Так для чего это всё

Ребекка взболтала коричневую жидкость на дне своего бокала. Кубики льда почти растаяли, разбавляя терпкость напитка. Теперь она чувствовала себя несколько лучше. Она переоделась, сняла макияж и лежала на диване, завернувшись в одеяло. Кили расставила вокруг себя закуски и напитки — всего понемножку, чего она только могла пожелать. Но внутри… внутри она все еще чувствовала пустоту. И оцепенение. Есть особая боль, которая возникает от того, что ты открываешься; от того, что отдаёшь свое сердце кому-то, кто, как ты думаешь, может разделить оттенок твоих чувств, только для того, чтобы эта уязвимость оказалась напрасной. Чего добилась её честность? Она наконец-то дошла до того, что подумала, может быть, только может быть, но риск того стоил. Потому что были знаки, намеки, взгляды и… Она задала вопрос, ответ на который, как она знала, разрушит её. Но она всё равно попросила его остаться. И он ушёл. Не услышать объяснения, ни окончательного ни «да», ни «нет», было ещё более худшей судьбой. Она позволила всему, что жило внутри неё, выплеснуться наружу, беззастенчиво поделилась с ним, и эта трудная честность была встречена молчанием. Да, это самая глубокая боль, которую она знала. Ребекка потягивала свой напиток, желая, чтобы он чем-то наполнил её, и зная, что это никогда не удастся. Это, как и все мимолетные фантазии, было всего лишь иллюзией полноты, радости; когда поездка закончилась, ты понял, что это было не более чем вкусное развлечение. Симпатии к мужчинам, с которыми она спала за последний год. Надеялась, что почувствует что-то более глубокое, но, проснувшись на следующее утро, почувствовала, что пустота внутри неё только увеличивается. Сейчас она была в гораздо лучшем месте, она это понимала. За три года, прошедшие с тех пор, как Тед вошёл в её жизнь, она отдалилась от холодной, колючей и требовательной владелицы клуба, которой ей приходилось быть. Она выросла. Она простила. Она исцелилась. Знакомые стали близкими друзьями, коллеги — семьей. Выбрав любовь, решив не причинять вреда себе и окружающим, Ребекка создала замечательное сообщество. Ричмонд действительно был её домом. Сегодняшняя женщина в зеркале вряд ли узнала бы ту обиженную, разгневанную женщину из прошлого. Ребекка гордилась этой переменой, этим ростом. Она никогда не была так уверена в себе и своей ценности. И всё же. Почему она чувствовала себя так? Не одинокой, а именно брошенной? В поисках чего-то, что могло бы заполнить безымянное пространство в её сердце? Зияющее пустота вместо человека, которому она доверяла, с которым общалась и о котором заботилась, казалась теперь чем-то непреодолимым. Слишком мучительное горе, чтобы принимать его во внимание. Ребекка поставила свой бокал на стол и вздохнула. — Кили? — Да! Да! Секунду, детка. Я иду, — последовал поспешный ответ. Ребекка сделала глубокий вдох, потом еще один. Может быть, скоро ей будет казаться, что с каждым вдохом ей становится достаточно воздуха. Может быть. Схватив коробку шоколадных конфет со стола, она откинулась на спинку дивана и проглотила слезы. Что касается Кили, то она была, одним словом, охреневшей . Она смотрела на столешницу Ребекки на кухне, точнее на то, что было на столешнице. В спешке, чтобы внести напитки и еду, она совершенно упустила их из виду, когда была здесь в первый раз. Но теперь она не могла их не заметить. Маленькая розовая коробочка лежала закрытой под запечатанным конвертом, на лицевой стороне было написано одно слово . Плавные изгибы имени Ребекки были наклонными, торопливыми. Кили в любой день узнала бы характерный почерк из заметок Теда на белой доске. Она закусила губу, её разум был на пределе. Печенье — это одно, но записка? Чертова записка ? О чём, черт возьми, думал Тед? Кили хотелось его придушить. Если бы он мог видеть состояние Ребекки, состояние, которое, откровенно говоря, застало Кили врасплох, потому что она только однажды видела свою лучшую подругу такой обиженной, злой и сломленной, тогда он определенно не оставил бы записку. — Чёрт , — прошептала Кили. Это, несомненно, подтолкнуло бы Ребекку к краю, на котором она изящно балансировала. Она была слишком хрупкой, открытой и уязвимой. Записка? Это сломило бы её — независимо от содержания послания. Потому что Кили готова была поспорить на что угодно, что это были те слова, которые он не смог произнести вслух. И они сломали бы её. Печенье можно было спрятать или съесть, и Кили могла продолжать свой день, лишь чувствуя себя слегка виноватой. Но… его письмо? Боже, она не могла скрыть это. Она не могла отдать это Ребекке. Она ничего не могла сделать. Как же поступить правильно? Она хотела защитить Ребекку от любого горя, которое могло быть от этой коробки или чтения письма. Но не отдать их ей, взять и спрятать было бы хуже. Кили не была таким человеком, не такой подругой. По крайней мере, если бы Ребекка увидела их сейчас, она была бы здесь, чтобы собрать осколки. Приняв решение, Кили схватила и то, и другое, забыв о своём пустом бокале для вина. Ребекка, откусившая половину шоколада, застыла при виде Кили. Её взгляд сразу же остановился на знакомой розовой коробке и маленьком конверте. — Что… Кили, что это? Кили нервно пожала плечами, протягивая обе вещи своей подруге. — Они просто были там, на кухне. На столешнице. Я не уверена… Ребекка смотрела, не двигаясь. Она протянула руку к Кили, прежде чем остановиться. Покачав головой, Ребекка встретилась взглядом со своей подругой. — Я… я не могу… Глаза Кили наполнились слезами при виде печали на лице Ребекки, меланхолия тяжело легла на её плечи. Совершила ли она ошибку, показав ей, что оставил Тед? Однако для Ребекки было бы хуже, если бы она неожиданно наткнулась на них. — Нет. Голос Ребекки дрогнул на этом слове. Этот звук разбил сердце Кили. — Детка… — Нет. Не… не сейчас, — прошептала Ребекка, — Я не… Кили кивнула. — Я просто положу их обратно, хорошо? Мы можем разобраться со всем этим… позже. Она понимала, что не готова увидеть что-то, что напомнило бы о человеке, который только что ушёл. Кили нахмурилась, вернув коробку и конверт на стойку. Она знала, что Ребекка и Тед были близки, общались друг с другом на уровне, которого она никогда не могла достичь. Они были друзьями. Лучшие друзья, близкие друзья, глубокие друзья, как бы кто ни пытался это называть. Кили хорошо разбиралась в людях и ситуациях, и прямо сейчас разбитое сердце, накатывающее на Ребекку волнами, это всё казалось большим чем просто дружба. Здесь происходило что-то ещё. Возможно, это было что-то, что произошло в аэропорту, или что-то нацарапанное в конверте, который лежал перед ней. Кили не могла этого объяснить, но она знала, что эти обломки были крупицами не просто дружбы. Измерение боли — это то, как вы измеряете значение того, что было потеряно. Похоже, уход Теда ощущался гораздо глубже, гораздо значительнее, чем она предполагала. Кили закусила губу, бросив последний взгляд на записку. Женщина, которая встретила её сегодня вечером у двери, была разбитой оболочкой её лучшей подруги. Кили беспокоилась о болезненной сборке этих разбитых кусочков, беспокоилась о том, как будут выглядеть следующие несколько дней, недель или месяцев. Потому что не похоже было, что Тед вернется. И она не была уверена, что Ребекка действительно это поняла. Итак, Кили налила себе вина и ушла, оставив коробку и письмо нераспечатанными. В коробке была последняя партия печенья, которое Тед испек в Ричмонде. Он не был уверен, что сможет испечь их в Канзасе в ближайшее время — с ними было связано слишком много воспоминаний. Тед не знал об этом, но он не собирался делать их снова в течение нескольких месяцев. Мысль о них была слишком болезненной, наполненной воспоминаниями, частичкой его сердца, оставленной в Лондоне в той последней розовой коробке. В конверте была единственная почтовая карточка с надписями с обеих сторон. На лицевой стороне вверху было нацарапано слово «Босс», а под ним написано «Ребекка». Остальное гласило: Еще одно последнее печенье — для босса, а не с собой. Рецепт на обратной стороне, если вам когда-нибудь захочется их отведать. Небольшой совет: не храните сахар и соль в похожих на вид контейнерах. Они не будут такими вкусными, если вы их перепутаете, поверьте мне. P.S. — Я ненавижу прощания. Мне жаль, что я не мог сказать этого тебе, Ребекка. Мне действительно жаль. Ты заслуживала большего. Прощай, Тед.