельчан. Ничего, ещё приползут мириться — и жена, и оба сына. И Мин, где бы её ни носило. Единственный, кто поддержал Рива, был его несостоявшийся родственник — Брест из Верхнего Волоха. Авторитет Бреста был непререкаем, и потому все замолчали. — Вот он пример несгибаемого духа, — сказал Брест на собрании на главной площади деревни. — Верности традициям. Морали. Несмотря ни на что. А вы все… Он обвёл горящим взглядом толпу. — Вас калачом помани — и вы уже побежали, и традиции свои продали. Стелетесь перед всеми с Большой Земли, вместо того чтобы гнать их отсюда. А я-то помню, как оно было, пока они сюда не пришли! Кто из них заступился за нас, когда поганые эльфы напали? Кто, я спрашиваю? Толпа одобрительно загудела. — Резать их всех надо, — тяжело уронил Брест. — Да без разбору. Его слова упали на благодатную почву. Людям только дай повод быть недовольными. Времена, когда здесь привечали чужаков и гордились знакомством с Геральтом из Ривии, были забыты. Да не то чтобы забыты — будто их и не было никогда. — Да как же так! — попытался возразить староста, у которого дочь была замужем за выходцем с Большой Земли. — Всю жизнь же по-другому было. Хватит нас стравливать. Рив подскочил к нему и показал кулак — а кулак у кузнеца был увесистый. — Молчать! Для старосты это даром не прошло — с того дня он больше старостой не был. Новым старостой, при горячей поддержке Бреста, стал как раз Рив. И с тех пор началась его новая жизнь. Вспоминая о своей семье, он лишь горько усмехался. Наверное, так и должно было случиться. Иначе он не смог бы быть таким кристально честным, таким верным, таким преданным правильным идеям. Таким несгибаемым. Таким нужным. Всё чужое, пришлое, налетевшее с проклятой Большой Земли, следовало выполоть на корню. И тогда всем станет лучше. Это они, поганые пришельцы, во всём виноваты. И Рив был безжалостен. Очень уж хотелось угодить несостоявшемуся куму. Сам, своими руками, выкинул из своей кузницы всё, что было привезено с Большой Земли. Следующим шагом стало выгнать всех приезжих из деревни. Ненависть в нём кипела. Иногда он просыпался ночами от того, как сильно ненавидит — пришельцев, Континент, весь этот проклятый мир. И пусть в соседних деревнях крутили пальцем у виска — пусть. Средний Волох станет оплотом правильного пути. Придёт время — и все поймут. От искры разгорится пламя. От семьи вестей так и не было. Зато из Столицы пришло письмо — что пропавшая Мин бесследно сгинула: даже тела не нашли. А затем и второе — что погиб и Брест: его нашли в собственном доме, в Столице, вместе с домочадцами, обескровленным. Что за чудовище это сделало, никто понять не мог… Такой достойный во всех отношениях человек… Теперь Риву не к кому было бежать за советом. Рив неделю пил горькую. Про дочь он всем сказал, что, дескать, смыла позор кровью, а плакать он будет исключительно по Бресту — идейному учителю, который так и не увидит прекрасный новый мир, ради которого столько сделал. А сам, закрывшись на три замка, вспоминал, как маленькая Мин — пусть он и знал, что она ему не родная — делала свои первые шаги. Смотрел на кучу забытых альбомов и плакал. Скорлупа ненависти, наросшая вокруг души, дала первую трещину. Бреста больше не было, и Рив начал сомневаться. Однако вокруг него не сомневался никто — глаза односельчан горели фанатичным огнём. И ещё через месяц он не смог поверить своим глазам — его сосед, Нирт, притащил со своего поля парочку: занимались в стогу сена непотребствами. И мужик был — сразу видно откуда весь блуд — с поганого Континента, да ещё и ведьмак. Двоих положил, зараза, а если бы не на сеновале его застали, а с мечом да на коне — и с десятерыми бы справился. «Ведьмака сжечь — святое дело», — нахмурившись, подумал Рив. Но когда бросил взгляд на девку — вся его злость немедленно улетучилась. Перед ним была его пропавшая приёмная дочь — один в один, только волосы обрезаны. — Не она это, — толкнул его в бок Нирт. — Морок, оборотень. Ведьмаки и не на такое способны. Рив заставил себя отойти от решётки, заставил не смотреть на родное лицо. Ведьмак вдруг кинулся вперёд и впился в Рива страшными, нечеловеческими глазами с вертикальным зрачком. — Ты ведь тот кузнец, да? — надрывно спросил он. — Отпусти её, слышишь. Отпусти Мин — и делай со мной всё, что захочешь. Или я сделаю для тебя всё, что захочешь. Буду служить вашим идеям. Десять лет, двадцать, пятьдесят. Только отпусти её, прошу! Нирт фыркнул. — Просит он! Влюблённым прикидывается! Только выпусти его из клетки — всех нас тут порежет, как овец. Мин — или оборотень, поправил себя Рив, — нацепившая на себя лицо Мин, разразилась плачем и спряталась за спиной ведьмака. Деревенским собранием обоих было решено назавтра на главной площади сжечь. Вот тогда-то скорлупа ненависти у Рива затрещала по-настоящему, разваливаясь на куски. — Вы с ума сошли! — заорал Рив. — А вдруг это всё-таки моя дочь? Да и ведьмак этот может нам пригодиться! Холодные, злые, непонимающие взгляды были ему ответом. Теперь толпа готова была разорвать уже его. Рив попятился. И вдруг — странная мысль, как озарение: он вспомнил один из дочкиных альбомов, где на берегу реки, объятый волнами, стоял незнакомец. Незнакомец ли?.. С вертикальным зрачком звериных глаз и двумя мечами за спиной. — Давайте не будем их жечь, — сказал он, поддавшись неведомому порыву. — Вспомним старую традицию и отдадим их обоих богу Реки. А то вон засуха грядёт. Как бы не пришлось выбирать невесту уже среди наших, неиспорченных девушек. Все замялись. Послышались одобрительные голоса — дочери в деревне были у многих. — А чего б нет, — бахнул Нирт. — Утонут как миленькие — река глубока. На следующее утро Рив смотрел, как ведьмака и его дочь — или не дочь — связанными ведут к плоту, и не мог понять одного: почему ведьмак улыбается. Может, с ума сошёл? Дурень скалился, будто их не на казнь везли, а на свадьбу с любимой невестой. Мин же — если это была Мин — смотрела прямо на него, и в этом взгляде он, к своему удивлению, не увидел ни ненависти, ни страха. Она простила его. Когда плот оттолкнулся от берега и Великая Река забурлила, принимая дар, все собравшиеся ахнули. Вода вздыбилась — да так, как никто ещё не видел: огромная мощь поднялась почти вертикально, расходясь пенными гребнями. Волны подхватили плот с заботой, словно материнские руки, и Рив ещё успел заметить, как ведьмак срывает с себя путы, словно игрушечные, как подхватывает девушку на руки и, не подчиняясь никаким природным законам, парит в живом теле потока — как мифический речной бог со своей невестой. Да он и был речным богом. Никаким не ведьмаком. Вокруг него бесновалась стихия — вода ревела, как сорвавшийся с цепи зверь, готовый снести всё на своём пути. Небо мгновенно потемнело, и хлынул проливной дождь. Ужас перед бушующей силой, охвативший Рива, оказался куда сильнее ненависти, что жила в нём раньше. Больше всего на свете он хотел бы сейчас в последний раз перед смертью увидеть родных. Ведь теперь речной бог накажет его — всех их, своих непутёвых детей, за то, что они оступились. Потоки, тонны воды Великой Реки обрушивались на Средний Волох вместе с плотным дождём. Водоворот скрыл от глаз фигуру ведьмака с женщиной на руках. Риву казалось, что эта холодная, прозрачная вода смывает и эту проклятую ненависть, въевшуюся здесь уже в саму землю. И заодно — смывает весь Средний Волох к чёртям. Он пообещал себе, что если останется жив — к чёрту эту вражду. Найдёт родных и на коленях будет вымаливать прощение. И узнает — Мин это была или нет. И в одно мгновение всё стихло — лишь ветер гулял по гладким водам Великой Реки. Люди, потрясённо оглядываясь друг на друга, не верили своему счастью остаться в живых. Великая Река приняла свой дар. Речной Бог получил свою невесту.
