Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

-Ну что? Как прошло? - крайне настойчиво,начиная выпускать пену у рта допрашивал Шилов Матвеева и Плотницкого, привезших только что Ваню с допроса. Сам тот еле заполз в квартиру, опираясь то на перила лестниц, то всем телом на стену. Волочась по ней точно подбитый и подвешенный, он заполз в квартиру и чуть не упал. Эдмунд подхватил его под лопатки и, раздев, оттащил в его комнату, снова уложив там на кровать. -Страшно; аж сами испугались, - ответил им вслед адвокат. Оставив ребенка лежать и приходить в себя, Шилов немедля вернулся в коридор. Напав на двух сопровождающих и чуть не взяв их самих за грудки, он, поставив руки в боки, спросил: -Ну что, как было? Рассказывайте! -От него мы такого точно не ожидали, - произнес первым Плотницкий, - откуда в твоём столько силы, откуда у него столько мужества... -Мы, значит, с ним зашли, - чопорным голосом, будто отдавая рапорт, оборвал его вдруг Матвеев, - его посадили на стул напротив следователя, я сел рядом с ним. В углу сидел психолог, напротив нас с Иваном - следователь. Тут же Шилов представил мрачную картину. В его воображении Ваня, все те несколько часов которые он просидел в мрачном и холодном, пусть и светлом кабинете, бился и отчаянно, точно вгрызаясь в руки бросившихся на него, защищал себя. Следователь с бездушным видом допрашивал его, а тот, ни живой ни мертвый, отвечал. Шилов, приняв внезапно невероятно мрачный и потухший вид, стоял и, сложив руки на груди, слушал их. Сердце у него на несколько секунд, зарычав, заколотилось; так, как оно у Вани должно было биться во время этой страшой беседы, похожей на расправу. Он весь похолодел; и по его коже пробежались мурашки. Картина в его воображении предстала настолько ужасающая. -И представь себе, - сказал дальше Матвеев, - он сидти; я - чуть дальше него. Он сам не свой; я от него такого точно не ожидал. Сидит - весь на шарнирах. Чуть не орет, глаза бегают - в нем будто зверь дикий проснулся. Я взял его за руку, прощупал пульс - сердце колотится как бешеное. Он - весь белый, заплыл мурашками; так, что у него аж пот прямо струей тек. -Он был сам не свой, - вспомнив испытанный ранее шок, произнес Плотницкий, - меня туда, к ним в кабинет, конечно, не пустили, но я подглядывал в щелочку. -И что ты видел? - спросил Эдмунд. -Я не ожидал, что твой Ваня может выстоять сквозь такое. Там такое творилось! Мы, для начала, его, еле живого, под белы рученьки притащили вэтот кабинет. Его там часов пять расспрашивал. А он - точно озверел. Глаза - как у дикого загнанного зверя; он ими рыскает будто жжет. Я же через щелку в двери смотрю идиву даюсь: ребенок вроде, но откуда у него столько воли и мужества? Вообще - человек это передо мной или не человек? -Его там что, пытали, что ли? -Нет, играли там с ними двумя в доброго и злого полицейског. Получилось, по правде говоря, очень жестоко: понимаю, Гадюкиу бы так допрашивали, но не ребенка же... -А что требовали? -Уж не слышал четко,не могу передать дословно. Слышал, типа: "Заложи этого генерала, твоего отца мы не тронем". А Ваня - уж не знаю, откуда у него такое бесстрашие! - говорит: "Все должно быть по закону, и вне его рамок я ничего не скажу, никого заведомо ложно оговаривать не буду" Выслушав рассказ своего напарника, адвокат Матвеев, видевший все то, что описывалось, своими глазами, поначалу тяжко задумался. Он вздохнул; и дума его была тяжела и прекрасна одновременно. Вспомнив, будто еще раз рпочувствовав давий больной ушиб, он, человек, еще давно закаленный в самых недрах таких процессов, подобное поведение ребенка и то, как он хоть и белел и немел, держался на этом допросе, похожем на пытку, он подумал:""И - да - это было, несомненно, отчаяно".Тогда Ваня наотрез отказался давать ложные показания ,и неизвестно, чем бы закончилась эта отчаянная борьба, если бы он, человек несомненно опытный и авторитетный, его не защитил, отчаянно, как сына друга. -Было дело, - сказал он Шилову, желая донести до него известие об этом подвиге, но притом не желая правдиво раскрывать перед ним все мучительные подробности допроса, -да уж, было дело; а то что твой себя так повел, так поступил -это и есть настоящий подвиг. Это действительно настоящий героизм. Подробости столь жесткого допроса Эдмунду было представить нетрудно - тем более что онам лично присутствовал на некоторых подобных этому во время Магической Войны и раннего этапа жизни в Кукобое. Ему вспомнились допросы учеников в "Хогвартсе", когда он был директором ам - и вспомнился героизм его учеников, а также то отчаянное чувство безысходности, которое он испытывал вместе ос своими воспитанниками, ни в чем неповинными, а даже просто неугодными власти "Пожирателей смерти", детей, страдавших совершенно напрасно. Приказаний новой власти Шилов ослушаться не мог, хот и не мучал никого собственноручно. Эдмунд тогда всячески пытался спасти от сурового наказания тех детей, которые тогда стали заложникаминвых хозяев жизни, просто попались под их горячую руку; для этого он во многих просхоящих в школе неприятностях, в том числе и тех, которые нельзя было замять и положить под суко, брал вину на себя. Однако, некоторым детям, в том числе и нынешнему профессору травологии Лонгботтому, попадало по первое число. "Это...Ты как только смог?" - недоумено, вытаращив глаза как при шокирующей новости, подумал Шилов, - "Это просто невероятно!" -Надеюсь...его там не пытали? - заикаясь из-за такой навязчивокрутящейся в голове мысли, произнес Шилов. -Слава богу, не пытали, - произнес Плотницкий, - только долго и жестко допрашивали: с полицией, психологом и, вдобавок, еще и опекой. -А видео оттуда вы какое-нибудь втихаря не записали? - нетерпеливо спросил Шилов Матвеева, - или диктофонная запись, к примеру? -Нет, - ответил тот, - да, думаю, это и бесполезно было бы, и тебе самому это видеть и слышать было бы ни к чему. А сердце Вани тем временем колотилось все больше. Он ничком лежал на кровати в своей комнате, будто вмёрз в неё; и смотрел через все более разгорающийся жар в потолок. Глаза плыли в горящих глазницах, и, казалось, плавились. Температура ежеминутно поднималась все больше; и тревога, большая, гнетущая, тяжёлая, объёмная, все больше заполняла ту его пустоту, что в последние дни проредилась внутри тела и все увеличивалось, разрывая все на своём пути. В этой темноте и пустоте, точно бешеное, рвалось сердце ребёнка. Его, казалось, уже расплющивало в лепёшку, тяжело и сумбурно бьющееся по рёбрам. Слабее, хуже и медленнее дышало тело; в этой полости будто горел ядовитый свинцовый туман, отравлявший все нутро; и глаза точно также плющились. Ваня, в полубреду, лежал, обессиленный, после допроса и слушал своё сердце. Он даже и не разделся; все лежал в том, в чем пришёл, в чем мучился и страдал в нервной, подлой, неравной, игре, происходившей буквально час назад. Тёплый свет его белой, почти квадратной комнаты в квартире, нагревал стены и оставлял на них свои жёлтые отблески; стены, точно огромные ровные матовые глыбы с бездонным пространством под потолком, стремились вниз. Сердце при каждой его мысли вспышкой от отчаяния начинало колотиться -Хорошо у него там, - цинично подумал адвокат Матвеев, стоявший со своим коллегой Плотницким и их общим начальником Шиловым в коридоре, - как на резервации; лучше всех тут живёт. Эдмунд, только послушав его такие слова, лишь тяжко вздохнул. Он видел неоднократно то, как от ощущения происходящего мучается Ваня, и, казалось, сам разделял его тягостные страдания, искренне связанные с разрушением некоего старого мира, мучения и внутренние распри. Где-то вдалеке, ещё в самой квартире, громыхало что-то и кашляло; пришедшие в неё люди грустно кряхтели в ней, сопели, кашляли и топали, разбредаясь по всем комнатам, кроме Ваниной. На гостей, ходивших по квартире Шилова почти что как на работу, он не обращал внимания, их речи ему были чужды и неинтересны, и их не хотелось, хоть и приходилось, громкие, нервные, слушать. Информация, таким образом, доходила до комнаты, похожей на резервацию, строго дозированно. Все снаружи, казалось, точно так же как и внутри, у самого Вани билось и колотилось; тыл, бывший до этого нерушимой и надёжной крепостью, казалось, стал вторым фронтом: здесь позиция будто с ног на голову поменялась. "Что-то страшное, необратимое будет," - лёжа в полубреду, после допроса, думал Ваня, - "и этого, судя по всему, боятся все". -Контролируй что несёшь, - цыкнув на него и отозвав в сторону, начав шёпотом, но притом на повышенных тонах читать нравоучение, произнёс Плотницкий. Сам Плотницкий, уставший сам и во всем все сумрачные, страшные дни сопереживающий другу и его сыну, переживал не меньше чем за Эдмунда, за Ваню. Он строго и явно очень недовольно посмотрел на адвоката Матвеева; и тот, под его взглядом, сказал: -Извини, пожалуйста: ей-богу, глупость сморозил. -Перед ним извинись, - бросил ему в ответ Плотницкий, имея в виду Ваню. "Ребёнок, вообще-то, подвиг совершил," - думал он, уходя и резко разжав кулаки, так, будто в них тащил взятого за воротник Матвеева, - "подвиг сродни пионерам-героям; а ты такие глупости и гадости говоришь!" Шилов, выслушав рассказы двух сопровождающих, приставленных к ребёнку коллег, будто так же, как и Ваня, понимавший, что меняется абсолютно все, пребывал в тот день, во второй его половине, мрачнее тучи. Он, когда никто к нему не подходил по навязанным делам, ходил по углам и, подпирая голову рукой, все время о чем-то думал. Внезапно заблестел свет в прихожей. Ставший ярче, он стал смотреться почти что ослепительно; оказалось, воздух в маленькой проходной комнате, забившись искрами, заблестел там. В массивную, хоть и старую, железную дверь позвонили. Это пришёл Плугин. Шилов, мигом метнувшись к двери посмотрел в глазок и открыл её; и старый дедушка-прокурор, громыхая громадными старыми кожаными ботинками, точно вломился из серо-чёрной бездны в невесомости подъезда в квартиру Шилова, похожую на штаб, на бункер, вошел в дверь. Казалось, с громом войдя в квартиру, Плугин, оглядев, кряхтя, прохожую, произнёс, состроив благожелательное лицо: -Ну, привет, - произнёс он, увидев Эдмунда. -Привет, - сухо, по-старчески вздохнув, ответил тот. -Что грустный какой? - улыбнувшись, посмотрев на хозяина, сказал он, - никто ж не помер, да и вроде как не планирует. Понуро, тяжело вздохнув, Шилов сделал шаг назад, отступив к стене напротив двери. -Где собралась сейчас эта наша братия? - спросил старичок, точно желая привнести света в это, казалось бы, мрачное место, разрядить там обстановку. -На кухне, - произнёс Шилов. Когда его гость снял старую выцветшую куртку и повесил её на стул у входа, Шилов, громыхнув каблуками ботинок, ступил на изменившийся уровень пола на кухню и подал пришедешему руку. Оглядев Эдмунда несколько непонятливо, он произнёс: -А руку зачем даёшь? -А тут, - заткнувшись от подавленного настроения, ответил Шилов, тут... перепад пола просто. Как в старых домах. Вздохнув несколько наставительно, пришедший совершенно внезапно, без приглашения, Плугин, усмехнувшись, ответил ему: -Ну, нашёл чем удивить! Меня три раза убить пытались, два раза ещё дисквалифицировать; а тут перепад пола.