Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

Плугин, усмехнувшись такому странному намерению Шилова, посмотрел на него ещё раз, как на человека не от мира сего и вошёл в кухню. Там его встретила освещённая, но пропахшая дымом дорогих сигарет и корвалолом, комната; неожиданно много народу собралось в ней. Люди, казалось, судорожно и суетливо совещались о чем-то и были друг на друга похожи. Жёсткий деревянный стул Шилова, на котором он сидел во время таких сходок, то начинавшихся, то заканчивавшихся ночи напролёт, был пуст; все остальные сгрудились вокруг него на чем могли. Человек десять сгрузились кучками вокруг этого "трона": все члены "Ротфронта" и двойные агенты заполнили обеденный стол и полезли на все остальные горизонтальные поверхности. "Трон" Шилова пустовал. Самые важные в деле: Плотницкий, Матвеев и многие другие высшие чины, сидели за столом, дыша друг другу в затылок. Двойные агенты сидели на широком подоконнике, не сняв ещё формы: они загораживали свет и так слабого серого мартовского солнца Более мелкие стояли за кухонной столешницей; и адъютанты тех, кто пришёл, сидели вообще на полу. "Как селёдки в бочке", - подумал Плугин, входя. А Ваня тем временем, лёжа у себя, вспоминал то, как к ним когда-то давно, ещё в августе прошлого года, в самом конце, в "Малфой-менор" приехал Слизнорт. Ему вспомнилось то, как в тот день, новый и по-летнему свежий, когда все было точно сызново, первый раз заполнялся событиями, теми, что постоянно всплывали в памяти после. Тогда приезду профессора, такого же глубокого старика, были рады абсолютно все, даже Ивана и Скорпиус, которе его до этого не видели и знали очень поверхностно, в основном по рассказам старших. Визит того старичка, которого Ваня тогда сравнивал с Плугиным, которого до этого, неделю назад, видел мельком, но хорошо запомнил, принёс всем бывшим в доме много радости. Потом, и после того, когда Слизнорт уехал, стали особенно счастливы Шилов, из-за того, что увидел учителя, которому многим обязан, и супруги Малфои, из-за встречи с деканом своего факультета, бывшего для них почти что домом. Теперь же к ним домой много месяцев спустя приехал аналогичный старикашка. В квартире он, точно учитель, ведший малозначительный предмет, появлялся редко, всего пару раз в неделю; но его приезд точно был праздником для всех, пусть и жестоким уроком. Шилов, как к старшему, часто к нему прислушивался; и когда тот приходил, всегда чуть светлел. -Что все такие тёмные, - усмехнувшись, произнёс Плугин, зайдя в кухню, - есть несколько хороших новостей. Когда он несколько по-хозяйски присел на пододвинутый Шилом к столу ящик, в котором до этого хранилась старая стеклянная посуда, Плотницкий, сидевший сбоку от него, бросив взгляд на присшедшего, произнёс: -Что тут радоваться - дело у нас госизменой попахивает. Начиналось заседание: все, спавшие, понемногу оживились и приходили в чувство; собиравшиеся, заседавшие изо дня в день, из ночи в ночь, они точно вернулись к жизни; и, спросонья, как на странного, выделяющегося из толпы, глядели на пришедшего. -К сожалению, я бы не разделил ваших шапкозакидательских настроений, - произнёс Плотницкий. Плугин, казалось, изъеденный молью старости, в заношенной до серых пятен одежде, подошёл к столу, где шли самые важные чины, и присел, кряхтя. Жёсткая деревянная коробка тут же впилась в его старческие кости; но он, не обратив на неё вообще никакого внимания, разложилась по столу, оттолкнув всех и не понятно ни для кого, улыбнувшись, заговорил -Погодите вы, наивные вы людишки... Если бы оно было так все легко и просто… -Кстати, твою лекцию про зависть я им пересказал, - усмехнувшись, слегка выйдя из оцепенелого состояния, произнёс Шилов. -Да, видимо, слушал ты её невнимательно, - усмехнувшись снисходительно, точно ученику-двоечнику, произнёс старый прокурор и, через несколько секунд, оглядывая всех собравшихся, добавил: -А вы, дубовые головы, его, дурака, послушали; а ведь все уже не так серьёзно, вообще не так! -Не мудрствуй лукаво, - упрекнул его в ответ, будто отдуваясь за всех остальных Матвеев. Старик же, не обратив на него, бывшего гораздо моложе, гораздо моложе, внимания, посмотрел на Шилова и, точно ученику, вызванному учителем на ковёр, сказал: -Ты присаживайся; вот даже какое тебе кресло стоит. В ногах правды нет, как говорится. -Тут, выяснилось, дело попахивает обвинением в госизмене, - вздохнув, судорожно садясь, произнёс Эдмунд. -Во-первых, они касаются только Арсентьева; во-вторых, их уже отменили, - произнёс старичок-прокурор, - двойные агенты сказали. Шилов, несколько не понимая, что происходит, через плечо, скрутившись на стуле, опёршись на подоконник, оглянулся туда, где сидела троица в милицейской форме. Он поднял левую бровь, будто спрашивая, что это значит и почему они об этом не в курсе: его собеседники непонятливо дружно пожали плечами. -Так у меня свои информаторы - у тебя рангом, мельче, - усмехнувшись, будто почувствовав такой странный невербальный диалог, произнёс Плугин, - у тебя они и рангом мельче, и на более низких должностях. А с тобой, кстати говоря, разговор должен быть проще: на тебя, судя по всему, не будут уголовку заводить; в самом крайнем случае условный срок впаяют, а накажут проще. Тебя из страны, скорее всего, вышлют вон; ребёнка, если ты его не спрячешь, отберут. Спохватившись, схватившись за внезапно, острым ножом кольнувшее сердце, Шилов ему сказал: -То есть как? -Тебя, наверное, оправдают, - объяснил старикашка-прокурор, - но сочтут неблагонадёжным и, отобрав паспорт, просто депортируют; а ребенок пойдет в детдом. Замечая то, как у того, высокого как столб, худого, кольнуло сопровождая сильной отдачей в груди так, будто сердце на секунду остановилось, Плугин , точно сжалившись, произнёс Шилову, но так, что страх все еще остался: -Что поделаешь, это все не я придумал; но у нас есть шанс это безобразие предотвратить. Оглядев всех, он ещё добавил: -Вы очень эмоционально и слишком серьёзно на это все среагировали. Тревога же передаётся как цепная реакция: Эдмунд получил первее всех вас, а вы все, как дураки, на него повелись. Очень опростоволосились, надо сказать. Вы же все распалили этот огромный костёр, и он так горит и дышит, что вас самих и пугает. Тревога же здесь делу не поможет. Усмехнувшись, он присел обратно и сказал: -Вот такой вот жестокий урок; но его вам надо было как-нибудь усвоить. Что же ещё поделаешь, если вы, так сказать, по-хорошему не поняли? Шилов устало смотрел, сидя за своим местом, за столом, как на троне. Десяток глаз посматривали на него с тех пор, когда Плугин закончил говорить; и Эдмунду необходимо было как-то выбираться из ситуации. Он, сидя как глава организации, вроде "Пожирателей смерти", устал и, отчаявшись, глядел на них всех. Ему, несмотря на зловещую серьёзность, витавшую в воздухе тревожностью, отразилась эта суета бессмысленным, отвлекающим от чего-то важного, что угрожает в реальности. Не менее внезапно его охватил тупой приступ внезапно нахлынувшей тревоги. Сердце, точно слякотное заклацало зловеще в трясущейся худой груди; все внутренности затрещали и затряслись. Страх в его теле точно колол иголкой; глаза забегали, руки затряслись, ноги стали сгибаться, точно готовые вот вот треснуть. Ваня тем же временем лежал у себя в комнате и слушал их разговоры. Сердце колотилось промежутками истеричного биения; казалось, у него рвалось сердце. Он обмякал, и громкие, страшные, галдящие звуки, доносящиеся с кухни, были в то время для него чужими и странными. Шумели они тяжело,Э точно попадая в самое больное место, в самое нутро. "На что низким чинам такой канителью заниматься?" - в перерывах между плачем, нахлынывавшем тихо и приступами, думал ребёнок, стараясь мыслить логично, - "Это же дикая, грубая мелочность! Дело точно было инициировано какими-то злыми людьми свыше..." Его, совершенно тогда подавленного, охватывала тихая обида и злость; в том числе и на тех, кто, казалось, чтобы только рассорить и ехидно позлить, устроили всю эту дикую хладнокровную возню. "С чего все озлобились?" - думал он; и вера в лучшее, сформировавшаяся у него давно и, казалось, крепко держащаяся, не могла решить и заглушить эту обиду. Ваня лежал, не шевелясь, и бесслёзно, слушая разговоры окружающих, из-за силы привычки ставшие гулкими, плакал. Он чувствовал то, как закатываются его глаза, как все в них темнеет и тускнеет, даже яркий тёплый свет его комнаты, бывшей некогда, казалось, неприступной, нерушимой крепостью. Еле-еле, точно крадясь, Шилов подобрался, дёргаясь, к Ване, и присел около его головы. Непроизвольно он заглянул в лицо ребёнку и сам обомлел от ужаса и страха. Глаза Ивана, как и у самого Эдмунда, карие, часто такие же холодные, но при этом также обычно любовные и по-доброму смотрящие на мир вокруг застыли. Глазные яблоки, засохшие и с лужицами сухих эфемерных слез вокруг, замерли; и зрачки были направлены куда-то вверх, на многие километры вперёд. Лицо ребёнка побелело; бесчувственное, оно лишь пару раз дёрнулось, когда во все погасающем взгляде уходило всякое внимание, сознание и концентрация. -Прости меня, - точно пнув под зад, вместо призыва к действию, самого себя, вдруг выдавил из себя Эдмунд. Он взял ребёнка за худую тонкую руку, которая, по видимому, им уже не чувствовалось, и с очередным приступом ужаса ощутил, какая она холодная. Он тогда с грохотом, точно штурмуя, влетел в комнату к Ване. Побелевшего его, лежавшего на кровати, он увидел и застыл на некоторое время от пронзившего тело шока; в ужас его привело побелевшее тело ребёнка, его высохшие, подавленные глаза, сухие слезы. В теле почти не было движений: еле качали воздух лёгкие, еле билось, точно сдавленное, сердце. Ваня никак, казалось, не отреагировала на его приход; лишь только, казалось, испустил немного скупых слез, точно потратив на это последние силы. Шилова охватил страх: он, ворвавшись в комнату, попытался было что-то сказать, но стал заикаться; и краска мгновенно сошла с его тела. Он стал бледнеть, как и Ваня. "Не умирай! Прости меня!" - в истерике и, казалось, от страха, завопил баритоном, срывавшимся и хрипучим, Эдмунд внутри себя. -Понимаешь, - строго оборвав себя, будто и не было страха никакого, произнёс Эдмунд, - тяжёлое время однажды закончится... Еле слышно вздохнув, не в силах ему ответить, подумал Ваня, которого все больше оставляли силы сознания. Он почему-то почувствовал, что этот разговор нужен тому самому больше, и что он был затеян во многом ради этого. Убеждать, его что все будет в порядке, Шилов, казалось, захотел ради собственного спокойствия. В происходившее ему тоже никак не верилось. "Себе не верю; но тому, что происходит - ещё меньше," - поджимая от страха за себя и Ваню губы, подумал Эдмунд, и снова заговорил: -Ты же знаешь; такие события приходят не навсегда; тяжёлое время кончится. Его однообразные слова, как ему показалось, отозвались в сухом застывшем взгляде Вани, в немом бесчувственном лице. Внезапно что-то дёрнулось в Ване, и он, скрежетая лёгкими, вдохнул тёмного воздуха квартиры, и, очень тихо и хрипя, казалось, сжавшись в своё ложе, всеми мышцами, как при резком взлёте, ухватившись мёртвой хваткой за последний внезапно пришедший в тело импульс произнёс: -Надеюсь… Шилов ушёл; Ване не стало лучше. Несмотря даже на такой напряжённый нервный разговор, он лежал и, истекая сухими слезами, едва ли для себя самого известно плакал и тяжело дышал; и все шумное и все шумнее и темнее становилось в нем. Тем временем в его ушах, все похоже на бредовые, звучали голоса на кухне. Точно галлюцинации, они становились со временем лишь громче и шумнее в ушах; угасающее сознание не ловило суть собраний, том числе из-за этого Ване становилось все непонятнее намерение того, кто затеял это все. Все только больше, только сильнее в груди нарастала обида на все человечество за его злость выражаемое только в сухих слезах лстывших и остановившихся глазах ребёнка; и тупая боль от неё лишь больше разъедала, хотя Ваня не мог с ней ничего поделать. -И, кстати, по поводу твоего разговора с Арсентьевым, - произнёс Плугин, как только Шилов при помощи большой силы заставил вернуться себя в зал заседаний. -Надо осознавать: он, такая дрянная мелочь, во всем виноват, - горько вздохнув, - ответил ему Эдмунд. "Всего такая мелочь," - думал он, укоряя себя, вспоминая свои допросы, на которых он сам присутствовал с настоящим хладнокровием. Теперь же, в последнюю минуту, от него не оставалось и следа: оно точно улетучивалось. Как дамоклов меч висел над Шиловым, появившийся после разговора с Ваней, страх потерять что-то, то, что было одним из самого важного. Внезапно повеяло тревожным воздухом; он, точно прогулявшийся по всей квартире, дошел даже до самой дальней комнаты Вани, больно сквозя в его дверь и отравляя ребенка. Шилова всего рвало и дёргало; его несло к Ване. Он не мог больше сидеть на месте; тем не менее он изо всех сил, почти приковывая цепями, сдерживал себя на собрании. Его разрывало надвое между комнатами: но ни туда, ни туда податься полностью он не мог. Все его лицо дёргалось и дрожало. Дрожали и колени; пот, скатывался с плеч, попадая в ботинки; тело, будто надвое, было расчленено; и каждая половина, отпадая от общего, рвалась на свою сторону. Голова Эдмунда раскалывалась из-за треска, подобного Ваниному; он не мог никуда больше смотреть, ничего больше делать. Страшная боль нахлынула огромной волной на него в один злосчастный момент, краснея в зажигающихся глазах. -Что с ним? - спросил шёпотом Плотницкий у Матвеева. -С Ваней что-то очень плохое, - чуть ли не на повышенных тонах ответил ему адвокат, - вот-вот, что-то очень плохое будет! После его громкого шёпота, граничащего с истерикой, Плотницкий дрогнул. В тёмном воздухе комнаты зазвенели тревожные железные струны, скрежещущие до искр железом. Точно такая же раздающаяся вялым тревога накрыла в то же время и Плотницкого. Плугин же пытался какое-то время совещаться и говорить ещё, но со временем также застыл в оцепенении и в ужасе замолк. Наступила скрежещущая, разрывающая нутро и сердце немая тишина. Страх, тревога и предчувствие ужасного события отравляли воздух всей квартиры в целом. В последние минуты Ваня с трудом, приподнявшись, опираясь на стену, еле дополз до косяка двери. Поглощённый таким же предчувствием, чуть живой, он до наступления тишины стоя слушал гулкие звуки сердца и разговоры собравшихся, почему-то заинтересовавшие его до тех пор, пока не наступила тревожная тишина.