Так для чего это всё

Только когда колёса самолета оторвались от земли, и сила полёта в сторону Канзаса вдавила Теда обратно в кресло, он рухнул. Он потерял всё до последней частички отстранённой маски, которую носил большую часть недели. Он сбросил эмоциональную дистанцию, тщательно возведённые стены, которые гарантировали, что он не почувствует глубины всего того, что боялся почувствовать. Тед ощутил горечь, сказав Ребекке, что уходит, и сразу же отшатнулся от невыносимой боли, которая последовала за этим. Решение казалось менее определённым, менее убедительным перед лицом этой боли. Поэтому он решил отступить и оттолкнуть себя. Потому что так он мог спасти себя. Он мог убежать, он мог уйти, и ему не причинили бы вреда. — У меня есть одна новость, — сказал он Ребекке, стараясь убрать печаль из глаз. Его пальцы покалывало, и он засунул руки в карманы. Затем Тед заставил себя встретиться взглядом с Ребеккой. — Этот сезон для меня — это всё, босс. Время летит, и я скучаю по жизни Генри, я скучаю по столь многому, что едва могу это вынести. Я хочу сказать, что мне нужно уйти. Его голос звучал спокойно, несмотря на стеснение в груди и сухость во рту. Он наблюдал, как открытый, радостный огонёк гаснет в глазах Ребекки, как будто в их синей глубине щёлкнул выключатель. Она сжала челюсти и сделала небольшой шаг назад. Теребя серьгу, Ребекка отвела взгляд с каким-то нечитаемым выражением на лице. Тед тоже опустил глаза, зная, что боль, которую он видел, волнами исходящую от неё, отражается в нём самом. Она ничего не сказала. И он был рад этому. Просто повернулся и вышел из её кабинета. Он наблюдал за теми последними днями своего пребывания в Лондоне как бы со стороны. Находясь в изоляции, на агонию, боль и беспокойство, вызванные его отъездом, можно было какое-то время не обращать внимания. В то время это казалось хорошей идеей. Не стоит усложнять прощание, верно? — Если ты уйдёшь, я уйду тоже, — сказала ему Ребекка так уверенно. Невысказанный вопрос, ожидающий ответа. Его сердце разрывалось от её слов, он задавался вопросом, могут ли они быть правдой. — Есть другой вариант. Мы оба остаемся, — он слушал, как она излагала совершенно разумный план, тот, который он сам обдумал и перевернул в уме. Это было лучшее из обоих миров, решение, которое работало для всех. Но это заставило Теда задуматься, в ожидании неизбежности. Не было ли это слишком совершенным решением. Остаться означало открыться возможности… Уход казался единственным, что он мог сделать, чтобы защитить себя. Итак, он ничего не сказал и надеялся, что Ребекка не заметит непролитых слёз, блестящих в его глазах. Он боролся с желанием схватить её за руку, излить своё сердце, дать ей именно то, о чем она просила. Потому что, как только бутылка будет открыта, джинна обратно внутрь уже не загнать. Он должен был быть с Генри. Уйти было безопаснее. Если бы он сказал себе это достаточно, он мог бы почти поверить в это. Действительно ли это причиняло меньше боли? Спас ли его выбор ничего не чувствовать, отказ признать это, спрятав голову в песок от худшей участи? Заглушило ли это боль, успокоило ли душу? Так должно было быть. Это отстранённое решение должно было стать спасением в некотором отношении. Тед не думал, что у него получилось бы, если бы это было не так. Он должен был знать, что устранение эмоций не заставит их исчезнуть. В конце концов, они должны были всплыть на поверхность, затянуть его на дно, заставить почувствовать всё, чего он раньше избегал. Стоя там перед воротами с Ребеккой, он почти дрогнул. Эти мучительные тревоги, эта неуверенность и сомнения почти победили. Он чувствовал её прерывистое дыхание, чувствовал, как слёзы катятся по её щекам. Так много ещё нужно было сказать. Он мог бы рассказать ей, почему на самом деле уезжает, почему предпочел сбежать в Канзас вместо того, чтобы столкнуться лицом к лицу с неизвестностью, ожидающей его впереди. Он мог бы точно сказать ей, что она значила для него эти три года; она дала ему ощущение дома, постоянного присутствия в его жизни, кого-то, с кем он мог бы легко установить связь. Она была для него всем, и именно поэтому он не мог остаться. А что, если он не был для неё всем? Что, если через десять лет его окажется слишком много для неё? Если он действительно никогда не был достаточно хорош? Если, как и раньше, его причуды и особенности характера, которые ей в нём нравились, позже превратятся в те самые вещи, за которые она его возненавидела? Поэтому он придержал язык. Уходить было безопаснее. Уходить было безопаснее. Пока слёзы беззвучно текли по его щекам, пилот объявил, что они находятся на крейсерской высоте. До приземления оставалось восемь часов, и он мчался на посадку в Канзас-Сити. Восемь часов сидеть и гадать, действительно ли это была самая большая ошибка в его жизни.