Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

В то время, когда шло следствие, Ваня почти никогда не видел Шилова: того постоянно не было дома. Он заходил в квартиру, в те дни выглядевшую как штаб, лишь два раза в день - на обед, когда в основном видел ребенка, и поздно ночью, когда город, точно замерший в затмение, впадал в дергающееся оцепенение. Целыми днями Иван сидел за учебниками, которые только смог привести с собой. Отставать от программы, особенно учитывая неопределенность ситуации и то, что было неизвестно насколько он здесь, он не хотел. Целыми днями он сидел в своей комнате, выходя только поесть и на время работы с Плугиным и адвокатом, и учил уроки. "Трансфигурация" много раз заменяла "Зельеварение"; и со временем все сложности, с ними двоими связанные, исчезли. -Как его на все это хватает? - спрашивала жена Арсеньтьева. Она каждый день наезжала в квартиру к Шилову, стремясь каждый раз выведать хоть что-то о муже. Эдмунд таким вынужденным рекордам Ивана сам удивлялся. С ним он в то время почти не разговаривал. На все вопросы он отвечал: -Слушайте, я прекрасно его понимаю. Тут, вокруг него, вот такой ужас происходит - удивительно что он еще сам с собой не начал разговаривать. "Отец и мать все время орали друг на друга, - когда я был в его возрасте," - с горечью и сочувствием думал Шилов. Он искренне сочувствовал Ване, воспринимая его одиночество аналогично своему, корил себя за такую самоотдачу, граничившую с бесшабашностью; но ничем не мог ему помочь. Ваня в его глазах побелел еще больше. В большинстве дней, проведенных в Москве, его из-за невысокой безопасности не пускали на улицу, а дальше балкона, выходившего на Садовое Кольцо, круглые сутки гремящий автобан во много полос, он не выходил. В городе было серо и сыро, в бетонных стенах его почти не было солнца, и кожа Вани, как казалось, побелела. В Москве целыми днями, несмотря даже на только что пришедшую весну, было темно и серо. В таком городе Ивану, очень долго до этого жившему на природе в "Хогвартсе", жить было очень тяжело. Из своей комнаты он слышал мельчайший шум за стенами и оттого постоянно надевал беруши. Сырой воздух с клубами мокрой серой пыли он переносить не мог, и только из-за этого почти никогда не открывал окно настежь, как это он привый делать в замке. Город, пусть и становившийся менее назойливый за ночь, не умирал никогда и ужасно гремел: огромные серо-коричневые дома ночью, из которых точно от взрыва пылал свет из сменяющихся квартир, так и лезли в глаза; серо-сиреневые облака, похожие наа туманные, ползали по ночному небу и отражали на дом весь тот свет, что собирался во всем районе и городе. Световое загрязнение целыми днями буквально сводило ребенка с ума: и тот на целые дни закрывал наглухо шторы. Скорпиус дал Ване перед выездом учебник по игре на саксофоне, и тот, когда обычные школьные уроки наскучивали, читал его и решал какие-то задания в нем. Ничего, ввиду отсутствия инструмента, он сыграть не мог, хотя за прошедшие недели вызубрил с десяток партитур на зубок. "Сольфеджио" и "теория музыки", те учебники, которые Ване на время отъезда одолжил Малфой, всегда были с ним, будто горестное воспоминание о том, что было за полгода до этого, хотя бы на Рождество и в его предверии. Иван сидел в основном над ними и выучил их почти наизусть, исписал много бумаги. Все новые знания он применить на практике не мог, и они мертвым грузом лежали у него в голове. -Пусть он хоть погулять выйдет, - сказала однажды про него бабушка Елена, - так не пойдет - все время запираться в себе. -Он не выйдет, - вздохнув сочувственно ребенку, объяснил Эдмунд. Ему за Ваню переживалось тогда больше всего - наверное, гораздо больше, чем за сам суд. Он в те тяжелые дни буквально разрывался между Ваней, "Ротфронтом" и судебным процессом - и, рассредоточив свои силы, не мог толком особенно преуспеть нигде - такая его тактика, когда он оставил вдруг хладнокровие, спасавшее его на протяжении всей жизни, была как удар с растопыренными пальцами. На слова матери, которые она произнесла по поводу Вани, он ответил с искренним сочувствием к ребенку, в то же время смешанным с безысходным бессилием: -Одно радует: мы его увезем как только его допросят. В тот день Ваня с адвокатом. Который под утро пришел в его комнату в квартире, в то время полную запаха народу и "Корвалола" и оттого похожую на неусыпающий бункер, репетировал свои слова на допросе. Свою комнату он в то время держал убранной вплоть до единой пылинки; и там практически всегда была открыта форточка; Ваня всегда ходил тепло одетый. Матвеев, адвокат Шилова и Арсеньтьева, был циником; но обстановка в комнате Вани, так же, как и он сам, его поразили и чуть не напугали. Тот сидел с ним за столом там с бумагой и предполагаемыми словами; а ребенокв то время точно манекен, быоый, точно сделанный из фарфора, сидел перед ним и смотрел холодно-пустым взглядом. Он ничего не говорил и на все его напутствия только молча поддакивал, так, будто делал это машинально. Что он думал в этот момент, понять было совершенно невозможно. -Под конец помни - говори все четко и однозначно - по прописанным формулировкам, - велел адвокат перед тем как уйти. -Понял, - сухо и бесчувственно ответил Ваня. -Ты - самый важный свидетель, - сказал под конец адвокат, - так что - без самодеятельности! Все четко и однозначно - и дело у нас в кармане. -Понял, - все таким же тоном ответил Иван на его увещевания. Когда Матвеев, напоследок совсем отчаявшись, увидев такой, как могло показаться, беспросветный и бесчувственный, безысходный настрой ребенка, вышел обратно в квартиру, в которой как обычно собралась тьма тьмущая народу и смрадило самой разной вонью, от кого испарениями или лекарствами, а от кого и вовсе нервным водочным перегаром, на него, ничего не подозревавшего, чуть не набросился Шилов, сказав на повышенных тонах: -А вот орать на него не надо! -А я и не орал, - ответил адвокат. Шилов, едва справившись с приступом тревоги за Ваню, смешанной в тот момент с истерикой, понял, что не приступил сразу к делу. Несмотря на то, он решил с трудом и пожилой отдышкой, снизив тон, объяснить ему ситуацию: -Он сердечник. На него орать и вообще ругаться категорически запрещено. -И что, ты всегда его так защищаешь? -Прикинь - да! - вновь повысив голос, произнес Шилов. С трудом закрыв глаза и посчитав до десяти по-немецки и тем самым успокоив себя, он снизил тон снова и сказал: -У него сейчас обострение. Как я ему только сказал, еще до Нового Года, что нас ждут какие-то разборки с его участием - у него тут же, в тот же день начало сердце колоть. А сейчас он вообще изолирован. Шилов, скороговоркой этто проговорив, запнулся на последней фразе. Он решил, что надо объяснить такую тактику изоляцию Вани, и еле выдавил из себя: -Я его изолировал, чтобы он того всего не видел и не чувствовал. Вернее, он там сам закрылся, но не суть. Чуть что - у него сейчас просто сердце разорвется. Бабушка Елена, незаметно маленьким, но медленным и томным шагом подобравшись вдруг сзади, сказала у них из-за спины: -Но он только сидит там и киснет. -Пусть! - возразил Шилов, - на что ему тут смотреть! Оборвав очередную свою тираду на полуслове, он добавил, тяжело вздохнув: -На что ему тут смотреть? На то, как в его мире, который он так любит, на который так опирается, рушится? Как его пожирает смута? Фронда эта? Зачем ему это видеть? А ведь думать и обдумывать ситуацию ему сейчас еще вреднее. Он очень чуткий и чувствительный - и сердце его бы не выдержало этого. Сейчас у нас здесь - война, можно сказать; и он должен быть защищен - больше чем и я, и Арсеньтьев. Адвоката хватила мелкая и холодная, пропитанная потом, дрожь от таких слов Эдмунда. Он и не посмел возразить, а Шилов в то же время сказал: -Знаешь, как мне врач сказал про него, когда он появился у меня, еще тогда, в прошлом году, в апреле? Цитирую: "Это, считай, дорогая игрушка, и очень, очень хрупкая. Только если ты вот так трепетно, как к дорогой игрушке, будешь к нему относиться, он будет жить хорошо и, может быть, без боли". -И это, по-твоему, вечно? - спросила его мать. -Да, - без каких-либо колебаний ответил Шилов, - я за него боюсь больше чем за себя. Снова вздохнув, причем так, будто у него был насморк, сказал под конец: -Поэтому - сегодня его допрашиваем, а завтра, с утра пораньше - увозим от греха подальше. Шилов, разговаривая на тему Вани с адвокатом, причем на повышенных тонах, не сразу понял, что стоит напротив его двери, а та - относительно тонкая. У него все покраснела, и он, не помня себя, стремглав вломился к нему. Ваня все еще сидел за столом, даже не переменив позы, и опустошенно смотрел в его белую плоскость. В голове у него было туманно; и он, когда вошел Эдмунд, слабо поднял на него глаза, так, будто его одолевала температура. Шилов, вглядевшись в них, заметил не ставший привычным для него блеск и жизнерадостность, а звенящую пустоту. Зрачки увеличились и застыли ровно по центру яблок и, черные, походили на огромные тоннели, уходящие на многие километры вглубь. Шилов ужаснулся такому его взгляду, но все же, пусть и начав заикаться, попытался заговорить. Несколько нечленораздельных гукающих звуков вышло из его рта, и он как будто заглох. Видя такую его реакцию, Ваня, точно старик, тяжело и глубоко вздохнул, после чего снова стал смотреть в стол. -Вань... - снова, поначалу также заикаясь, произнес Шилов, - можно я... Посмотрю? Он потянулся к левой его руке, которой тот, сидя, подпирал голову. Тот, откинувшись на спинку стула и посмотрев вниз, на пригнувшегося перед ним Эдмунда, легко дал ему руку; и тот, расстегнув рукав его рубашки, зажал на запястье вену и прислушался. Сердце мальчика не билось равномерно. Оно то било как колокол, гулко, резко и тяжело, без четкого темпа, то вдруг с грохотом, который чувствовал инстинктивно Шилов, давало газу и, тронувшись резко, колотило несколько секунд со страшной силой, после чего снова замедлялось. "Ничего не понимаю," - подумал Шилов, и его внезапно поразила тревога. -Давай я положу тебя. - произнес он первым делом, и, резко вскочив с корточек, встав, несколько медля поначалу, взял Ваню одной рукой под плечи, а другой - под коленки. Взвалив его, всего побелевшего и тусклого, вялого и ставшего явно слабее, на себя, он, даже не кряхтя от шока, притащил ребенка к кровати и положил. Сам он сел у изголовья и положил голову ребенка себе на ноги. -Сердце стучит, - сказал он, потрогав и подержав его за грудь, - ужасно просто. -Понимаю, - ответил вдруг Ваня очень сухо. -И у тебя, наверное, очень большая слабость. -Да. Просто всего крутит, - вновь вздохнув, ответил Ваня. Спустя некоторое время,лежа у Эдмунда так на коленях с закрытыми глазами, он сказал: -Но другого варианта нет. Сегодня надо поддержаться, а там - уж что будет. "Прости меня! Прости!" - скороговоркой проговорил про себя Эдмунд и, набрав судорожно воздуха в легкие, хотел было сказать это, наряду со множеством других извинений и мольб о прощении, но внезапно сдержал себя и, отпуская по чуть-чуть ставшего томным воздух в груди, сказал тихо, так, как привык слышать его Ваня: -Мне очень, очень жалко тебя, - сказал он, приглаживая ребенку волосы, - но тебе надо продержаться единственный сегодняшний день. Завтра-послезавтра я посажу вас с матерью на самолет и отправлю в Англию. Закрыв все наливающиеся слезами глаза, он произнес, изо всех сил борясь с гнусавостью и сохраняя тон,с которым он обычно общался с Ваней, Шилов добавил: -Сегодня твой выход. Собери силы в кулак и скажи все строго по тексту. Смотри, когда будет допрос, в пустоту - не обращай внимания на следователя и всех кто там будет. -А ты там будешь? - спросил Ваня. -Я, к сожалению, нет, - объяснил с ноткой горечи, больно отозвавшейся в душе, Шилов, - но я тебя дотуда довезу. Дальше - Плотницкий и Матвеев доведут тебя до кабинета. А еще дальше - с тобой зайдет туда Матвеев. Он, пойми, всей душой болеет за тебя, просто он сам, понимаешь, на нервах. Он будет с тобой там и сделет все что сможет. Тебе останется только самая малость: сказать все то, что тобой с ним было оговорено. Было тем временем на часах шесть утра. Допрос свидетеля тогда был назначен на восемь.