Глава 5. Прощание
21 августа 2024 г., 12:49
Отец вернулся с работы особенно поздно сегодня.
Сал перебирал медиатором струны электрогитары, пытаясь успевать переставлять пальцы на нужный лад. Почти за всю весну парень сильно продвинулся в игре на инструменте. Сал чертыхнулся, раздраженно зашипев в очередной раз зажав не те струны. Это соло пока что давалось ему тяжело. Ну, ничего. Его время ещё придёт.
Отец зашёл в комнату слишком резко. Гизмо нервно дёрнул ушками и спрыгнул на пол, убегая в другую комнату. Салли, вздрогнув, потянулся к протезу. Кинул на отца вопросительный взгляд, застегнув на затылке застёжку. Но Генри молчал. Долго, мрачно, будто готовясь к чему-то. Серое лицо, покрытое небритой синей бородой, смурнело с каждой секундой.
— Пап? Что-то случилось? — спросил Сал, внутренне напрягаясь.
— Да, – безразлично и холодно бросил мужчина.
Тишина давила. В голове Салли возникло уже миллион догадок, варьируясь от какой-то мелочи, до какой-то катастрофы. Парень прикусил щеку и выжидающе посмотрел на отца. Как можно спокойнее повторил:
— Пап?
Мистер Фишер тяжело вздохнул. Уставил синие глаза в пол и жёстко отчеканил:
— Мы переезжаем. В Нокфелл. Через неделю. Начинай собираться.
«Что…?»
Can`t Pretend — Tom Odell
Салли ошарашенно смотрел на отца. Ноги будто приросли к полу, потяжелели, отказываясь держать тело. Он медленно покачал головой, не веря.
— Мы…что? – голос охрип.
Генри раздражённо выдохнул. Твердо повторил:
— Мы переезжаем, Сал. Это окончательное решение и оно не подлежит уговорам. Лиам уже пытался, можешь не начинать.
«Лисса…как же Лисса?»…
— Почему? Зачем? У меня же школа, у меня же… — «У меня Лисса, пап».
— Мне предложили новую работу. С хорошей зарплатой, – Фишер старался не смотреть на сына, бегая глазами по комнате. — Школу можно легко поменять. Тебе остался всего год.
— Но мы не можем всё бросить. Я не могу. А как же Лисса? – в протезе стало трудно дышать.
— Она смирится. Забудет со временем. И ты тоже забудешь. Время всё решит, – кажется, Генри пытался убедить себя в последнем уже много лет. Безуспешно. — Я всё сказал, Сал. У тебя неделя.
«Забудет…»
Салли потеряно опустился на кровать, не обращая внимание на громко хлопнувшую дверь. Он смотрел в пол, не веря в произошедшее. Это казалось нереальным, казалось страшным сном. В голове бешено билась одна и так же фраза:
«Забудет. И ты тоже забудешь!»
Никогда больше не всплывут в сознании её улыбка, её смех, её шутки. Забудется навсегда история. Их история. Они выросли вместе, чёрт возьми, они вместе родились.
Так погано. Так страшно. Так туго в груди. Так больно впиваются в кожу оковы на груди.
Он не забудет. Не посмеет забыть человека, который единственный был рядом. Просто всегда, сука, рядом. Вместе, тут, под сердцем. Единственный человек, смотрящий на него не через толстую пластмассу протеза. Единственный, кто не видит его «особенностей». Единственный, который знает его лучше, чем он сам, понимая без слов.
Парень тяжело дышал. Прислушивался к колотящемуся сердцу, желая восстановить дыхание. Рой мыслей не хотел уходить. Он закручивался и закручивался, превращаясь в огромный клубок страха и беспомощности.
Он даже сделать ничего не может. Отец всё спланировал сам. Даже не спросив, даже не посчитавшись с Салом. Как всегда. Сука, как всегда. Он никогда не пытался его услышать, никогда. Ни разу не поверил ни единому слову о беспокоивших сына снах. Ни разу не зашёл в комнату убедиться, что с ним всё в порядке, пока парня лихорадило от слёз по ночам. За столько лет после страшных событий, он даже ни разу не поговорил с ним об этом. Не поговорил о маме. Не стал разбираться в деле, полагаясь на грёбанных безмозглых полицейский, которые ни черта не проверяли.
Лицо окаменело. Губы дернулись в отвращение, а плечи напряжённо замерли. На языке почувствовался металлический привкус крови, от больно прокусанной губы. Боль немного отрезвляла, проходя электрическим током по сосудам. Затем Салли медленно встал. В два больших шага добрался до окна, резко открывая его.
Безоблачное чёрное небо простиралось так далеко, будто поглощая весь город. Впрочем, так и было. Порывистым движением Сал сбросил протез с лица, вдыхая порцию холодного свежего воздуха. Пальцы с силой вжались в оконную раму, пытаясь выплеснуть весь гнев на неё через побелевшие костяшки. Чёрная футболка мягко колыхалась из-за ветра. Он окутал тело, пробираясь по нему мурашками, заставив Сала поёжится. Парень вслушивался в звуки машин на дорогах. Смотрел на огни в бесконечном количестве окон, где ещё мерцал свет. Гнев сменился отчаянием.
«Как сказать это Лиссе?..»
И следом:
«Как учиться жить без неё?»
«Я не хочу.»
Он ударил по подоконнику кулаком, резко отворачиваясь от окна.
***
Breathe — Fleurie, Tommee Profitt — Что…? Лисса судорожно хлопает длинными ресницами, вовсе не осознав сказанное. Ей, должно быть, послышался какой-то бред. Сердце пропускает глухой удар, но девушка нервно отмахивается. Сквозь грудную клетку она чувствует медленно, поднимающуюся волной, тревогу. Салли тяжело выдыхает. Повторить сказанное он не сможет. Сердце не выдержит. Смотрит в родные голубые глаза, которые в ужасе расширяются. Чёрный значок стремительно перекрывает синий океан. Цунами внутри подбирается ближе, оседая у горла, больно царапая. В глазах вспыхивает луч надежды, и она нервно смеется: — Ха-ха-ха, я поняла! Это ты мне мстишь за вылитую ледяную воду на первое апреля. Ха-ха-ха-ха, шутка удалась, я даже испугалась. Салли смотрит сдавленно, затравленно. Совсем плохо. И кривая улыбка уходит с её лица. Лисса стремительно бледнеет, чувствуя, как начинают костенеть конечности, замерзая. — Сал…нет. Пожалуйста, скажи, что ты пошутил, – её голос дрогнул. Горло сжалось в огромный комок, неприятно запершив. — Ты прикалываешься надо мной. Хочешь разыграть, снять на камеру… Сердце начало свой отсчёт. Оно колотится громко, будто удары колокола. — Сал, скажи! Скажи, что ты, блять, пошутил! – голос срывается на крик, дёргая сердце. Лисса дышит рвано. Тишину комнаты разрезает её тихий всхлип. А потом она кричит: — Скажи! Ему так больно смотреть в эти мокрые глаза. Так больно видеть её слезы, которые так редко показываются на неё вечно счастливом лице. Сал невесомо касается её ладони и замирает, скрепив мизинцы. Но Лисса, как ошпаренная, вырывает кисть, прижимая её к груди. — Нет…не делай это так, будто ты прощаешься, – едкая паника кислотой растворяет органы в животе. Её голос дрожит, хрипит, выворачивается. Ей кажется это сном. Страшным, отвратительным, ужасным сном. Сейчас она откроет глаза, и ничего этого не будет. Потому что это неправильно. Невозможно. Ледяные пальцы мелко подрагивают, а хрупкие плечи опускаются ниже. Стеклянные глаза смотрят так затравленно, так горько, что в носу у Салли противно шипит. Девушка застывает в ожидании, так надеясь, что он перестанет молчать и скажет что-нибудь и в то же время бесконечно сильно боится его слов. Парень медленно, будто боясь спугнуть, протягивает руку к мягким волосам. Делает шаг вперёд, ближе к ней. И ещё один. И ещё. И вот он прижимает её к груди, кладёт подбородок ей на макушку, вдыхая, запоминая этот родной запах цветов. Он заполняет рецепторы до конца, и Салли не хочет переставать его чувствовать. А она, не двигаясь, молчит. Руки безжизненно свисают с плеч, не пытаясь обнять в ответ. — Не молчи. Сал, не молчи…! Он не хочет это говорить. Не хочет, чтобы приговор для неё звучал от него. Но всё же, медленно выдохнув, произносит: — У нас есть неделя. Позже, я уеду в Нокфелл. Щёлк. Натянутая нить обрывается, и сердце падает вниз, натыкается на острые копья безжалостной правды, которую никак нельзя изменить. Волна достигает цели, выливаясь горячими дорожкам из глаз. Лисса кричит, срывая голос: — Нет…! Нет, Салли! Нет… Её бьёт крупной дрожью. Салли крепко обнимает её тоненькую, такую хрупкую, родную фигуру, буквально вдавливая в себя. Шепчет какие-то пустые слова на ухо, пытаясь сдержать собственные слёзы. А она не слышит. Не хочет слышать. Мелисса яростно бьёт его в грудь, больно, сильно, отталкивая, и тут же притягивая ближе. Чёрная футболка намокает от горячих капель. Сквозь одежду больно прижимаются друг к другу ключик и замок. — Почему?! Почему он так решил? Что его не устраивает в этом блядском городе?! В своей чёртовой работе, на которой он всю жизнь работал?! – истерика бьёт через края, заставляя девушку лихорадочно сжимать края чёрной футболки. — Я не знаю, Ли. Я ничего не знаю, –отчаянно отвечает Салли, чувствуя влагу на собственных щеках. — Он поставил перед фактом, я даже не могу ни на что повлиять. «Никогда не мог». Гадкое чувство беспомощности рвёт ребра на части. Слёзы градом катятся по лицам, оставляя солёный вкус во рту. В раскаленной крови кипит гнев, ярость, непонимание. Не желание отпускать. «Он не может! Не может, сука, уехать!» Лисса вдруг вырывается из тёплых рук. Накаленное до предела тело не может выдержать поток нечеловеческой боли. Сдерживаемая до этого волна паники в груди выливается наружу. Ей больше не по силам сдерживаться. Она, словно в бреду, хватается за голову, продолжая неверяще смотреть на друга. Красными глазами кидается к столу, яростно скидывая всё, что только видит. Порванные помятые ноты, учебники, книги, всё летит на пол. Лисса в бешенстве. В горьком, едком, больном. Проклятом. Хуже будет, когда наступит отчаяние. Девушка не хочет его чувствовать. Не хочет больше чувствовать ничего. Салли стоит в стороне, замерев. Это приступ паники, вырвавшейся на свободу тревоги и суетливости. Такие были раньше, но не такие сильные. Он стирает тыльной стороной ладони горячие свои слёзы, сжимает челюсти и не отводит взгляда от Лиссы. Он теряется на мгновение, видит, как с силой она ударяет ногой по шкафу и не успевает подбежать. Хрустальная мамина ваза рассыпается на полу мёртвыми кусочками. Бьётся не только хрусталь. Внутри ломается что-то важное, что-то живое. Красная капля упала следом, под болезненный всхлип. Сал кидается к Лиссе, падая на пол. Сердце в очередной раз сжимается, видя порезанную осколком кисть. Девушка сидит, прислонивший спиной к шкафу, уронив голову на колени. Парень прислушивается к её сбитому дыханию, чувствуя своё громко бьющееся тревогой сердце. — Ли, – мягко и тихо произносит Сал. —Посмотри на меня. Она поднимает на него огромные красные от слёз и паники глаза. Сал берёт её ладони в свои, мягко массирует концы подрагивающих пальцев. — Чувствуешь? Слушай ощущения. Слушай меня. Лисса глубоко и тяжело дышит, глядя другу в глаза. Она чувствует его пальцы на своих, ощущает его тепло, видит его взгляд. Волна немного отступает от берегов. Пять минут они проводят в звенящей тишине. — Ты умница. Ты справилась. Покажи ладонь, – просит Сал, когда она успокаивается. Мелисса покорно выставляет порезанное запястье, не поднимая головы. В нежной коже застрял кусочек хрусталя. Кожа рассечена, но Лисса её даже не чувствует. Это ни что с волной оглушающей боли, накрывшей её сердце. Если оно ещё цело. Салли осторожно подхватывает её за плечи, прижимая к себе. Медленным шагом доводит до ванной комнаты. Усадив Лиссу на стиральную машину, открывает шкафчики над зеркалом, ищет перекись с ватным диском. Сквозь отражение внимательно вглядывается в Лиссу. Она невидяще смотрит в пол, уставшая и растрёпанная. Вымотанная. Плечи содрогаются от недавних рыданий. Мелисса тяжело дышит, вытирая ненавистные слёзы подёргивающимися пальцами. Покрасневшие стеклянные глаза теперь кажутся нездорово синими на бледном лице. Она встречается потерянным взглядом с его. Зрительный контакт не прерывается. Наконец, Салли находит прозрачный пузырёк перекиси и маленький пинцет. С тяжёлым вздохом, он, взяв ватку, подходит к Лиссе. Протягивает ладонь, выжидающе смотря на неё. Она отчего-то горько усмехается, шмыгнув заложенным носом. На душе погано. Горько. Ядовито. Его тёплые пальцы касаются её холодных, мягко проходят по гладкой коже. А сам он неотрывно всматривается в её опухшее от слез лицо, ловя глазом каждое изменение. Дойдя до раны с осколком, легонько сдавливает руку, предупреждая. — Не тяни, – шепчет Лисса пересохшими губами. — Скорей выдерни. Сал кивнул, зная, что она его об этом попросит. Он видит, как она закрывает глаза, приготовившись к резкой боли, и одним движением вытаскивает из раны осколок. Лисса сдавленно шипит. А Салли тут же прикрывает рану смоченной перекисью ваткой. Осторожно, совсем легонько прижимая. Мы разбиваемся—Земфира В тишине ванной комнате раздаётся тихий выдох. Не то облегчения, не то отчаяния. В груди у обоих дыра. Пустая, холодная. Неприятно зудящая, скручивающая дыхание. Салли убирает руку, но холодные пальцы останавливают его. Мелисса садится на край стиралки, отодвигая место для парня. Сал опускается рядом, прижимаясь к девушке бедром. Тоненькая фигурка Лиссы не занимает много места, но уместиться на узкой машине сложновато. Друзья садятся кучнее. Салли тёплый. Мелиссе больше не холодно, стоит только Салу обхватить её ладони в свои. Она опускает голову ему на плечо, чувствуя макушкой шероховатую кожу. Его щека прижимается сверху. — Я мамину вазу разбила, – последняя слезинка одиноко скатывается ей на ладонь. — Оставь. Это пустое. Память о ней не уйдёт из-за вазы. Твоя мама всегда будет жить здесь, – Сал мягко касается пальцами её грудной клетки через футболку. — Твоя тоже там. Вместе с моей. У нас в сердцах. Казалось, их время уже начало свой отсчёт. Что с этого момента оно утекает стремительно быстро. 7 дней. 5 будней и 2 выходных. 168 часов. 10080 минут. 604800 секунд. Мало! Мало, мало, мало! В одной только ванной они потеряли уже бесконечное множество секунд. Сердце жалобно сжимается при каждом вздохе. Они сидят в тишине, стараясь даже не шевелиться. Чтобы продлить момент, запомнить каждое мгновение, что теперь казалось самым дорогим сокровищем в мире, которого у них потом не будет. Их частые ночёвки, что казались такими естественными, такими обыденными, теперь представляются им бесконечно далёким. Сколько минут, или может быть даже секунд, они упустили? Сколько минут ещё могли бы прожить. Они никогда уже не узнают. Потому что расстанутся навсегда, не увидятся никогда. Эта мысль ударяет под дых с такой силой, что Лисса давится воздухом. Сильнее вжимаясь в друга, она говорит: — Я не хочу, Сал… я не хочу, чтобы ты уезжал. Я не знаю, не представляю, не хочу думать, как буду без тебя. Это как будто вырвать половинку сердца. Будто отрубить половинку пальца, половинку глаза. Оно не целое, оно не может работать. Не может существовать. — Я знаю, Ли. Я тоже не хочу. Тоже не представляю, – поглаживая её мизинец, шепчет Салли. — Мне кажется, без тебя меня не будет. «Что же с нами теперь будет?»—висит в воздухе. Сотри меня; Смотри в меня; Останься!Прости меня
за слабость
и за то, что я
Так странно и отчаянно…
Любл…
***
Время как всегда нещадно било по швам. 604800 секунд пролетели слишком быстро. Кажется, моргнул один раз и всё. И неумолимо быстро подошёл момент расставания. Он отпечатывался такой горечью на языке, что не хотелось разговаривать вовсе. Только друг с другом. За эти 10080 минут они не решились покидать друг друга. Не отходили ни на шаг, даже ночуя всю неделю у Лиссы. Мистер Кей смотрел невероятно печальным глазами на дочь, что боялась открывать глаза утром, понимая, что наступил новый день, а значит, минут и часов у них осталось всё меньше. И одновременно желала вовсе не спать ночью, чтобы не тратить ни секунду такого драгоценного времени на сон. Генри стал совсем плох. Он даже не попытался выслушать старого друга, единственного, который так не хотел его терять. У Лиама не было никого, кроме Фишера и, конечно же, Лиссы с Салом. Эти двое всегда шли будто бы в комплекте. Они давно уже стали семьёй. Мистер Кей видел в Салли сына. Любил его также тепло, как Лиссу… как Василису. Генри потерял себя после смерти супруги. Он будто помешался на работе, зарывая себя в ней. Будто прячась от собственных страхов и тяжёлого груза ответственности за стойкой бумаг и бутылками алкоголя. Он давно потерял и без того тонкую хрупкую нить, связывающую его с Салли. Мальчик не видел в нем родного человека, чувствуя себя одиноким в четырёх стенах. Поэтому его всегда ждали у Кеев. Мистер Кей пытался дарить мальчику хотя бы немного, хотя бы каплю отцовской любви, которую не получил Сал, который так бесконечно сильно в ней нуждался. Особенно в детстве, лишившись слишком многого. Генри был слаб. Отчаянно слаб, держась только благодаря старому другу. Диана никогда бы не простила его. Он пытался переубедить Фишера. Всегда добрый, мягкий Лиам яростно кричал на друга, пытаясь достучаться до его потерянного разума: — Ты сгубишь детей, Генри! Очнись, мать его! Фишер вымученно выдохнул. Совсем серые глаза, казалось, вовсе потеряли какой-либо смысл. — Там хороший дом, новая школа. Салли будет там лучше, – пустыми глупыми словами пытался убедить себя Генри. Мужчине хотелось взвыть. Ему неистребимо больно смотреть, как затухает на глазах его лучший друг. Такие далёкие, кажется, уже совсем чужие, воспоминания о былых временах, когда Генри, пусть всегда серьёзный, но такой счастливый улыбался, кололи в сердце. — Ты себя слышишь?! Кому там будет лучше? Ты точно о своём сыне говоришь? – мужчина резкими порывистыми шагами подошёл к Фишеру, из-за всех сил тряся того за плечи. — Он с Лиссой с роддома дружит. Они уже грёбанных семнадцать лет вместе! Ты всерьёз думаешь, что Салу будет лучше? Он будет один! Генри, казалось, вовсе не понял его. Ни единого слова. Невозмутимо сказал: — У него буду я. Кей застыл, не веря, что его друг действительно это сказал. Он пытался вновь и вновь достучаться до глубины его голубых глаз, но с каждой секундой терял надежду, не видя ни одного отклика. — Ты потерял его ещё тогда, Генри. В больнице. И если сейчас не остановишься, потеряешь навсегда, как Диану. Лиаму не хотелось этого говорить. Но он продолжил: — Она бы не простила тебе этого. Что-то промелькнуло на дне усталых глаз. Что-то горькое, такое печальное. Секундное. Искра погасла, не успев вспыхнуть. Генри посмотрел на друга безразличным взглядом, равнодушным. А Кей буквально слышал, как рвется, с отчаянным, невероятно громким хрустом их многолетняя дружба. — Я не передумаю, Лиам. Оставь эти убеждения, – сухо ответил Фишер. Лиам смотрел, как Генри пакует последний чемодан, складывает его у двери. Сердце в груди ревело, напрочь отказываясь сдаваться. Но мужчина лишь обречённо глядел, не в силах шевелиться. — Мы выезжаем через час. Ты придёшь попрощаться? Последнее слово резало слух. Лиам кривился. Посмотрев другу в глаза, сказал: — Приду. И Лисса тоже. Казалось, он говорил с упреком. Винит за то, что придётся испытать его милой Лиссе. И Салли тоже. Но Лиам пытался понять. Заставлял себя, пытался найти хоть как-то смысл в его действиях. Он не хотел думать о нем иначе, но в глубине души знал, что это больше не тот Генри, что был раньше.***
Летнее тёплое солнце опускалось всё ниже, оставляя продолговатые тени на дорогах. Тепло, но как-то…совсем неправильно. Должно быть холодно, до смерти, как в стуже. Ни к чему этот яркий солнечный свет, который вовсе не грел. Лиам Кей тащил тяжёлые чемоданы Фишеров, идя следом за Генри. Мужчины молчали, будто вовсе не обращая друг на друга внимания, грузили сумки в багажник. Положив последние вещи, Лиам, с тяжёлым вздохом, закрыл капот. Отцы повернулись друг к другу лицом. Лиам протянул руку, не отводя взгляд. Генри крепко пожал её. Не отпускал долго. Благодарил молча. За всё. Извинялся молча. За всё. Мужчины одновременно повернули головы вправо, где рядом друг с дружкой замерли их дети. Лучи солнца играли в её небесных чистых глазах, будто переливаясь. Немного красные, где-то опухшие, с лопнувшими капиллярами они смотрели в голубые глаза напротив снизу вверх. Красивые. До невозможности красивые. И почему Сал никогда не говорил ей об этом? Всегда тёплые, радостные, искрящиеся, но… такие печальные в этот момент. Как хрусталь. Неужели, Салли больше никогда их не увидит, никогда не скажет? Слова, отчего то, все испарились. Застряли в горле, не решаясь вырваться наружу. Но, прочистив горло, Мелисса тихо заговорила: — Я не люблю долгих прощ… ну, в общем ты знаешь. Сал кивнул, не отводя взгляд. Слово «прощание» казалось таким страшным. Никто не решался его произносить. Лиссе тяжело давались такие моменты. Она не любила растягивать, тянуть, предпочитая обрубить всё сразу, резко и быстро, чтобы не мучиться, но… Но сейчас… А что сейчас? Сейчас уже все по-другому. — Я не прощаюсь. Никогда, слышишь? –дрогнувшим голосом, сказал Салли. — Я буду звонить. Каждый вечер, только бери трубку. И сама звони, пожалуйста. Маленькая, пустая, вовсе безнадежная надежда все же разлилась в груди Лиссы. Она немного замялась, отводя взгляд вниз. Чуть подрагивающими пальцами, девушка зашелестела по карманам, желая что-то достать. — Сними протез, пожалуйста, – тихо попросила она, вытаскивая из-за пазухи небольшую коробочку. Она обошла парня, с другой стороны, чтобы родители не видели, как Сал снимает маску, за что тот благодарно кивнул. И снова она завороженно обводила его глазами. Тем взглядом. Таким горьким, больным, что Салу хотелось заплакать. Снова и снова. Она немного неловко вручила ему плоскую коробку. Затем, прикрывая веки, произнесла: — Я…я хочу сказать… в общем, Сал. Пожалуйста, будь осторожен. Не слушай кого попало, не закрывайся ещё сильнее. Не забывай чистить протез раз в неделю и вытаскивать на ночь глаз. А то, не дай Бог, как в прошлый раз воспаление пойдёт. И… Салли порывисто обнял её, прерывая на полуслове. Зарылся пальцами в мягкие прямые волосы, слушая её тяжёлое дыхание рядом с ухом. Она положила руки ему на плечи. Крепко крепко прижала к груди. Прошептала, не замечая мокрых слез на лице: — И... не забывай меня, ладно? Сердце защемило. Резко. Так сильно. Больно. — Не забуду. Обещаю. Оба закрыли глаза, отдаваясь последнему моменту счастья. Сигнал машины с ужасным треском прервал недолгие объятия. Салли, последний раз вдохнув родной запах цветов, попросил: — Не оборачивайся. И резко развернулся, стремительный шагом подходя к машине. На автомате застегнул протез, прижигая свой взгляд к дороге, стараясь не вслушиваться в тихие, еле слышные всхлипы. Тыльной стороной ладони парень вытер горячую дорожку с щеки. Сел в машину, не смотря в окно. Не помня, как отец хлопнул дверью, Салли сжимал до побеления костяшек плоскую коробку. «Как раньше больше не будет» Машина тронулась, оставив Лиама обнимать за содрогающиеся плечи дочь и смотреть ей, стремительно отдаляющейся, в след. Мы разбиваемся…
