Звёзды, люди и восьмидесятая магистраль

— И таким образом, вот он, кажись, весь твой заказ. — скептично повёл бровями старый ворчащий продавец, ссутуленный временем и образом не самой здоровой жизни. Лицом он старательно делал вид, словно всё это его вовсе не касается, а сделка погоды не делает, — Твой гладкоствольный, чехол и патроны к нему. Смотри, не обделайся от радости, щенок. — Да пошёл ты, а. Умеешь настроение испортить. Это, между прочим, в нашем округе легально, и только поэтому ты можешь зашибать бабки на таких, как я. Капиталист сраный. — его покупатель, впрочем, выглядел на удивление счастливым. Тонкие длинные ноги в узких драных джинсах чуть заметно пружинили от пола, а взгляд бегал почти неверяще, как у ребёнка перед днём рождения. Новенький гладкоствольный дробовик лёг на своё место прекрасно, словно так и просился в тощие руки, сбитые драками и наспех прикрытые кожаными мотоциклетными перчатками. Словно волшебная палочка, выбравшая своего владельца. В магию он не верил, да и «Гарри Поттера» никогда не читал, оружие всегда казалось чем-то понадёжнее и поинтереснее. Под перчатками прятались изгрызенные пальцы, вытаращенные чуть заметно от природы глаза постоянно двигались, а челюсть чуть заметно егозила, скрипя зубами. Тонкие руки, изрисованные хаотичными татуировками, не могли найти себе места. Казалось, он шевелился всей своей сущностью, — Имею все права! Мне уже двадцать один, и счёт я оплатил. Так что если какие проблемы, то… — О, ну конечно, права, в жопе голова. А, чёрт, совсем забыл. Подожди. — второпях прищёлкнул пальцами старик, наклоняясь нарочито медленно под кассовую стойку. Сердце его молодого клиента на мгновение затрепетало небывалой нежностью, какая бывает лишь в одном, очень конкретном случае, мигом заставив проглотить готовящуюся к выходу остроту. Покряхтев, пробормотав что-то на тему «вот память дырявая, тупая седая башка», и чуть ли не пёрнув от перенапряжения, продавец выглянул-таки из-под стойки и, не сумев удержаться от незаметной улыбки на сварливом морщинистом лице, похожем на изюм, протянул заветный конверт. Печать узнавалась на расстоянии, ни с чем не спутать. Точно, это оно. Господи, наконец-то, — Ответ пришёл. Тебе повезло, что я вообще передаю эти письма, так что будь повежливее и не кривляй рожу. А то могу и поправить. — Охереть! — выпалил клиент второпях, тут же пряча новенький дробовик в чехле себе за спину. Что бы он сегодня ни купил, небольшой конверт с печатью окружной тюрьмы представлял сейчас наивысшую ценность. На всё остальное становилось насрать с высокой башни тут же. Даже сердце, кажется, неприлично громко стало стучать. Валить отсюда надо, и поскорее, Нора снаружи, должно быть, уже скамейку доламывает, — Ладно, старик, спасибо. Хрен с тобой. Ответ потом принесу. — Вали отсюда! Сраные хиппи, понарожают на нашу голову. Пошёл вон! Стоило только хлопнуть входной дверью, что от такого обращения уже на соплях болталась, как в лицо ударил ком летней пыли и горячего вездесущего воздуха. Перед магазином оружия пролегала основная городская дорога, что через несколько километров превратится в знаменитую восьмидесятую магистраль. Когда-то вокруг неё вырос чёртов Полис. Потом явился его чёртов мэр и всё обосрал. Так считал тонконогий тощий юноша в потёртой временем кожаной куртке с цепями и каштановым снопом вперемешку с пылью на голове, что прямо сейчас, сжимая в руках письмо с таким трепетом, словно это какие-то волшебные скрижали далёких предтечей, искал место, куда б пристроиться, чтобы его прочесть. Откуда-то из-за магазина раздавался характерный металлический звук насилия над аппаратом с напитками. Теперь, пожалуй, он точно знал, где его спутница, ведь в этот магазин на окраине города он прибыл не один. Нора лупила по автомату так, словно её не пустили на урок по борьбе, и она пытается вышибить дверь. Длинные светлые дреды разлетались из-под бини-шапки от каждого удара, словно копья, а мстительный взгляд выражал намерение получить от проклятой железки хоть что-то, кроме глухой пустоты. Последний удар ногой, подлый, от которого человек бы уже валялся на земле в соплях, пришёлся в самый низ устройства — и победа! Банка послушно скользнула в объятые тяжёлыми кольцами пальцы Норы, и та наконец удовлетворённо фыркнула. Жилистая, крепкая девчонка, лучший друг со средней школы, точно такая же, как и он сам — словно из другой вселенной, где все поменяны телами. Открытые, забитые татуировками руки, обвешанные всякой хренью широкие джинсы и почти всегда звериный, диковатый взгляд. Ей было семнадцать. В трейлер-парке о ней всякое дерьмо говорили, а уж сколько раз цепные псы мэра из полиции притаскивали её за шкирку к матери, не пересчитать. Дела у неё были херово — колледж не светил, платить штрафы нечем, а собственный мотоцикл на штрафной стоянке уже пару дней. Встретились они минут двадцать назад, он подобрал её, голосующую на обочине, чтобы подбросить обратно в город. Игнорируя возмущённые вопли старика из магазина — кажется, что-то про то, что если они не оставят автомат в покое, то купленное ружьё окажется у кого-то в жопе — она самодовольно плюхнулась на ближайшую замызганную скамейку. Потянулась, как дворовая кошка, и заговорила с табачной хрипотцой, как у сорокалетней тётки. — А всё-таки, даже если мэр и говнюк — стоит признать, что за такой подарок ему стоит сказать спасибо. Он один из первых по округу разрешил пушки, как только сел на пост. Дай гляну, чё купил? — и, почти тут же получив в руки новёхонький гладкоствольный дробовик, даже поблескивающий под пеклом зенитного солнца, принялась жадно рассматривать его со всех сторон. Казалось, ещё секунда, и беззастенчиво оближет. Ещё бы, ведь его хозяину было интересно совсем другое. Впрочем, довольно быстро Нора и на это обратила внимание, и восторженный тон тут же поумерился, — Чё там, есть какие-то новости? Кто опять? — Мама. Каждый раз, когда Бродяга произносил это слово, весь мир вокруг послушно замирал в повиновении и восторге. Оно пряталось где-то внутри, в самом укромном уголке его жёсткого рваного сердца, выжженного уличными разборками и животной ненавистью, и, всякий раз выскальзывая, оказывалось тёплым и полным надежды. Мама. Мамочка. Каждое новое письмо, что приходило, подписанное её спокойной мягкой рукой, внушало чувство, словно под грудью восходит солнце, озаряя всё вокруг, даже беспросветно дерьмовый день. Конверт податливо раскрылся под карманным ножом, и сложенный вдвое листок тут же принялся греть пальцы. Печать тюрьмы, что на другом краю округа, разорвалась пополам. Что-то внутри мечтало до смешного детско: вот бы однажды так, словно никчёмные бумажки, разорвались на части решётки, за которыми её спрятали. А вообще, Бродяга порвал бы на лоскуты их всех. Копов, что скручивали ей руки и валили лицом в асфальт, царапая и давя. Судью, продажную тварь, что осталась равнодушной к несправедливости. Присяжных, прокурора, случайных прохожих, да даже уборщиков, что были в тот день в здании, насрать. Всех, кто причастен к тому, где она оказалась. Всех, кто виноват. Всех до единого, но особенно Тесея. Он заслуживает больше всех. Он заслуживает смерти. И однажды она его подстережёт, это он мог знать наверняка. Бродяга задушил гнев, ткнувшись взглядом в строки почти насильно. Не про это сейчас. Ни про кого на целом свете. Только про маму и про её письмо. Нора бросила косой взгляд на строчки, и, спросив одними глазами разрешение, взяла письмо в руки. Она была одной из единиц, что знали об этой маленькой слабости, и никому из прочих общих друзей, не трепалась. Она была верным другом, и только поэтому никто из сраного парка хиппи, где они выросли, до сих пор не был в курсе. О, ещё бы, старый философ, наверное, лопнул бы от возмущения, что он до сих пор общается с матерью. Откашлявшись, Нора сплюнула сигаретный дым на раскалённый асфальт, и хрипло принялась за чтение. — Снова привет, мой мальчик. Всякий раз, как сажусь за письмо для тебя, не могу найти себе места. Прошло столько лет, а мне всё не верится, что я здесь, а ты — там, снаружи, совсем один, в этом подлом городе. Мне нечем защитить тебя, кроме собственных слов, особенно теперь, когда тебе больше нельзя меня навещать. Впрочем, я справляюсь: мысли о том, как ты меняешься с каждым днём, заставляют думать о лучшем. Пятьдесят лет — это очень, очень много, но восемнадцать из них позади. И, кто знает, быть может, мы с тобой встретимся раньше, чем надлежит? — на этих словах, ненадолго запнувшись, Нора втянула воздух, позволив ненадолго вынырнуть из утягивающих внутрь себя строчек, и продолжила, почти сразу позволяя воображению Бродяги превратить свой голос в мамин. Не хриплый, а усталый и ласковый, пусть и окрашенный непростыми годами в тюрьме. Визиты запретили, оправдав это тем, что она, якобы, нарушила правила. Хрень собачья. Они просто пытаются сгноить её. Задушить, сломить волю, сделать так, чтобы она перестала быть собой, превратилась в податливую серую массу, как другие делают под давлением системы. Одна эта мысль рвала его и без того не самое целое сердце на куски. Надежда тлела раскалёнными углями в желудке, нет, она не поддастся, она не сломается, она же мама, — Старый оружейник, что навещает здесь жену, обещал дать тебе скидку, так что, надеюсь, ты сумеешь исполнить свою маленькую мечту. Если я не могу защитить тебя, то хотя бы собственное оружие будет тебе помощником. Скоро мне разрешат телефонные звонки, и я снова смогу выйти с тобой на связь. А до тех пор — береги себя и всегда помни, кто твои настоящие враги. Они все поплатятся, сынок. Обязательно расскажи, что купил. С любовью, мама. Тишина, повисшая после последних сорванных строк, была оглушающей. Бродяга знал, что вернётся к этому письму не раз и не два, перечитывая то раз за разом в топящей нежности, которую нельзя себе запретить. Но всякий раз было жутко больно, когда заканчивалось. Будто невидимая и без того непрочная связь обрывалась чьей-то жестокой крепкой рукой. Он даже догадывался, чьей именно, и это злило только сильнее. Письмо привычно осело в кармане на груди, внутри, где никому не достать. Мама. Огненный феникс, заключённый в тюрьму лишь потому, что перешёл дорогу властному мерзавцу при большом влиянии. Прекрасная, сильная, волевая женщина, вынужденная тратить невосполнимую жизнь на серые стены и стальные решётки. Безвозвратно, непоправимо утекающие годы, которые её нет рядом, Тесей отнял, не моргнув и глазом. Зубы сжались до скрипа, а мир вдруг снова сузился до крошечной чёрной точки. Больно. Несправедливо. Неправильно. И внутри себя он знает, как это исправить. У него есть для этого всё необходимое. Всё. — Эй. Эй, ты норм? — неуверенный, но назойливый голос Норы вдруг вырвал его из раскручивающейся снова воронки ненависти. Кулаки всё ещё были сжаты так сильно, что в себя же впивались ногтями, а дыхание стало таким поверхностным, что едва проникало внутрь. В глазах дрожало пространство, к глотке поступало желание сблевать от гнева. Увидев, что дела всё ещё неважные, Нора, вновь отваливаясь на лавку, попыталась съехать с темы. Порой она вовсе не понимала, что творится в смурной башке её лучшего друга, — Крутая у тебя мать, знаешь. Вроде сидит в окружной, а любит тебя, реально. Мне б тоже так, моя только вздыхать и умеет. «Ой, мы не так тебя растили, ой, не ругайся, ой, зачем тебе пистолет!». Хиппи сраные. Секта натуральная. И ведь, главное, что за херня? Что за двойные стандарты? Почему у Барда свои какие-то правила? Вот как дочка его сваливает в закат с малявкой из Академии, так ей всё можно, он и не спросит нихрена, а вот стоило только мне… — Что. — едва ли это был вопрос, скорее, разгон перед взлётом по полосе ярости. Смысл сказанного добрался до смурной лохматой головы не сразу, пришлось разжевать. Ещё раз, почётче: крошка Муза, единственная дочка Барда, уехала в неизвестность с кем? С каким ещё нахуй малявкой из Академии? Каждый из этих вопросов вбивался в башку колом, острым и ржавым, постепенно позволяя Бродяге добраться до сути слов полностью. Взгляд, что он поднял на Нору, он надеялся, был испепеляющим. По факту, скорее всего, вышла очередная странная рожа с тонкими губами и скулами наружу. И глазами, вытаращенными, как у наркомана, — Ещё раз. Не понял. Повтори. — Ну, в смысле. — на глазах встревожившись, как если бы почуяв неладное своим острым носом, Нора медленно отступила, отползая ближе к краю лавки. Она старалась делать это незаметно, но нарастающий страх в глазах выдавал всё с потрохами. Боялась. Как и все остальные. Уверенность и спесь свернулись в трубочку по свистку и спрятались где-то под дредами, надеясь, что обойдётся. Бродяга почувствовал, как правый глаз снова дёрнулся, всё тело болезненно напряглось, — А ты чё, не знаешь? Бард её отпустил вчерашней ночью. Хрен знает, с кем именно, я не знаю, если ты об этом. Я думала, ты в курсе, вот и не говоришь ничё. А оно вон как. Я тут не причём, слышишь? Я просто слухи передаю. — Отдай сюда пушку. — слова сорвались с языка быстрее, чем сформировалась мысль. Чуйка никогда не подводила Бродягу, и прямо сейчас она забилась в истерике, словно пойманный в руки кролик. Что-то в этом было очень, очень неправильно. Что-то во всех этих словах ему претило на животном уровне. Какой-то уёбок из Академии, кем бы он ни был, сейчас рядом с малышкой Музой. Возможно, уверенно нассав ей в уши, она ведь большой любитель их развесить и слушать каждого, кто с ней заговорит. О чём угодно, о любой сентиментальной херне, о мечтах и проклятых звёздах, плевать. Эти вылизанные мальчики и девочки из Академии далеко не так просты, как кажутся на первый взгляд, уж он точно знал, им нет никакой веры. Это далеко не только избалованные беспомощные цыплята — это и мастерски замаскированные, хитрые, подлые змеи, не ценящие никого, кто ниже их по статусу. Не видящие дальше своего носа и не считающие изгоев за людей. С кем из них угораздило связаться Музу, и почему её ебучий папаша так легко позволил ей уйти? Бродяга ненавидел страх, ненавидел мгновения, в которые тот руководил всем в голове, но во всём, что касалось маленькой Музы, он заполонял всю его суть. Она ребёнок. Её всего пятнадцать. В её тупом детском мире все хорошие, пока не посмеют доказать обратное. Прямо сейчас, возможно, кто-то ищет повода сломать её саму и её мечты пополам и выбросить на трассе, попользовав, как портовую девку. Страшные картины полетели перед глазами слайдами: тонкие ноги в потрёпанных кедах, изорванная футболка, взмыленные локоны и зарёванные глаза с осколками розовых очков, торчащими из-под кожи. Бродяга не помнил, с какой скоростью вспрыгнул на байк, не помнил Нору, и даже мамино письмо отступило на мгновение на второй план. Колёса взвизгнули, обдав всё вокруг вонью жжёной резины, а чёрный дым из выхлопной трубы взмыл в небеса облаком. Какое-то дерьмо с двигателем, с которым всё никак нет времени разобраться. Взгляд впился в ближайший поворот, воздух облеплял дрянную голову в потрёпанном шлеме. Сердце лупило его изнутри. — Эй! Эй, а меня не забыл? А я на чём уеду? Вот мудак. — еле как откашлявшись от чёрного дыма, обиженно фыркнула Нора, одинокой фигурой оставшаяся стоять, словно соляной столб, посреди парковки. До трейлерного парка пешком тащиться больше часа, а до их общей товарищеской базы — старой замызганной заброшки в два этажа — и того больше. Сдавленно зарычав с еле заметным облегчением, она лениво потянула руку за телефоном, как только мотоцикл главаря их неприкаянной шайки скрылся за поворотом. Солнце палило всё нещаднее с каждой минутой, — Алё? Йован? Слушай, тут такое дело… Если кто-нибудь, кто угодно, будь то местный или турист, забредший посмотреть на кусочек эллинской культуры на далёком западе, пожелает найти трейлерный парк, раскинувшийся на юго-востоке города — лучше всего ему будет ориентироваться по запаху. Самые романтичные натуры говорили, что это запах смеси специй, что продаются в индийской лавке. Более прозаичные туристы морщили лица, а порой чихали от невыносимой щекотки в носу, обволакивающей голову. И только лишь знающие понимали — запах особенного сорта марихуаны, которую с большой любовью растит на своей территории глава общины из парка, не спутаешь ни с чем. Называется «Эпиона». Он и правда похож на специи. Острый, пряный и заметный, врезается в глаза прежде, чем в мозги, и лёгким флёром стоит вокруг лагеря, даже если никто ничего не жжёт. Бродяга недовольно фыркнул, натягивая шлем поплотнее — не желал, чтобы пьянящая вонь помешала ему вести. Копы игнорируют это место, если только не доводится притаскивать назад набедокуривших подростков, а Тесей старательно делает вид, что их не существует. Не существует для его мыльного глаза огромной территории, заставленной трейлерами разной степени ржавости, кострами и палатками зачем-то. Не существует множества семей, что живут здесь уже долгие годы не по нищете, а по принципу. Не существует помилованных уголовников, бездомных и завязавших наркоманов, едва стоящих на ногах. Когда-то их таких было совсем немного, а теперь парк изрядно разросся, иногда и правда больше походя на секту. Бард легко уводил за собой и легко находил похожих на себя людей, что были готовы слушать его сонные проповеди и покорно топать следом. Он безобиден, но, чёрт возьми, убедителен — поэтому они все и здесь, строят быт, воспитывают общих детей и сушат общие носки на не менее общих верёвках. Курят общие трубки и платят общие штрафы, если кто-то снова накосячил. А вот если уж ты изгой среди Изгоев — это проблема. Бродяга шёл насквозь, никого не замечая. Ни Селену, что вынесла свои эзотерические шмотки для стирки, тщательно протирая стеклянный шар рукавом платья. Ни Поликсин, что старательно намывала в тазу чужую посуду своими шершавыми руками, попутно бранясь под нос. Ни уж тем более стаю рабочих, что явились на обед с соседней стройки — напротив лагеря скоро вырастет новый жилой комплекс. Изгои жаловали работяг, пусть и не были по-настоящему им рады. Шаг был настолько лёгким, что почти совсем не ощущался в мягких от времени кожаных ботинках. А вот и заветный трейлер, что обычно пристёгнут к его фургону, цветному и расписанному всякой хренью из его молодости. Неприметный, но выученный наизусть. Рядом флигель для выращивания его «маленького садика», откуда вечно несёт острой вонью и фиолетовым светом. Что творится в самом трейлере, лучше вообще не знать. Дверь была распахнута настежь, донося звуки старого радио до улицы, а хозяин трейлера, как ни в чём не бывало, сидел на небольшом ярко-жёлтом раскладном стуле поблизости. Выглядел так, словно опять прихватило в колене. У него бывает, трудно подолгу ходить. Впрочем, даже нотка жалости сейчас не была способна умалить гнев Бродяги ни на капельку. Он готовился к допросу. Ведь вопросов было море, и ответы на них всегда доставались с трудом. Этот человек никогда не любил отвечать напрямую. — Какого х…чёрта, Бард? — запоздало оборвавшись на полуслове, рыкнул Бродяга с порога. Размениваться на фамильярности и пустую болтовню о погоде, солнышке и ромашках он не желал. Ни сегодня, ни когда-либо ещё. Приблизившись в пару торопливых рывков, он почти тут же почувствовал на себе усталый, но чрезвычайно пытливый взгляд из-под потрёпанной шляпы, — Мне только что сказали. Ты что, сдурел совсем? Солнце мозги взгрело? Куда ты отпустил её? С кем? С нуворишами сраными из Академии? Ты о них хоть что-нибудь знаешь? Знаешь, что они могут с ней сделать, а? Да они её разорвут и выбросят! — Успокойся, Бродяга. — раздалось в ответ омерзительно расслабленно. Он попустительствовал. Говорил безмятежно и даже зачем-то ласково, хотя в голосе сквозила усталость и желание поскорее закончить этот разговор. По имени звать перестал, хотя всего полгода назад ещё сопротивлялся. Впрочем, оно и к лучшему. Прозвище ему шло куда больше, как и самому Барду. Недовольно вздохнув, старик — впрочем, не настолько, ему под шестьдесят — склонился поближе всей своей долговязой фигурой и жестом предложил сесть на соседний стул. Он тут всегда стоял, словно приготовленный для неожиданного гостя. Кого? Это уж как получится, — Тебе совершенно не о чем беспокоиться. Я не отпущу наш солнечный лучик с кем попало, и ты должен это понимать. Хотя, признаюсь, твоя голова рисует какие-то непомерно жестокие образы. Откуда столько ненависти? — Да? Интересно, откуда же? Да они все одинаковые, под пятой мэра гоняют с рождения. У каждого в жопе золотая ложка, которую проверни — и запоют как надо. Из-за таких, как они, общество и гниёт. Они крадут чужие права и строят стеклянные коробки, из-за которых сюда скоро вообще нахрен не будет падать солнце. А мы тут все на солнечных панелях живём. Ты и тогда будешь о мире во всём мире рассказывать? Хотя, о чём это я. Тебе капитализм на хребет наступит, а ты будешь его о примирении просить, да вздыхать. Щас. Я хочу знать, с кем и куда она поехала. Пока хотя бы я могу её спасти. — Ещё раз повторю, на случай, если ты не расслышал: я никогда, ещё раз, никогда не отправил бы Музу в путешествие с незнакомцем. Ты ведь лучше меня знаешь, что никто не посмеет встать между свободой и нашей девочкой. Она пожелала приключений, а я подобрал ей достойного спутника. — и, демонстративно сложив руки на груди, Бард покачал головой в пустом отрицании, — Я отправил её с Икаром. Моим, если ты помнишь, недавним гостем. Впрочем, наверняка помнишь — то, как красочно ты выпроводил ни в чём не повинного мальчика под аккомпанемент полицейских сирен, определённо стоило высечь в камне. Казалось бы, внутри себя думал Бродяга тем немногим серым веществом, что не успело закипеть от гнева, куда может быть хуже? Ах да, вполне может. О, конечно, ещё бы он не помнил его. Помнил мелкую кудрявую гадину, что бессмысленным взглядом пронизывала Музу у большого костра. Сидел, весь из себя чинный, в голубенькой школьной форме, курил со всеми трубку и хихикал, переглядываясь с ней то там, то сям. Такому ничего не стоило задурить ей мозги, нарочито невинному, мелкому, с этими его рыбьими глазами по разные стороны лица. Сраный платиновый мальчик, главный умница Академии, их гордость, их гнилая медалька. Конечно. Как же он сразу не сообразил. Вот кто ловко присел Барду на уши и утащил малышку неизвестно куда. Младший сыночек ненавистного Тесея. Не просто выблядок из Академии, а много, много хуже. Мозаика в голове сложилась тут же, ошпарив разум кипятком, и тут же на смену пришёл ледяной, всезнающий покой. Именно в этот момент Бродяга решил для себя, что именно он будет делать. Мотоцикл призывно жужжал на подъездной тропе. — Я так и знал. Так и знал, что от него быть беде. — пробурчал он себе под нос, проглатывая звуки от жгучей красной злости. Он был прав, а его не послушали. Снова не послушали. Снова решили, что он перегибает, а теперь Муза наверняка в опасности. Запах вокруг становился всё более невыносимым. До тошноты, булькающей в глотке, — Гость, значит. Сука, гость. Хорошо. Я тебя понял. — Если понял, то прекрати этот спектакль, ничего страшного не произошло, это же не конец света. Я знал подростка, что начинал путешествовать даже раньше неё, и впоследствии именно опыт сделал из него умнейшего человека, что мне известен. Главное — это правильная компания. Так неужели мы вправе удерживать девочку от того, чтобы исследовать свою страну? Постой-ка, что это у тебя за спиной? Что за чехол? — Да какая разница. — в голове второпях вырисовывался план, легко пропуская замечания философа мимо ушей. Бродяга отлично понимал, куда подалась эта идиотка, думая, что всё будет по её. О да, он прекрасно помнил. Помнил, как они вместе ходили в салон игровых автоматов на её день рождения. Он тогда подкопил денег, чтобы устроить ей праздник получше, и целый день она носилась с бумажными билетиками, лупила огромным резиновым молотком по монстрам из автомата, кидалась баскетбольными мячами и ныряла в бассейн с шариками. Кажется, на билеты удалось обменять совершенно дебильного вида игрушку — плюшевое полено. Из всех возможных Муза выбрала именно это. Она всегда была непохожей на остальных девчонок. И, должно быть, именно тогда у неё впервые заискрило в глазах, когда, обратив внимание на подвесной телевизор, она увидела Солар Парк. О его открытии рассказывала Деметра Дривас, известная тётка родом из Полиса. Когда-то известная на уровне местного телеканала, а теперь голосящая новости по всей стране. Муза тогда вытаращила свои оленячьи глаза, прижала к сердцу выигранное мягкое полено, и вся замерла, словно тростинка на ветру. Так хотела туда, что в трейлер-парке не слышал только ленивый. Если сраный гость и мог чем-то увлечь её — то именно этим. Бродяга отлично знал, что делать, и воспоминания лишь дополнительно подогревали внутри гнев и жажду любой ценой отбить из липких рук маленькую сестрёнку. В одном Бард был прав: он не мог оставить это просто так. Из песни слов выкинуть не получится. Всю жизнь для Музы он был старшим братом, и отдать её в лапы хищнику просто не смог бы. Крепко стиснув побитый шлем, он мрачно фыркнул и, развернувшись, ушёл даже без намёка на прощание. Трава под ботинками тоскливо смялась в труху, — Я не ребёнок. Сам решу. Бродяга слукавил — он уже решил. Всё было просто до скрипа зубов. Из города прочь ведёт только одна дорога — знаменитая «восьмидесятка». Неважно, как давно Музы нет в лагере, неважно, как далеко успел увезти её мерзкий тесеев сыночек. На ближайшие километров двести нормальных поворотов там нет, а уж в скорости Бродяге нельзя было отказать. Асфальт под шинами его верного мотоцикла будет плакать и плавиться, а жаркий летний воздух от скорости будет пытаться сбить с него шлем. Бродяга ушёл прочь, не оглядываясь, толкнув по пути кого-то плечом и вывернув тазик с замоченными полотенцами. Кажется, кто-то выругался ему вслед. Плевать. Ручки руля скрипнули под пальцами, мамино письмо тлело в кармане на груди. Где-то в кошельке ещё оставались деньги на путевые расходы или хотя бы топливо — вот бы транспорт можно было заправлять чистым гневом. Тогда, наверное, Бродяга победил бы весь топливный рынок и разрушил капитализм во всём мире. Шины взвизгнули, окатив растущий поблизости куст жасмина чёрным едким дымом, а одиночка в потрёпанном шлеме устремился прочь из города. Беги, умная привилегированная змея, беги, сколько сможешь — вот только от справедливости не уйдёшь. — А теперь говори всё, что знаешь: куда он поехал, когда и с кем? Правда, что он везёт с собой девчонку? Говори! Сейчас же. Пока моему ножу не довелось попробовать твоей крови. Манерный мальчишка в опрятном розовом джемпере, от испуга обронивший пакеты с покупками, замер в его руках, поджимая пухлые губы в отвращении. О, ещё бы, это почти наверняка ниже его сраного достоинства, чтобы в заложники его брали всякие оборванцы посреди дороги. Мысль о том, какое сильное он может внушить отвращение холёному пареньку из Академии, почему-то нравилась Бродяге всё сильнее с каждой секундой. Пусть морщится. Пусть кривляется, а сам между тем стоит соляным столбом и не шевелится в страхе. С другой стороны, даже неспортивно: какой отпор он способен дать? Он может только чёлку свою блестящую чесать и глаза подкрашивать. Если бы у его заложника было чуть меньше жажды самосохранения, тот бы наверняка спросил о том, кто же тогда подводил глаза самому Бродяге — но, на счастье, воздержался. Это совсем другое, это нон-конформизм, ему не понять. Дьявольский запах горькой ванили исходил от мальчишки, сбивая с толку, словно охотничьего пса со следа. Насрать на него, неважно всё это, важно то, что совершенно случайно напав на их след посреди трассы, он просто не сумел устоять и не вмешаться. Могла ли быть ещё хоть какая-то причина, по которой эти двое золотых деток в изящных силиконовых браслетах оказались здесь, посреди нихрена, в этой броской красной машине, блестящей на солнце? Эти двое совершенно точно знают, что именно произошло, и обязательно поделятся с ним информацией, как и подобает хорошим вежливым деткам. В ином случае армейский нож уже давно хочет попробовать себя в деле. Верно? Бродяга всегда считал, что способен убить человека. Кажется, лет с четырнадцати верил в это сильнее, чем некоторые люди верят в Бога. Словно услышав его мысли, заложник рыпнулся непослушно под лезвием ножа, издав попутно странный, будто раздражённый стон. Впрочем, замер практически тут же снова, послушно, довольно быстро почувствовав ледяные зубцы на бархатистой шее. Мягкий, будто те рисовые пирожные, что он когда-то стянул из кафе. — Схватываешь быстро. Иди дальше. Один рывок — глотку вспорю. — Пошёл ты нахер. Без тебя тошно. Иду я, иду, убери это от меня. Признаться, когда Бродяга увидел девчонку, что была со старшим сыном мэра заодно, он даже ненадолго засомневался в собственном плане. Выглядела она почти как в кино про гангстеров, какое Муза любила засматривать до дыр втайне от папаши. Драматичная, точёная, словно куколка с полки магазина, она в расстройстве чувств парила свою электронку и рассматривала пустые рыжие скалы напротив. Даже на расстоянии источала неприкасаемость, возвышенность и величие, что было трудно оцифровать сразу. В ответ на простой вопрос о времени успела мягко, даже ласково улыбнуться и прищурить глаза прежде, чем грубая рука накрепко закрыла той рот, а другая — утащила за угол в пару рывков. Взвизгнула, пару раз укусила, но ничего от этого не выиграла. Сейчас эта девчонка сидела, даже не пытаясь дёргать стяжку на руках, и метала повсюду тревожные взгляды из-под пышных чёрных ресниц. Встретившись глазами с его заложником, аж вся затрепетала от страха. Хорошо. Кажется, это и правда вот-вот сработает. — Пожалуйста, я всё скажу, только, прошу, отпусти Брута! — голос, до того показушно уверенный, почти ненастоящий, вдруг дрогнул на мгновение. Вот оно. Испугалась. Наконец поверила в то, что всё серьёзно. Не умея смотреть, как нож то и дело играюче касается припудренной глотки её приятеля, как под лезвием тот напуганно сглатывает, не позволяя себе пошевелиться, отвернулась в смеси отвращения и ужаса. Брут, значит. Что-то в голове окончательно щёлкнуло, как при решении неочевидной задачки — перед ним старший сын ненавистного мэра. Бродяга знал того по имени, но к лицу никогда не присматривался. Не плевать ли на лица тех, кого собираешься поджечь вместе с их дерьмовым папашей в их дерьмовом доме? Зато в кошмарах приходить не будут. А кто же тогда девчонка? На секунду Бродяге показалось, что из-под упавшей на ровное, гладкое, почти симметричное лицо причёски раздался еле заметный всхлип. Открытые от своеобразного топа плечи дрогнули чуть заметно. Она пыталась не разреветься, — Прошу тебя, не надо. Мы не хотели ничего плохого, мы просто хотим помочь. Ты же про Икара хочешь спросить, да? Наверняка про него, так видишь ли, мы…кхе! Кхе, кхе! — Охренела? Говори, если начала. Не смей затыкаться, а то я его как овцу прирежу. — вот только, кажется, получалось у пленницы правда паршиво. С каждой следующей секундой прорезавшийся вдруг кашель лишь увеличивался в громкости, мешая ей не то что говорить, а даже нормально дышать. Девчонка еле дышала, а её омерзительно сладкий попутчик на глазах начинал паниковать, напрягаясь у Бродяги в руках. Удивительно, но под пальцами и правда откликнулись неплохие мышцы. Слова рвано вырывались из тёмных напомаженных губ пленницы, но толку не было никакого, несносный кашель, казалось, вытягивает из неё лёгкие. На мгновение Бродяга почувствовал никчёмную, но уж больно настырную тревогу. А не умирает ли? — Эй. Эй? Ты чего? Какого хрена с тобой? — Пыль! — рявкнула она отчаянно, тут же снова зайдясь кашлем так, что стяжка на запястьях сжала те ещё крепче. Девчонка еле сдержалась, чтобы не сплюнуть сгусток кашля на землю, да только уж больно они все хорошо воспитаны. Бродяга вдруг поймал её взгляд. На подведённых тушью глазах выступили слёзы, смесь из страха и рефлексов, а губами-вишенками она хватала воздух, как только хватало сил, — Лекарство. Пожалуйста, я всё скажу! Кх-хх, не могу, пыль, она…кха, КХА! — Аллергия, что ли? — кажется, такое было у младшего брата Норы. От домашней и уличной пыли. В такие моменты задыхаешься так сильно, что даже горизонта не видишь, куда уж там, про что-то болтать. Не то чтобы Бродяга поверил сразу, да разве можно подделать такую истерику? Страх и душащие рефлексы навалились на принцессу одновременно, а аллерген был разбросан прямо здесь, по всей заправке, на которой они, очевидно, не планировали надолго останавливаться. Недоверчиво искривив брови, да так, что одна приподнялась на середину лба, он фыркнул, пытаясь найти изъян в приступе красавицы напротив, — Да ну. И где твоё лекарство? — В сумочке! У меня на поясе! Пожалуйста, скорее, не хочу в больницу! — и зашлась в этот раз кашлем таким страшным, словно сейчас следом за непокорной слюной, что всё-таки вырвалась на асфальт, отправятся лёгкие. А, похер, сорвался рычаг в голове, а если и правда в больницу? Он отлично знал, что бывает, если вовремя не дать эпинефрин, а девчонка уже начинает биться в судороге, не щадя в себе ничего. В эту секунду совсем рядом раздался ещё один сиплый стон, и заложник в руках повторно дёрнулся, видимо, ища повода вывернуться и бросить свою подругу здесь, на произвол судьбы. Что ж, пусть будет по-твоему, мелькнуло в голове Бродяги, и в ту же секунду обеими руками он оттолкнул мальчишку прочь, заставив того мучительно врезаться в пыльный металл стены. Пожарный инвентарь с грохотом обрушился рядом с ним, а сам Брут хватался то за ушибленную голову, то за неглубокую рану на шее — похоже, армейский нож всё-таки не удержался и лизнул немного голубой крови. Бродяга склонился над пленницей, убирая оружие из рук на минуту, и запустил руки в сумочку. Небольшую, белую, явно из натуральной кожи. Фу, она ещё и из тех, кто готов поставить на конвейер животных ради дерьмовых шмоток. Впрочем, чего он ждал от вылизанных мажорчиков из Академии? Вон, у обоих на запястьях сверкает силиконовое золото, знак отличия в их внутренней системе лицемерия. Девчонка обдала его густым цветочным ароматом, словно из королевского сада, не позволяя толком сосредоточиться на поисках. Бродяга второпях рылся в девчачьей сумке, а её хозяйка, заходясь кашлем, пыталась дать хоть какие-то инструкции, — Да, да, здесь, в заднем кармане. Ох, да не этом, кха, кха, в другом заднем, с внешне стороны! Ну что же ты, кх-х, пожалуйста! — Да тут все карманы задние, хватит херню нести! — пробурчал он в ответ, сдвинув брови в недоумении и неоправданной злости снова. Что здесь вообще валяется? Сиреневая парилка, тёмно-вишнёвая помада, какой-то помятый аптечный рецепт, косметика, зеркальце с красивой резьбой, засушенный цветок, паспорт, выпавшая из него фотография с подозрительно знакомым, слишком широким лицом. Что-то внутри перевернулось без причины — перед ним девушка Икара. На выпавшей фотке она с улыбкой целовала того в щёку. В животе словно мясной бульон вскипел, какого же хрена он тогда хочет от малышки Музы? И точно, поиграть и выбросить, у этих сраных нуворишей нет никакой морали. Они просто делают всё, что захотят, и ни с кем не считаются, — Да где же, не пойму… И вдруг на секунду пропали все звуки. Все, кроме, пожалуй, одного — звенящего странного шума в обоих ушах. Как-то в детстве Бродяга учился водить велосипед без шлема, и когда ударился головой о стеклянный забор, было точно то же самое. В глазах потемнело за считанные мгновения, тьма навалилась со всех сторон, а ноги, согнувшиеся перед девчонкой, непослушно подкосились. Всё тело рухнуло куда-то вправо, беспомощное, как марионетка без ниток, а взгляд в отчаянии сфокусировался на чьей-то давно пожёваной жвачке, что была в сантиметре от его глаз. Поблизости раздался глухой звон стекла, словно что-то разлетелось на осколки где-то далеко и при этом совсем рядом. Белоснежные кроссовки с опрятной шнуровкой демонстративно прошлись рядом, встав точно напротив его лица. В жвачку вступил, хихикнуло что-то внутри Бродяги. — Ну и ну. Я думал, выплюнешь лёгкие. Так старалась, что даже я поверил. Ну-ка, позволь мне разрезать стяжку. — в голове взвыло: блять, блять, блять! Нет, они не могли, они бы просто не посмели, они всего лишь маленькие запуганные детки, делавшие до поры всё, что он им велит. Всего лишь белоручки из сливок общества. Всего лишь неженки. Как так? Какого хрена? Это нечестно! Картинка сложилась, стоило только звону стекла разнестись по парковке — похоже, что пахнущий ванилью челкастый педик времени зря не терял и, вытащив из пакета одну из этих крепких бутылок, как следует огрел его по доверчивой башке. Вокруг разлился мерзкий запах лаймового пива. Брут говорил со своей спутницей, а взглядом пронизывал своего несостоявшегося похитителя, жалко валяющегося в дорожной пыли, — Наглое животное. Всё-то ему расскажи. Давай, дорогая, вставай, нам нужно вызвать полицию. — Ну уж нет. Ты же отлично знаешь, как бывает, они сразу доложат твоему отцу. У нас и без того совсем нет времени, а если он запаникует и приедет слишком рано? Не-а. — проглотив игрушечный кашель, словно это ничегошеньки ей не стоило, девчонка неслышно встала и, цокнув невысокими каблучками, обошла его обездвиженное тело вокруг. Голос вдруг окрасила хитрая, почти что видимая улыбка, — Знаешь что? У меня есть идея получше. Думаю, ему пойдёт тоже немного посидеть на привязи. Сможешь мне это устроить, Брут? — Я уж думал, ты меня не попросишь. — раздался в ответ искренний, омерзительно мрачный смешок, — Кому-то пора на цепь. Для профилактики. Когда зрение, пусть и безобразно расплывчатое, наконец-то вернулось к нему, а солнце снова принялось пощипывать лицо, перед глазами встала мучительно унизительная картина. Эти двое спокойно грузили в машину то, что было брошено вместе с пакетами, раскладывая всё поудобнее и пересмеиваясь друг с другом. В один миг заметив, что Бродяга нашёл в себе силы проснуться, Брут пронзил его выразительным взглядом и, что-то шепнув своей подельнице, рассмеялся. Сукин сын. Уёбок. Заткнуть бы рот. Закрыть бы его в багажнике и покатать так по стране, чтобы с ума нахер сошёл от страха и умолял, умолял о пощаде. Чтобы рассыпался в извинениях, а может и слизал пыль с ботинок. Проклятье. Зато, похоже, девчонка уже приближалась к нему, ненароком виляя бёдрами при ходьбе и цокая невысоким каблуком так, словно ничего-то и не случилось. Оценивающий взгляд из-под широкополой шляпы обвёл его с ног до головы и, судя по сморщенному носику, вердикт был неутешительным. Тонкие брови приподнялись в смеси недоумения и жалости, заставляя Бродягу чуть ли не рычать от бессилия. Запасная стяжка сжимала его запястья за спиной, обрекая ровно на то же самое положение, в котором она сидела вечность назад. Обыскали карманы, уроды. Ничего-то святого нет. Из-за головы девчонки выглядывало зенитное солнце, уничтожая огненным диском всё живое на земле. Сама же она, зачарованно перебирая в пальцах утерянный нож, чуть брезгливо фыркнула и заговорила. — А ведь на самом деле я бы могла и не говорить ничего, знаешь? Ты поранил Брута, ты напугал меня до полусмерти, ты пытался взять нас в заложники. Но знаешь что? Есть что-то милое в том, как отчаянно ты верил в то, что и правда сумеешь обставить нас. Я буду с тобой честна: ты ведь ищешь изгойскую девку, что уехала с Икаром на новой машине, да? Вижу по твоим звериным глазам, я права. — деликатно поправив и без того идеальные после всех событий волосы, она бесшумно положила нож в непосильном метре от Бродяги. В каждом движении сквозила неприличная, извращённая элегантность. Даже когда она, склонившись перед ним в поясе, словно в мультфильме, вдруг сменила тон и заговорила пугающе холодно, без тени былой насмешки, — Она может быть тебе кем угодно, малыш, но мне плевать. Для меня имеет значение лишь её жалкая попытка увести чужого парня. Если то, о чём я думаю, окажется правдой, я разорву твою девочку на кусочки, а Икара верну домой. Мы поженимся, и всё снова будет идеально, как и прежде. Понимаешь, волчонок? Твоя Муза не вправе тащить его за своей мечтой, пользуясь тем, насколько он безотказный. Не-а. Этого не будет. Будет так, как я хочу. А ты посиди-ка здесь и подумай, что будет, если ты ещё хоть раз приблизишься к нам с Брутом. Пока-пока. Один разворот на низких чёрных туфлях, и вот она уже отмеряет шаги до автомобиля. Прислонившийся к машине Брут озарил их пленника снисходительным взглядом, шепча что-то на ушко своей пугающе уверенной спутнице и открывая ей дверь, как королеве. Где-то там завёлся мотор, хлопнула алая поблёскивающая дверь, скрыв за собой запах тошнотворно-сладкой ванили. Алый автомобиль быстро набрал скорость и одним манёвром вернулся на восьмидесятку, стремительно унося прочь двух золотых выродков из Академии. Злость пусть и бежала привычно по венам, но отчего-то совсем не так сильно, как могла бы: наверное, разум всё ещё был крепко оглушен и гудел о помощи. Картинка никак не складывалась — неужто она реально верит в то, что Муза может хоть кого-нибудь окрутить? Да она слов-то таких не знает. Она радуется венкам, что плетут ей другие люди, бегает по залу с игровыми автоматами и трогает огоньки. Кидает «блинчики» по воде, трогает руками крупы в мешках и часами спит на природе, искусанная комарами. Музе не были интересны мальчишки — ей нравились звёзды, молочные коктейли и каждый год читать новую книгу рекордов Гиннесса в городской библиотеке. То, что она притащила в лагерь другого парня, так-то, больше походило на нонсенс, который все игнорировали. А значит это только одно — эти двое просто выгораживают своего. Может, действительно верят в его невиновность. А может, этот кудрявый змей врёт всем, в том числе и своей немногочисленной стае. И что она только в нём нашла, девчонка эта? Медленно, но верно разум прояснялся, и Бродяга начинал осознавать бедственность своего положения — камера сюда и правда не смотрела, и узнать, что он здесь, вообще-то, кем-то привязан, продавцу неоткуда. Запястья у него, конечно, тонкие, да только от каждого рывка давление стяжки лишь усиливалось — на то она и стяжка. В голове замельтешило запоздалое отчаяние, а нож лежал почти у самых носков обуви, издевательски подложенный невыносимо близко. Если поддеть, если достать… Бродяга не достал. Пришлось кричать. Унизительно, громко и долго кричать, пока проезжий водитель фуры, решивший заправиться здесь, не явился на зов, словно ангел с небес. Продавцу, впрочем, как было блаженно похер, так и осталось — похоже, что он был ещё и в наушниках. Мразь безразличная. Вот бы споткнулся и убился своей тупой башкой о бордюр, небось, и не вытекло бы ничего. Когда дальнобой, кое-как разрезавший стяжку перочинным ножом, наконец освободил его руки, те были настолько синими от попыток освободиться, что едва ли могли держать руль. Бродяга швырнул разбитую бутылку в стекло магазина, и в то же мгновение устремился прочь, наслаждаясь звоном и набирая запрещённую скорость практически сразу. Цель была проста, как самодельный хот-дог. Догнать их, поймать их и размазать по асфальту, если получится. Ехать дальше по следам горькой благородной ванили. Рано или поздно, но нувориши на красной машине выведут его на Икара, и вот тогда кто-то точно попадёт под новенькую дробь его ружья. Кудри разлетятся по асфальту вперемешку с мозгами, и больше никто не посмеет тронуть Музу своими липкими пальцами. Та, правда, наверное, визжать будет — ну ничего, найдёт получше. Найдёт того, кто будет её достоин. И кого одобрит названый брат, разумеется. Полис остался далеко позади вместе со своим ненавистным мэром и его делами. Одиночка на мотоцикле нёсся по дороге, окружённый жаром, палёным бензином и бурлящим лавой гневом, а намерения у него были самые серьёзные. Дробовик грел спину, а письмо — сердце. Гонка по восьмидесятой магистрали приняла нового, хоть и не последнего, участника.