Птичка и Король: темная сторона

Фогель

      Пустой дом давит своими стенами. Я не знаю, зачем до сих пор живу здесь, когда у меня есть конспиративное жилье в городе. Лес вокруг дома только приукрашивает мои кошмары каждую ночь, но у меня не хватит сил отказаться от всего. Слишком многое связано с этими комнатами.       Бросаю ключи от машины на столешницу в кухне. На полке между шкафами фотографии - наши с Кёнигом, детей, со свадьбы МакТавиша. Чай с бергамотом, от запаха которого уже тошнит. На диване в гостиной остался плед. Каждый день я ночую в этом доме, захлёбываясь воспоминаниями, но ничего не могу сделать. По определённым причинам это все, несмотря на постоянные кошмары, было важным для меня.       – Говорят, воспоминания - наше личное чистилище. Когда тело человека умирает, все, что остаётся его душе - возвращаться в место, где он был счастлив.       Человек в тени спрыгивает с обеденного стола, но останется стоять около. Разумно ли вообще называть моего собеседника Тенью? Мне кажется это таким неправильным, но мы оба до сих пор не уверены, что в доме нет прослушки. ЦРУ при желании узнают даже во сколько и сколько раз я хожу в туалет.       Этот стол придётся выбросить.       – Мне твоя философия ни к чему. Зачем приперся? - опираюсь на столешницу, выкладывая около себя пистолет, но не убирая руку с него.       – Ты же сама просила.       Передо мной падает картонная папка. Аккуратным почерком маркером написано «Саймон «Гоуст» Райли». Не думала, что так скоро получу личное дело, и поэтому не совсем готова к его содержимому. Кладу руку на папку, но не решаюсь ее открыть.       – Спасибо не дождешься. Что-то ещё? - убираю пальцы с папки, будто шарахаюсь от огня.       – Ты уверена, что хочешь видеть фотографии в этой папке? - мой собеседник делает круг вокруг столешницы на кухне, на которой лежит пистолет; достает бутылку из шкафа, наливает себе в стакан совсем чуть-чуть, оставляя бутылку стоять на столе. Под луч света из окна попадает клочок кожи, не закрытой тканью - слишком бледной, чтобы казаться нормальной.       – Беспокоишься за мое моральное состояние? Я переживу, поверь.       Тень выходит чуть вперед, но так, чтобы не попадать в свет луны из окна. Присутствие этого человека в доме создает максимально нервную обстановку.       – Я знаю, что мы в какой-то степени ненавидим друг друга…       – В гораздо большей, чем тебе кажется.       – Но, если ты влезешь в это, он тебя может убить.       Я знаю историю Гоуста только со слов Джонни. Вскользь несколько раз он упоминал причины, по которым Гоуст носит маску, но я так была озабочена личной жизнью, что особо не придала значения словам. Там сто процентов было что-то про плохое детство, погибших сослуживцев и психотерапию. Что, по сути, объясняло тягу Гоуста ходить за мной и пытаться казаться психологом. Личное дело должно было прояснить это в деталях и достать его было риском, потому что степень засекреченности этого дела наталкивала на мысли, что лейтенант действительно может убить меня только за взгляд на эту папку.       – Я справлюсь.       Тень подходит чуть ближе. Руки в карманах, поза расслабленная. Перекладываю руку на пистолет около себя. Простая перестраховка.       – Завтра передача товара, ты должна быть там. Не придешь - следующими будут твои похороны.       – Я должна испугаться?       Звук приближающейся машины привлекает наше внимание. Подбегаю к окну. Сквозь темноту окружающего леса показывается машина - черный внедорожник. Он медленно выруливает по небольшой накатанной дороге, приближаясь к дому.       – Это Гоуст! Уходи, пожалуйста, пока нас обоих не убили!       Стараюсь говорить максимально тихо. Ощущение будто нас слышно на другом конце города - даже дыхание кажется слишком громким. Тень ещё какое-то время колеблется. Дразнит меня, будто хочет, чтобы нас застали.       – Кстати, - так же шепотом, – твои друзья за тобой следили.       На стол с глухим стуком падает небольшой маячок, какой обычно ставят для отслеживания передвижения. Не могу сказать, что я удивлена, но все-таки грамм неприятного осадка остается. ОТГ мне не доверяет, это и так понятно, но осознание этого делает сам факт ещё напряжённее.       Хлопает дверь автомобиля. Когда шаги Саймона за дверью становятся слышимыми, мой собеседник уходит через заднюю дверь, стараясь скрыться в темноте окружающего леса.       Глаза бегают по первому этажу, цепляясь за детали. Пистолет на столешнице убираю за пояс. Папка, которая может открыть мне глаза на прошлое Саймона и, возможно, сблизить меня с ним, отправляется в ящик стола на кухне. Самое нелепое место, где ее могут найти, но лучше так, чем давать Гоусту повод ещё больше усомниться во мне.       Маячок прячу в карман. Нужно будет придумать, что с ним делать.       Когда открываю дверь, встречаюсь с взглядом голубых глаз, оценивающих меня, дверь и обстановку за моей спиной. Он выглядит почти одинаково каждую нашу встречу - синие джинсы, серая или черная толстовка, и балаклава или обычная черная маска в зависимости от ситуации. Позволяю взгляду зацепиться за детали прежде, чем отхожу в сторону.       – Проходи.       Осматриваю улицу и, убедившись, что кроме Саймона никого нет, захлопываю за нами дверь. Гоуст колеблется, стоя на пороге.       Решаюсь нарушить тишину:       – Долго будешь за мной ходить?       Встречаюсь взглядом с лейтенантом. Кажется, он немного расслабляется, когда в моих глазах не находит агрессии. Я вправду не хочу на него злиться. Не могу. К тому же, если я буду излишне зла, Гоуст будет таскаться за мной еще дольше.       – В прошлый раз мы так себе поговорили. Решил узнать, все ли у тебя хорошо.       Он проходит вглубь комнаты, усаживаясь на диван. Минуту стою на месте. В кухонном шкафу всегда стоит один и тот же пузырёк без названия с таблетками. Выпиваю сразу две. По назначению врача их нужно принимать два раза в день по одной, и явно я перебарщиваю с дозой, но зато так могу сохранять ясность ума.       – Чай будешь? - в ответ на мой вопрос Гоуст, сидя спиной ко мне, кивает; включаю чайник и в тишине комнаты он щелкает кнопкой. – Я не буду извиняться за своё поведение, если ты об этом.       Смотрю на лейтенанта со спины. Своими габаритами он занимает весь диван. Невольно сравниваю его с Кёнигом - ему тоже вся мебель в доме казалось маленькой. Кровать в спальню выбирал он, поэтому я, сидя на ней, не достаю ногами до пола.       Этот дом построен для Гулливеров, а я в нем - лилипут.       Секунды тишины портит закипающий чайник. Разливаю кипяток в обе кружки. Руки немного дрожат. Крепче хватаю пальцами ручку тонкой керамики. Спиной чувствую приближение Гоуста, но не оборачиваюсь.       – Я могу понять тебя. Но так нужно было, для твоей же безопасности.       Гоуст кладёт руку, обтянутую тактической перчаткой, на мою талию. Моя собственная рука, державшая кружку, дёргается, как от удара током, расплёскивая крепкий чай по столешнице.       Почти зажатая между мужчиной и деревом столешницы разворачиваюсь на месте, упираясь носом в крепкую грудь. От него пахнет мятой, кондиционером для одежды и лосьоном для бритья. Это так обычно, что непривычно. Я почти не помню, как было в наши прошлые встречи. А они были. Их я точно помнила все время даже в клинике, и это странно.       Лосьон для бритья… освежающий, не с мятой, а с ментолом. Это новая, противоестественная информация для моего мозга, ведь я никогда прежде не видела Саймона без маски. Я даже не знаю цвет его волос. В нем все будто родное и одновременно чуждое. Неизменным остается только взгляд на меня.       – Не смотри на меня так, - вскидываю подбородок, стараясь казаться серьёзной. Нелепо.       Клянусь, после моей фразы его взгляд смягчился.       – Как?       Я не двигаюсь с места. Рука Саймона так и остается лежать на моей талии. Пытаюсь уловить в его глазах малейший намёк на причину визита.       – Я знаю, зачем ты за мной ходишь. Перестань. Ничего не получится.       Гоуст отходит на пару шагов. Не могу сказать, что мои слова его шокируют, но кажется признание из моих уст для него так же непривычно. Я никогда не говорила ему этого напрямую. Или говорила? В этом я не уверена. Но рано или поздно это нужно было сказать.       – Почему? - его голос такой… неуверенный? Не могу точно сказать. Мне правда было приятно, когда он обо мне заботился, но сейчас это переходит все границы.       Опускаю глаза, не в силах больше выдерживать его взгляд.       – Ты простила его за всё, что он сделал меньше чем за неделю, и не можешь простить меня за то, что я сохранил тебе жизнь?       Этот человек знает, как сделать больно. Мой взгляд в секунду ожесточается. Разговоры на повышенных тонах с лейтенантом стали привычным делом.       – Никогда больше я не хочу слышать о нем от тебя! Наши отношения тебя не касались! Моя жизнь тебя не касается вообще! И я просила оставить меня в покое!       Выхожу на крыльцо дома, присаживаясь на ступеньки. Подкуриваю. Январский холод проникает под кожу, окутывая внутренности. Гоуст садится рядом. Момент вспыльчивости прошёл, и теперь стало неудобно от моего ответа. Но молчать больше нельзя.       – У меня не было выбора, когда вы меня спасали. Меня не спросили хочу ли я остаться мёртвой для всех и бросить службу. Не спросили, хочу ли я проходить лечение в клинике. Это, кстати, не помогло. Вся моя жизнь была в службе, а теперь меня сжирает прошлое и у меня нет будущего. А ты спрашиваешь «почему?» …       Лейтенант молчит, ничего не отвечая. Он перестал смотреть мне в глаза, и смотрит только прямо перед собой. Я же рассматриваю свои коленки, сердце бешено стучит. Будто бы впервые я могу произнести все это вслух.       – Я вдова меньше года. У меня осталось двое маленьких детей, которые почти даже не знают меня. Я избегаю их, потому что скоро они начнут спрашивать где их папа, а мне нечего им ответить. Знаешь почему у меня дома нет заряженного оружия? Потому что я боюсь, что в один из вечеров рано или поздно оно окажется у моей головы.       На глаза наворачиваются слезы. Это слишком тяжело. Слишком больно. Не знаю, почему вообще открываюсь этому мужчине снова. Мне не нужна помощь ни его, ни кого-то другого. Но почему-то они считают своим долгом таскаться за мной, будто пиявки. Это простительно только МакТавишу, да и то по определённым причинам.       – Я не готова, Саймон. Я не могу больше справляться с этим.       Руки обессилено свисают, опираясь на колени. Краем зрения замечаю движения Саймона - он смотрит на меня, а потом притягивает за талию, и я позволяю себе положить голову ему на плечо. Он поглаживает меня по талии и спине. Едва ощутимые прикосновения, но такие необходимые. Не романтические. Дружеские. Но так считаю только я.       – У меня есть предложение, - его голос в тишине окружающего леса звучит громко. – Помоги нам найти Рейча. Я поговорю с Ласвэлл.       Поднимаю голову. В моих глазах стоят слезы. Шмыгаю носом, и, наверное, выгляжу со стороны как ребёнок перед огромным новогодним подарком. Но при этом смотрю максимально тупым взглядом. Что скажет Рейч на это? Он вряд ли будет счастлив. Но так я смогу отвлечь внимание ОТГ-141, а ещё, в крайнем случае, уберечь себя, если Рейч решит от меня избавиться.       – Но чем я могу помочь? - тыльной стороной ладони вытираю нос. Наши лица опять настолько близко…       – Чем угодно. Ты знаешь его лучше многих. Нам правда будет полезна любая помощь.       – Я подумаю, - улыбаюсь, и это почти искренне. – Если ты обещаешь больше не смотреть так на меня.       – Я подумаю.       Взгляд Саймона снова смягчается, в уголках глаз появляются характерные для улыбки морщинки. Этот день - первый за все наше знакомство, когда мне до смерти хочется увидеть его лицо. И мои руки почти тянутся к его маске, но я сдерживаюсь.       Это будет значить надежду, а я не собираюсь ее давать.       – Можешь остаться, если захочешь, - встаю на ноги, но лейтенант остается сидеть.       И он соглашается. Мы допиваем остывший чай. Молча, в полной тишине. Телевизор, стоящий слишком близко к дивану, никто не включал больше года. Так странно находиться в этом доме с кем-то. Гоуст мне не чужой, но всё равно сидеть с ним рядом в какой-то степени неуютно. Будто вот-вот должно что-то произойти, что разрушит этот дом до основания. Максимально странные ощущения.       После чая я долго намывала кружку, думая о предложении Саймона. С одной стороны, я правда могла бы помощь ОТГ найти Рейча. Так я смогу отвлечься от проблем и, хотя бы немного, побыть будто бы в прошлом. С другой стороны, такая помощь может привести их ко мне, и тогда возникнут вопросы, которые сложно будет объяснить.       Гоуст оказывает максимальное доверие мне, судя по всему. Как я могу ему рассказать правду? Он точно убьёт меня, это даже не подлежит сомнениям. Несмотря на всю мою злость в его адрес, я дорожу им и дорожу нашими отношениями, какими бы они не были. И пусть пока я не готова стать прежней, я хочу иметь возможность вернуть всё.       Это эгоистично.       Саймону я стелю диван в гостиной. Он не возражает несмотря даже на то, что эта мебель ему так же маловата. На первом этаже не особо уютно, а ещё в ящике на кухне в опасной близости остается папка с его личным делом, но физическая и моральная усталость тяжёлым грузом висит на плечах, и я не могу придумать ничего другого. Решать проблемы по мере поступления вошло в привычку.       Смотрю на навесной шкаф, будто бы взглядом зависая на нем, после чего выпиваю ещё пару таблеток. Суточная доза превышена вдвое, и с каждым разом становится мало. Это достаточно сильные лекарства. После их приёма в голове абсолютно пусто. Сегодня я точно должна спать крепко.       Лейтенант не ложится, пока я не ухожу в свою спальню. Бросаю неуверенное «спокойной ночи» прежде чем скрыться за дверью. В душе долго тру мочалкой кожу. После клуба впечатление, будто на мне миллион нераскрытых уголовных дел, а порошок въелся в кости, отравляя внутренности. Места, где пролегли глубокие шрамы после встречи с придурком, особенно саднят под жёстким полиэтиленом мочалки. Вытираю зеркало от осевшего пара. Раньше я не замечала, что улыбка стала чуть кривой из-за шрама, пересекающего губы. Смотреть на свою спину даже не хочется. И хоть я привыкла к следам войны, иногда ощущения инородности не даёт уснуть.       Переодеваюсь в хлопковую пижаму. Не самое лучшее решение для зимовки в этом доме, но, когда я залезаю под тёплое пуховое одеяло, все сразу становится лучше. Под соседней подушкой навсегда упокоился тактический нож и туда же отправляется незаряженный дигл.       Спать с кем-то таким чужим, и одновременно родным в одном доме все равно, что спать под надзором. В какой-то момент даже начинает казаться, будто я даже сюда слышу размеренное дыхание Гоуста или даже его мысли во время сна.       Долго ворочаюсь в кровати. Становится слишком жарко и я раскрываюсь, но вслед за этим холод проникает под кожу.       По ощущениям уже глубокая ночь, когда я осознаю, что рядом с моим горлом нож. Этот клинок я видела однажды. Гораздо чаще, чем однажды. Обоюдоострый, с рукоятью под чешую крокодила и с гравировкой. Ощущения холодного металла, который прорезает тонкую кожу. Я замираю, страх опутывает конечности и внутренности, блокируя любые исходящие звуки. Распахиваю глаза, но перед собой вижу только темноту. Пугающе, потому что я точно чувствую руку у своего лица и клинок у шеи. Резкое дуновение ветра от взмаха невидимой руки и ничего, кроме боли. Хватаюсь руками за шею, чувствуя под пальцами тёплую и липкую кровь. Пытаюсь вдохнуть, но получаются только хрипы. И взгляд голубых ледяных глаз смотрит на меня то ли с ухмылкой, то ли с сочувствием.       Так недолжно быть…       Я осознаю весь масштаб идиотизма, когда картинка меняется. Ведь клинок этот всегда принадлежал Рейчу, но у него не голубые глаза. Дышать по-прежнему тяжело. Это место особенное. Здесь, на поросшем зеленью обрыве, меньше трёх лет назад Хоранги выстрелил в нас обоих. В меня и Кёнига. Разница только в том, что сейчас здесь слишком темно. Настолько, что с трудом можно различить собственные руки. Здесь очень холодно. Если я здесь, то должна быть одета, но на мне только пижама. Пытаюсь сконцентрироваться на том, что это невозможно, я точно не могу быть здесь, но ощущение, что это реальность, не покидает меня. Трудно дышать. Сердце колотиться в бешеном ритме. Даже страшно, что оно может не выдержать и остановиться. Окружающие меня деревья не пропускают лунный свет. Едва различимая тень появляется в поле зрения. Она слишком быстро приближается, я начинаю отходить назад, но это бесполезно. Чувство руки на плече. Знаю, что могу почувствовать ее, если прикоснусь, но, когда делаю это, ничего не происходит - чувствую только собственную плоть под пальцами. Хмурюсь. Хват на моем плече становится сильнее. Когда я пытаюсь отойти назад, меня притягивает обратно с новой силой.       Я точно помню, как чувствуется удар ножом в живот. Подобное ощущение, будто разрезание мяса ножом с зазубринами, может преследовать долго. Но кроме этого, это адская боль, которую я испытываю прямо сейчас. Сгибаюсь почти пополам, но, когда хочу найти точку опоры и пытаюсь схватиться за тень, моя рука просто падает. Клинок с чешуёй крокодила единственный отражает свет луны.       А потом снова, снова и снова. Этот сон повторяется по пять, а то и по десять раз за ночь. Каждый раз новая локация и новый способ. Я хочу закричать, но только хриплю. Хочу сбежать, но сколько бы я не уходила, все равно не получается. Будто я стою на месте.       Как он, черт возьми, меня находит?

Гоуст

      Не нужно было приезжать.       Она так изменилась. Стала ожесточённее и холоднее. Всё ещё шутит, но уже не смеётся. Изредка улыбается и тогда шрам на ее губе опасно натягивается, будто вот-вот разойдутся швы. Но они не разойдутся. Фогель так долго не меняла мимику лица, что шрам зажил в естественном положении и теперь ее улыбка стала немного косой. Но это не сделало ее хуже.       Она злилась на меня и ее злость была обоснована. Ни я, ни МакТавиш не имели права решать за девушку. Конечно, гораздо приятнее наблюдать за ней живой, чем за ее могилой, но вряд ли когда-нибудь Фогель сможет меня простить. И дело даже не в самой клинике, куда пришлось ее положить. Говорят, врачи там просто посланники Ада на земле. Моя вина в том, что я оплачивал пребывание девушки там дольше положенного. Это и сказалось на психическом состоянии.       «Не смотри на меня так»       Фраза, напомнившая мне о прошлом. Надеялся ли я на отношения с Фогель? Возможно. Но только в глубине души. Я всегда знал, что у меня нет шансов и каждый раз, находясь рядом с ней, уничтожал себя этой мыслью. До смерти хотелось поцеловать ее, хоть на минуту помочь ей забыть все кошмары. Хотел бы я переспать с ней? Естественно. Я это представлял чаще, чем что-либо в этой жизни. До скрипящих зубов и судорог в конечностях.       Не нужно было оставаться в этом доме. Когда я так близко к Фогель, контролировать себя становится трудно. Я не могу уснуть. Тонкий плед пахнет ее духами. Если я его украду, Фогель наверняка заметит.       Со стороны ее спальни слышу странные звуки. Это похоже на разговор с кем-то, но почти не разобрать слов. Взвешиваю все «за» и «против» прежде чем направиться по направлению звука. Ориентироваться в этом доме непривычно. Внутри мы были всего пару раз, и почти никто из нас не был в спальне Фогель. У меня есть с собой ствол. Будет ли необходимо его использовать?       Половицы скрипят под тяжестью моего веса. Кажется, что этот дом рассыпается на глазах. Когда Кёниг просил помощи оформить недвижимость, у меня не было права голоса в выборе, иначе я бы никогда не выбрал этот сарай. Теперь понятно, почему Фогель никогда не включает здесь свет - сходить с ума в таком доме в темноте самое то.       Добираюсь до источника звука, рука замирает на дверной ручке. Опасения не подтвердились. Фогель просто снится кошмар. Как маньяк, стою под дверью, слушая, как под ней скрипит кровать и как она пытается что-то бормотать, но ей будто не хватает сил вдохнуть для полноценной фразы. Какой-то извращённой части меня было бы лучше, если бы я застал ее полноценный диалог с реальным человеком. Или что похуже. Тогда я бы мог оправдать своё маниакальное желание следить за ней и убивать всех, кто приближается, например… ревностью?       Даже звучит мерзко.       Должен ли я ее разбудить? Я ничего не смыслю в психологии других людей. Не знаю, как отреагирует Фогель на моё появление в ее спальне. И какова вероятность, что с перепугу она не выстрелит в меня.       «Почему у меня в доме нет заряженного оружия…»       Проворачиваю ручку, аккуратно открывая дверь. Петли скрипят, это частично отвлекает девушку, но ее сон все ещё продолжается. Она будто в бреду, мечется по кровати. Одеяло скомкалось у ног, распущенные волосы волнами раскиданы по подушке. Лунный свет, проникая через окно, освещает ее бледное тело.       Блядский Боже, если бы не неуместность, эту картину я бы вспоминал регулярно. Она слишком красива для этого мира! Даже шрамы не испортили ее. Кое где они переплетаются, прикрытые тонкой тканью пижамы. Выглядят как что-то инородное, но они только украшают ее, показывая, через что ей пришлось пройти и при этим остаться человеком. Это не так легко, как кажется.       Кёниг посадил ее под замок, не давая развиваться. Это неправильно. Работать с Фогель в паре, видя, какое она получает удовольствие от стрельбы и как одновременно с этим ее это уничтожает морально, но она не сдаётся - это настоящее удовольствие. Для неё, в первую очередь.       Прайс ошибался, когда рассуждал, что Фогель может работать с Рейчем. Он не говорил этого напрямую, но намёки были понятны. Она бы никогда не пошла к человеку, который предал ее. Это объясняет ее ненависть ко мне.       Я просрал свой единственный шанс, а подозрениями чуть не разрушил то хрупкое перемирие, которое у нас есть.       Подхожу ближе. Должен ли я разбудить Фогель? Аккуратно дотрагиваюсь до ее плеча, пытаясь выдернуть ее из этого сна. Что бы ей там не снилось, удовольствия это не доставляет. Девушка просыпается не сразу - сначала она активнее ворочается, будто пытается сбежать, но после вскакивает, садясь в кровати.       – Спокойно, это я!       Она смотрит на меня как на приведение. Ей снился кошмар. Волосы у лба слиплись от пота. Дыхание тяжёлое, поверхностное. Сажусь у кровати, пытаюсь взять ее руки, но в темноте они кажутся липкими. Фогель тоже смотрит на свои руки, недоумевая. Наощупь нахожу выключатель прикроватной лампы. Тусклый свет освещает ее озабоченное лицо.       – Какого…       Руки Фогель были покрыты небольшими пятнами крови. Ногти обломаны в некоторых местах, и под ними тоже осталась кровь. Постельное белье и ее пижама темно-зелёного цвета оказалась испачканной. Бегло осматриваю ее. Запястья исцарапаны, из-за этого воспалились шрамы от ножа. Браслет из темно-красных бусин покрылся алыми пятнами. Поднимаю взгляд на ее лицо. Шея тоже вся в царапинах, но поменьше.       – Никому не говори, пожалуйста, - лицо Фогель обеспокоенное, на глаза наворачиваются слезы. Она боится. Но боится, что я опять поступлю так же, как и в прошлый раз.       Встаю, собираясь найти полотенце, чтобы помочь ей вытереться.       – Не уходи!       Она хватает меня за руку так крепко, как может. Возможно, даже останутся синяки. Она оставит на моей руке синяки. Это забавно.       – Я не уйду.       Возвращаюсь с мокрым полотенцем. Аккуратно вытираю все царапины. Фогель морщится, но молчит. Лицо частично скрыто спадающими волосами. Ее дыхание почти восстановилось, но мурашки на коже дают понять, что она все еще проживает этот кошмар.       Что такого могло присниться, чтобы человек с собой такое сделал?       – Можешь лечь сюда…       По какой-то причине на этой фразе ее голос срывается. Я пересаживаюсь на кровать, но не укрываюсь - Фогель заворачиваться в одеяло, словно в кокон. Держу ее за руку, невзначай поглаживая большим пальцем ее ладонь. Свет остается выключенным, чтобы прогонять все её кошмары.       – Он убивает меня каждую ночь…       Её голос тихий, едва различимый. Поворачиваюсь, встречаясь с взглядом зелёных глаз.       Он даже с того света умудряется все испортить.