Так для чего это всё

Канзас

Биэрд не потрудился отправить ответное сообщение. Он сразу же бросил сумку и позвонил Теду. — Не ожидал такого быстрого ответа, — сказал Тед, отвечая на телефонный звонок. — Я думаю, что текст был довольно двусмысленным. Бирд рухнул на кровать и уставился в потолок. — Я бы использовал здесь слово «серьёзный», приятель. — Итак… как дела, тренер? Бирд слышал натянутое спокойствие в голосе Теда, его отработанный вид осторожного уклонения. — Я уважаю твои попытки быть любезным, тренер, но именно ты написал мне «нам нужно поговорить», — ответил Бирд, — Итак, насколько это серьезно? Свадебное вмешательство с козлиной бородкой серьёзно или «Мне нужна помощь в выборе цвета краски для моей квартиры» серьёзно? Тед криво усмехнулся, вытирая муку с рук о джинсы. Впервые за несколько дней он чувствовал себя уверенно. Уверенно, но нервничал. — Что осталось после катастрофы с козлиной бородкой? Бирд присвистнул. — Чем я могу быть полезе — Столешницы Теда были усеяны десятками песочных печений. Тед понял, что прошло несколько часов с тех пор, как он повесил трубку с доктором Шарон и погрузился в выпечку. — Ты счастлив? Вопрос застал Бирда врасплох. Он почесал затылок, мысленно оценивая и переоценивая вопрос, — я бы сказал, более или менее, — начал он, — однако счастье непостоянно. Я не всегда счастлив после сложного тренировочного дня, особенно когда мы проигрываем, но мне всё равно нравится то, где я нахожусь. Мне нравится то, что я делаю. Ты об этом спрашиваешь? Тед уставился на золотистые бисквиты перед ним, светло-пшеничные, разбитые карамельными бисквитами. — Я не такой, — сказал он, — я имею в виду, счастливый. Док — доктор Шэрон — спросила меня, почему я несчастлив. И это заставило меня задуматься, об этом и о том, почему я ушел. Итак, я начал печь, чтобы прочистить голову и подумать, и… — Выпекать и думать? — Вмешался Биэрд, — Должно быть, пока ты этим занимался, решил все мировые проблемы. Смех, которым были встречены веселые поддразнивания, был музыкой для ушей Бирда. — Разве это не было бы чем-то особенным? — Тед сглотнул. — Впрочем, я едва коснулся поверхности решения моей проблемы. У меня есть обрывки плана. Я просто надеялся… Я просто хотел спросить… Он замолчал, на обоих концах провода воцарилась тишина. — Хочешь совет? — Предложил Бирд. Оглушительная тишина была достаточным ответом. Бирд подавил зевок и сел. — Рад, что мы начинаем с легкой задачи, Тед. Жизнь и счастье. Что ж. — Бирд медленно поднялся на ноги. — Почему бы тебе не рассказать мне об этом, пока я возьму пиво. Впервые с тех пор, как он вернулся в Канзас, Тед решил быть честным во всем. Трепет, охвативший его во время разговора с доктором Шарон, давно был измерен, смешан и испечён. Он отчаянно хотел быть честным со своим лучшим другом. Таким он и был. Тед рассказал Бирду всё. Почему он был отстраненным и холодным в ту последнюю неделю, всё, что говорила ему Ребекка, что уезжать было безопаснее, все эмоции, которые он испытывал с того момента, как его мать сказала ему, что Генри скучает по нему, и, наконец, о его разговоре с доктором Шарон. Это заняло некоторое время, но с каждым раскрытым секретом Тед чувствовал себя легче, непринужденнее. Быть известным было страшно, но и чертовски приятно. К тому времени, как Тед закончил, пиво Бирда было уже давно выпито. Наконец-то, и впервые с тех пор, как он решил уйти, Тед не чувствовал себя таким одиноким. — Ну и черт, — выдохнул Биэрд. Тед рассмеялся, искренне и тепло. — Тренер, у меня настоящий бардак в голове. — Таково большинство людей, Тед. Просто нужно найти тех, кто делает беспорядок управляемым. Слова его друга вернули Теда к тому моменту, когда он сказал Ребекке нечто подобное. Признание было горькой пилюлей, которую он тщетно пытался проглотить. — Это всё, что я могу придумать, тренер. Есть еще какие-нибудь лакомые кусочки мудрости, кроме «Я же тебе говорил»? Биэрд поджал губы. — Нет ничего плохого в желании быть счастливым, Тед. Но… то, как ты это описываешь, это не какая-то поверхностная проблема несчастья или счастья с простым решением. То чувство, которое вы описали, эта оторванность от швартовки, неуверенность и беспокойство, говорит мне, что это глубже, чем просто быть «несчастным». Я думаю, что истинное счастье ощущается немного ближе к покою. Удовлетворение, самореализация. Счастье мимолетно, покой в глубине души. Когда у тебя есть это, это делает терпимыми даже трудные времена, потому что ты в безопасности, тебе комфортно, тебя любят, ты принадлежишь. Тед закрыл глаза и попытался представить то, что описывал Бирд. Каждое слово было мазком краски, создающим образ дома — дома, который, как он понял, находился за океаном. — И здесь я могу ошибаться, поэтому, пожалуйста, не стесняйся поправлять меня, тренер. Но, может быть, вы поняли, что это близость людей, которые заставляют вас чувствовать себя живыми, которые наполняют вашу чашу, глубоко знают вас и любят вас, неправильно. Внутренний покой, который вы ищете, — это мост между пропастями. Усмешка слетела с губ Теда прежде, чем он смог её остановить. — Вы рисуете очень красивую картину, тренер. В это почти невозможно поверить. Бирд молчал. Пропасть между ними ощущалась обвиняющей, с оттенком грусти. — Ты можешь получить и то, и другое, Тед, и обрести ту радость, которая кажется недосягаемой. Или эта чертова речь о темных лесах и прочем, что получилось, была полной чушью? Конечно, это может выглядеть не так, как вы думаете, но вы можете бороться за то, чтобы это выглядело так, как вы хотите. Его собственные слова, брошенные ему в ответ, подействовали как удары плетей, в которых ничего не было сдержано. Боритесь за то, чтобы это выглядело так, как вы хотите. Что было тем, чего бы он хотел? Проблески, вспышки возможностей проносились в его голове. Генри в Ричмонде. Команда ютится в раздевалке. Между ним и Бирдом звенят пивные бокалы. Просыпаться где-то, где чувствуешь себя как дома. Ребекка. Улыбаться, хохотать, корчить глупые рожицы, разносить подарки на Рождество, касаться пальцами коробки с печеньем, подпевать Кенни Роджерсу, держать её на руках, вдыхать запах её духов на своей одежде… Нет. Тед глубоко вдохнул через нос и медленно выдохнул через рот. — Я не знаю, что это такое, тренер. Ложь прозвучала слабо, превратившись в ничто в квартире Теда. — Ты уверен в этом? Гнев вспыхнул в груди Теда от вызова в тоне Бирда. Он отогнал мысли о счастливом конце, доме и покое, которые мог дать ему только Ричмонд. Причудливые и своекорыстные иллюзии, вот и все, чем они были. Верно? — Даже если бы я это сделал, этого просто… этого не может быть. — Почему бы и нет? — Бирд возразил. — Потому что… потому что… может быть, жизнь — это просто набор связей, Уиллис. И это всё, что есть. Воображать что-то ещё просто больнее. Голос Бирда был прерывистым, когда он отвечал. — Это говорит человек, который хотел выиграть всё это гребаное дело и который ещё три года назад не понимал галстуков. Ты действительно веришь, что это все, чем должна быть твоя жизнь? Куча галстуков? Тед сглотнул. Слова матери болезненным эхом отдавались в его ушах. — Я не знаю, — сказал он наконец, — я мог бы быть доволен и простым галстуком. Это все, что есть у некоторых людей. Тед потер пятно на джинсах, — я не… Я не знаю, Уиллис. Я просто пытаюсь появиться и играть в игру. Каждый день я просто… появляюсь. Бирд замолчал. Через мгновение он заговорил сдавленным шепотом: — Если ты играешь на ничью, ты никогда не выиграешь, Тед. Ты не найдешь того, что ищешь, этого покоя или этой цели. Победы требуют риска, смелости, знания, что ты можешь проиграть, но, чёрт возьми, всё равно пытаешься. Нет ничего плохого в ничьей, если ты боролся за победу. Но бороться за ничью? Ты так не живешь. Жизнь приходит к тебе, к тебе, а не наоборот. Тед почувствовал, как его желудок сжался от болезненной правды, прозвучавшей в словах его друга. — Будь главным героем своей собственной истории, Тед. Борись за то, что ты хочешь. Борись за победу. Было бы гораздо проще игнорировать путь, который указал ему Бирд, тот, на который он встал после разговора с доктором Шарон. Менее болезненная жизнь, состоящая только из связей. Но Бирд был прав. Этого никогда не было достаточно, и никогда не будет. Возложить свое счастье на плечи Генри и ничего больше не делать для своего эмоционального благополучия было не просто ошибкой, это было обреченное предприятие. Закрыв глаза, Тед сосредоточился на воздухе, входящем и выходящем из его легких. Вдох, а затем выдох. Через мгновение он почувствовал себя достаточно храбрым, чтобы задать последний вопрос, который вертелся у него на уме. — Есть ли там еще за что бороться? Тед надеялся, что Бэрд точно знал, что он говорил, что его интересовало. Если я буду бороться, если я решу устроить свою жизнь так, как я хочу, если я выберу дом и покой, вы все останетесь там? Несмотря на то, как я все бросил, вы захотите, чтобы я был там? Если я вернусь, она захочет, чтобы я был там? — Абсолютно, тренер, — ответил Биэрд, — но… От колебаний сердце Теда бешено заколотилось в груди. — Я не могу говорить за всех. Некоторые люди восприняли твой уход тяжелее, чем другие. Некоторые люди… хрупкие, всё ещё выздоравливающие. Я бы не хотел видеть, как им снова причиняют боль. Или увидеть, как тебе снова причинят боль. Если ты хочешь драться, тебе придётся драться за них изо всех сил. Тед наблюдал, как солнце опускается за горизонт, небо приобретает более темные оттенки. Бирд больше не задавал никаких вопросов о Ребекке. Тед знал, что Бирд имел в виду её, когда говорил, что люди всё ещё хрупкие и обиженные. Осознание этого было ножом, вонзившимся ему в живот, ещё более болезненным, потому что именно он вонзил его туда. Был ли он удивлен? Из-за того, как они расстались, из-за того, как он ушел, конечно, ей было больно. Больно. Даже сейчас. Он отчаянно хотел узнать, как у неё дела, мог ли он что-нибудь сделать, но Бирд оставался неразговорчивым. К большому разочарованию Теда. Со вздохом Тед взглянул на свой телефон, лежащий перед ним на стойке. Он мог просто написать ей или позвонить; у него в голове вертелись беспорядочные фразы извинений, готовые к тому моменту, когда она ответит… Нет. Он не мог. То, что нужно было сказать… он хотел сказать ей лично. По состоянию на сегодняшний день, Бирд помогал ему с этой частью плана. Если бы он был прав со своими расчетами, он вернулся бы в Лондон через три месяца и десять дней после отъезда. Не то чтобы он считал. У него еще было немного времени, чтобы все уладить в голове, проработать и довести до совершенства, чтобы, когда он снова увидит её, он точно знал, что сказать. Тед был обязан Ребекке сказать все это лицом к лицу. Потому что он знал, что должен извиниться. Обиженные люди причиняют людям боль; и это то, что Тед сделал с одним из самых важных людей в своей жизни. Он причинил ей боль. И он действительно надеялся, что между ними ещё осталось что-то, за что можно бороться. Однажды она попросила его подраться; подраться за клуб, его перспективы и его будущее, но также и за неё. Тед не думал, что когда-либо делал это на самом деле. Дважды он позволял ей появиться и просить его подраться, а затем просил остаться. Оба раза он её подводил. Было слишком поздно? Тед закрыл глаза, отвернулся от окна и уставился на коробки с печеньем, выстроившиеся в ряд на его прилавке. Ему потребовалось переехать в Канзас, чтобы понять, что потеря дома там, потеря её были слишком высокой ценой. Тед надеялся, что ещё не слишком поздно. Ему нужно было, чтобы не было слишком поздно. Она должна была знать, что он чувствовал, как тяжело ему было уходить, как на самом деле он просто убегал от ужасающей возможности снова кого-то полюбить.… В этот момент сам игрок предложил Теду очки, необходимые для того, чтобы видеть то, что было прямо перед ним. Аккорды песни начали разноситься по квартире, смешиваясь с последним светом уходящего дня. «Клянусь, мы прошли через всё, что только возможно, Не могу представить, что мы что-то упустили Не могу представить ничего такого, чего бы мы вдвоем не могли сделать». Текст остановил его, и вместо того, чтобы подпевать искреннему голосу Кенни Роджерса, Тед вслушивался в сами слова. «За все эти годы ты ни разу меня не подвел Ты перевернул мою жизнь Самые сладкие дни, которые я нашёл, я нашёл с тобой На протяжении многих лет я никогда не боялся Мне нравилась жизнь, которую мы создали И я так рад, что остался здесь, с тобой На протяжении многих лет». Было удивительно узнать, что влага на его щеках была слезами. Тогда Тед так ясно понял ту самую вещь, которую он не хотел признавать ранее: ему следовало остаться. Удар молнии. Внезапное пробуждение. Жестокая ясность. Тед схватился за телефон и перемотал песню. Когда он прокручивал её снова и снова, закат сменялся сумерками, как будто щёлкнул выключатель. Костяшки домино встали на свои места. Тед точно знал, от чего он бежал. Тед точно знал, чего он боялся. Тед точно знал, что он чувствовал. Это было долгожданное осознание, теплое ощущение в животе, когда он попробовал это единственное слово на язык. «Любовь». Любовь. Это произошло не сразу и не сгорело добела; это было медленно и уверенно, мы шли с ним рука об руку по пути, расцветая и перерастая в возможность чего-то большего из семян дружбы. Безмолвная тень, которая следовала за ним, пока он не был готов это увидеть. Тед прямо тогда и там решил, как он хочет провести остаток своей жизни. И он хотел, чтобы это началось как можно скорее. Ребекка была его домом. И на этот раз он будет бороться за неё.

***

Лондон

Кили распахнула дверь, приготовив знойную колкость и ожидая того, кем, как она предположила, был Рой. Испуганно вскрикнув, Кили схватилась за грудь. — Господи Иисусе, Ребекка. Доведи женщину до сердечного приступа, заявившись без предупреждения! Когда ее подруга не ответила сразу дерзкой ухмылкой или шуткой, Кили присмотрелась повнимательнее. При свете на крыльце она заметила подсыхающие пятна от слез на щеках Ребекки, припухлость под глазами, небрежный наряд, наброшенный в спешке. — Детка? Ребека встретилась с обеспокоенным взглядом Кили. — Я прочитал записку. Кили сунула Ребекке в руки чашку с дымящимся чаем. — Ты уверена, Ребекка? Ты не обязана, если не хочешь. Ребекка прерывисто вздохнула и кивнула головой. — Я устала от боли и одиночества. Если ты не против, я бы очень хотела, с кем-нибудь этим поделиться. Кили положила руку на плечо Ребекки. — Для тебя, детка, всё, что угодно, — она ободряюще сжала руку, — итак, записка, да? Выпустив воздух между губами, Ребекка выудила из кармана листок бумаги и протянула Кили. — Не знаю, чего я ожидала. Это было… — Ребекка сделала паузу, закусив губу, — я думала, он сказал бы больше? Но, может быть, это то, что я получаю за то, что решаю, блядь, прочувствовать всё заново. Боже! — Внезапно она уронила голову на руки и издала стон, — как чертовски неловко было изливать своё сердце человеку, изображающему окровавленную статую! Я умоляла его, Кили! Нуждающийся и плачущий! Я подумала, что если бы он увидел, как много он значил для ме… клуба, он остался бы. Если бы он услышал, как он важен для… всех нас, он бы не ушел. Тьфу! Кили придвинулась ближе к Ребекке на диване и прислонилась головой к её голове. — Я знаю, детка, мне жаль. Мне действительно жаль. Никто из нас не думал, что он действительно уйдет. Это заставило Ребекку снова застонать. — Мне потребовалось два чёртовых месяца, чтобы прочитать эту чёртову заметку, и это был грёбаный рецепт! Как будто я, черт возьми, плохо знаю, как готовить печенье. — Хотя он и извинился, — добавила Кили, толкая Ребекку локтём в бок, — это для начала, да? Ребекка фыркнула. — Да, за то, как он обращался со всеми нами, мы все, чёрт возьми, заслуживаем извинений! Подняв голову, она встретилась взглядом с Кили. — Я действительно чертовски зла, Кили. Я все отрицала, я плакала и я хандрила. Но до меня только что дошло, что я заслуживаю того, чтобы безумно злиться из-за всей этой чёртовой истории. — Верно, да, детка. Полностью согласна!. Кили сделала паузу, затем с любопытством посмотрела на Ребекку. — Не для того, чтобы, знаете, совать нос в чужие дела или что-то в этом роде, но, типа, потрудитесь пояснить, что вы подразумеваете под «всей этой чертовой штукой»? Уголок рта Ребекки приподнялся, несмотря на все её усилия. — Вау… — Глаза Кили расширились, и она застыла на месте. Ребекка пожала плечами, ставя свою пустую кружку на кофейный столик. — Пересказывая это, всё кажется… Кили изобразила взрыв рядом со своей головой. Ребекка со смехом шлёпнула Кили по руке. — О, прекрати это, от тебя всё звучит более драматично, чем было на самом деле. Преуменьшающий комментарий был встречен выгнутыми бровями. — Детка, позволь мне резюмировать, хорошо? Он, по правде говоря, ни с того ни с сего разбил тебя, ты пригласила его прогуляться и предложила остаться, даже дала ему миллион других вариантов, кроме ухода — плюс предложила вариант, что и ты тоже уйдёшь, что ьы, по сути, поедешь вместе с ним, а он ничего не сказал?! — затем ты буквально пробежала через аэропорт, купила билет, встретила его у выхода и попросили его снова остаться! Потому что вы «просто надо попытаться!» И он оставил тебя стоять там в слезах, а твоё сердце было полностью разбито. Я что-нибудь пропустил?» Ребекка указала на записку на столе. Кили недоверчиво вскочила на ноги. — И печенье, Ребекка! Он оставил тебе печенье и записку! Боже, вы двое…» — Разочаровывает? — Грустно предложила Ребекка. — Да! У меня полно вопросов! — Кили со вздохом рухнула обратно на диван. Это рассмешило Ребекку. — А я могу ответить на них?» Кили бросила на нее взгляд, затем покачала головой. — Неважно. Я оставлю это на потом. Ребекка усмехнулась. — Что это должно означать? — Я хочу, чтобы ты оставалась такой сексуальной, сердитой Ребеккой! Я не хочу расстраивать тебя, спрашивая о том, что ты чувствуешь по поводу… -Кили указала на записку, — ты знаешь кого. — Я задам тебе один вопрос, прежде чем ты напоишь меня до бесчувствия, а потом мы сможем сердито смотреть дрянной телевизор! Кили кивнула, по ее лицу пробежала волна серьезности. — Ладно, я умирала от желания узнать это. Она скрестила ноги под собой и бочком придвинулась поближе к Ребекке, — что именно означают печеньки? — Приходи еще? — Типа, это была твоя «фишка»? — Кили схватила карточку со стола, указывая на почерк Теда. «Печенье с боссом» — Я думаю… — Ребекка подыскивала слова, зная, что они причинят боль, — это было. ДА. Казалось, что это было сделано только для нас. Глядя мимо любопытного взгляда Кили, Ребекка переворачивала воспоминания, как гладкие камешки, позволяя им мягко лежать в её ладонях. — Я целую вечность не пробовал печенья, а потом однажды он просто заскочил с маленькой розовой коробочкой. Он делал эти чертовы штуки почти каждый день. В течение трёх лет. Кили притворилась надутой. — Я определенно не заработала за три года того, чего стоили эти печеньки! Ребекка усмехнулась. — Он просто… знал, что они мне нравятся. Я не знаю, как он это сделал, но он знал. Они были утешением. Они напомнили мне… Она стала задумчивой. — О чём, детка? — Подтолкнула Кили. Покачав головой, Ребекка подавила нарастающий поток эмоций. — Вообще-то, моя бабушка. Я не думаю, что Тед когда-либо знал об этом. Но моя бабушка годами пекла именно такое печенье. Девочкой, когда моих родителей не было дома, я проводила с ней лето, и мы пекли всё, что только можно пожелать. Но печенье у нас получалось отменное. Оно всегда напоминают мне о ней, о моих летних поездках туда. Где-то я была любимой и особенной. Она была прелестной, такой сильной и независимой, и в то же время тёплой, не боявшейся быть самой собой, — Ребекка откашлялась, — она умерла, когда я была подростком. После этого я избегал печенье, как проклятое. Просто было слишком больно. Но когда я стала старше, я поняла, что это не то, что можно вырезать из моей жизни, а то, что может хранить как память о ней; они могли напоминать мне о вечерах, проведенных за городом, об окнах, открытых летним утром за чашкой чая, о… доме. Они могли напоминать мне о хороших вещах. И вот однажды Тед принес розовую коробку, наполненную этим печеньем, и моё сердце чуть не остановилось. Судя по этому проклятому запаху, я могла бы поклясться, что это точно такие же печеньки, как я любила в семь лет. — И он не знал? Ребекка покачала головой. — Как он мог? Я никогда никому не рассказывала эту историю, может быть, вообще никогда. Глубоко вздохнув, она бросила на Кили усталый взгляд. — Эти печеньки… что ж, они превратили это меланхоличное воспоминание в нечто замечательное, что мы разделили вдвоем. Некоторое время пара сидела тихо, Ребекка погрузилась в свои мысли, а Кили наблюдала за каждым ее движением. С огромным усилием Ребекка оторвалась от воспоминаний. Она слегка улыбнулась Кили. — Не могу ли я угостить вас бокалом вина? Кили закусила дрожащую нижнюю губу. Она бросилась к Ребекке, заключив её в крепкие объятия. — Я люблю тебя, детка. Ребекка, не колеблясь, обняла Кили в ответ. В её горле застрял комок. Возможно, это был последний шаг, финальная стадия, прежде чем она снова станет собой. Гнев, который материализовался после прочтения записки, был, по крайней мере, эмоцией, с которой она была знакома, с которой могла существовать. Она была злее, гораздо злее, чем ей было больно. Убитая горем. Злиться было намного легче, чем переживать. Дыра, которая образовалась в её груди более двух месяцев назад, теперь болела снова. Да, она могла отбросить эту вспышку чувств, в которой не хотела признаваться раньше; сделать это сейчас было слишком опустошающе. Она точно знала, что это было и почему это так больно. Ребекке не нужно было произносить это слово вслух, чтобы понять, что это правда. Источник её уязвимости и мольбы, причина, которая заставила её мчаться через аэропорт Хитроу, ответ на вопрос, который она отказывалась задавать снова после развода. Любовь. Это подкрадывалось к ней, как прилив с каждым мягким всплеском волн о берег. Если она продолжала злиться, Ребекка могла притворяться, что в её сердце не затаилось ещё более сильного чувства. Какое это имело значение, любила ли она Теда? Он всё равно ушел.