Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

-Итак, прошу всех встать, - произнес судья. После отъезда Вани Шилову и Арсеньтьеву выносили приговор. В зале суда, будто на митинге, собралось много народу; и перед Эдмундом то и дело мелькали знакомые лица. Сам он, заведенный на скамью пдсудимых, отрешенно смотрел в пол, так, бдто на него внезапно навалила депрессия, и не обращал внимания на всю процедуру и то, что происходило до ее: и такой же серый, за неделю, казалось, окончательно поседевший Ареньтьев, также понурый и потухший, и, два явных циника, и председатель, и прокурор, и двойные агенты-приставы, и даже Плугин в зале, в тот день особенно похожий на серогостарейшину, казались ему просто фоном, кто-то из которого арессивно бросался на него. Он, за пять минут до того, обратил внимание наконец на Арсеньтьева, и подумал: "Да, ему не легче". Генерал понуро сидел и смотрел в пол. -Да, дела... - незапно произнес он. Шилов, погруженный в свои тяжелые раздумья, его не послушал. От того, что происходило, ему было тяжело не меньше: он, переживший страшный шок на неделях, все беспокоился о Ване. Его образ целыми днями мелькал у него перед глазами и смотрел, казалось, укоризненно, будто обвинял в том, что Эдмунд его бросил. В своем его видении Шилов не мог, считая, что не имеет права, смотреть ему в глаза: за атаку, в которой побилось сердце мальчика, он сильно себя винил. "Как я тебе после этого в глаза смотреть буду?"- стыдливо и опустошенно, коря себя, как ему казалось, за беспечность и безответственность, думал Эдмунд. Тот страшный день и не менее кошмарая ночь, когда точно из ниоткуда произошла эта атака, постоянно, как навязчивая идея, ему вспоминались постоянно. Всем тогда казалось, что у Эдмунда из-за этого случая началась депрессия: настолько он был поражен случившимся и настолько винил себя. Он, еле-еле разобравшись с прениями, так, будто хотел не оправдать себя и Арсеньтьева, а чтобы от него все отстали., все уходил в себя. Все, готовившиеся к процессу вместе с ним, не могли это не заметить: на "отвали" делая дела, он уходил то всех планов и, что ему ранее не было характерно никогда, садлся у окна и, как Ваня, смотрел в одну точку. Зал суда за несколько минут до начала вынесения приговора был шумен. Журналистов, учтя, что слушается дело о преступлении белых воротничков, пригласили на вынесение в ограниченных количествах, и оттого вспышки фотокамер были там редки. Дело слушалось максимально закрыть, и пустили только Теодора, сидевшего где-то на камчатке зала, и Плугина. В основном гремели суетившиеся обвинение и защита: из них обеих в тот день на заседание, которому должно было поставить точку во всем том процессе, пришли кто только смог. Шилов и на них тоже не обращал внимания: чувство вины за произошедшее с Ваней не отпускало его. -О чем думаешь? - внезапно спросил его сидевший рядом Арсеньтьев, похожий на дряхлого старика. -О Ване, - тяжело вздохнув, так, будто готовясь в минуту испустить дух, произнес Эдмунд. Слова, которые он тогда пытался произносить, глухой, тупой болью били его; и это было хуже всяких пыток. Сам же он думал, что сам заслужил все эти страдания имучения; и никак не мог себя оправдать, да и сам считал, что права на это не имеет. Шилов, тяжело и грузно оперевшись локтями в колени, подперев голову, сгорбившись на жесткой скамье подсудимых, ле выдавив из себя, добавил: -Я виноват в этом по уши. "Так погоди: все же в этом виноваты!" - подумал, внезапно выйдя из апатии, генерал, - "ты тут вообще, быть может, непричем!" Однако он, одумавшись и оставив жаркое желание произнести это вслух в попытке приободрить настолько подавленного товарища, он произнес: -Понимаю тебя; и ты чувствуешь себя виноватым, прежде всего. Не знаю, так ли это, но можешь прямо сейчас, после приговора, сдавать партбилет и ехать к Ване. Мы тебя поймем и претензий к тебе у нас не будет; я за тебя слово замолвлю. Плугин буквально за ночь до вынесения приговора передал ему сведения через двойных агентов о том, что они оба будут оправданы; но такая новость ни Шилову, ни Арсентьеву, к удивлению сразу же начавшей ликовать защиты, не принесла никакой радости или хотя бы удовлетворения. Шилов, по-прежнему, хоть и гораздо реже, ходил по, как ему тогда казалось, опустевшей квартире, в которой по-прежнему собиралось много народу самых разных мастей, туча тучей; мрачнее тучи в тот день в СИЗО был и Арсеньтьев. В те дни Эдмунд специально заходил в комнату Вани и садился там на его кровать. Шилов подолгу сидел на ней, застеленной ребенком по отъезде, и, также смотря то в пустоту,то внутрь, в тяжелую, бездонную глубь сея, представлял как ребенок, буквально как и несколькими неделями назад, лежит, потухший от аналогичный эмоций, у него на коленях. Шилов же все мрачнел, становился горек и нелюдим, замкнул; говорил мало и только в неотложных ситуациях и заикаясь; и,казалось, старился. Все прежние чувства и смыслы тогда точно уходили из него, причем стремительно; и оставалось только сжигающее изнутри самообвинение и самобичевание. Все, и так обесцветившееся в его глазах с момента начала судов, казалось, оончательно стао беспробудным и серым; только он, как и раньше, держал все в себе и ни разу по этому поводу ни то что не всплакнул - даже не издал ни звука. И ему тогда постоянно мерещились слова, сказанные им директору Дамблдору по поводу Гарри Поттера, очень давно, еще двадцать лет назад: "Вы растите его как свинью на убой".Казалось, н раньше, стоявшийз каждым углом даже квартиры, укорял его сегодняшнего этой фразой. "Как же я ослушался себя?"- вместе с остальными мыслями о Ване думал Шилов, - "Как я позволил такому произойти?" Вина, приписываемая им самому себе, была страшна. А снаружи, за скамьей подсудимых, происоила точно какая-о вакханалия. Защита ликовала; победа а таком суде, пусь и по изначально пустопорожнему, высосанному из пальцу обвинению, для них казалась каким-то чудом. Шилов для них е, в свое время не обративший на нее никакого внимания, не понимал и отвергал их радость и их праздник. "Какое-то бешенство," - презрительно оглядев сначала их, а потом и себя, подумал он, - "Это просто невыносимо; это дикое бешенство". Плугин, сидевший во втором ряду в зале, видный, держущийя особняком и чем-то похожий на профессора Слизнорта, сидящий на самом видно месте, подмигивал, будто хотел сказать им обоим: "Выше нос!" Он был изо всех присутствующих наиболее заметен; и Шилов, почувствовав отторжение всебщей рабости, как ему казалось, дикой и животной, не понимал и не принимал. Теодор откуда-то сзади сочувственно смотрел на Эдмунда; но тот еле различил его лицо, и в ответ на него ему хотелось всего лишь тяжело вздохнуть. Атмосферу всеобщей эйфории и праздника он совершенно не разделял. -И чем потом будешь заниматься? - спросил Шилдов Арсеньтьева буквально за две-три минуты до оглашения приговора. -Да что-нибудь придумаю... - произнес генерал апатично, - надеюсь, прист роюсь куда-нибудь... жить у меня есть за что. "Дворы пойдешь мести, наверное," - подумал, посочувствовав другу, Эдмунд. Ему стало жалко его; один из самых успешных в карьере военных, один из самых перспективных генералов сейчас понуро сидел перед ним, опустошенно смотрев в пол. "Тебя сейчас от всего отстранят и отправят от себя подальше," - подумал потом Шилов, - "А ведь столько тебе придется еще пережить!" Он понимал, что человек, сидящий рядом с ним, будет отлучен со дня на день или буквально через несколько часов от своего смысла жизни, занятия, в которое были вложены долгие годы и многие силы расцвета лет. Государство отрывалось от Арсеньтьева, открещивалась от него; и с этим ничего нельзя было поделать. Шилову тогда показалось, что беда генерала не легче его. Вместе с пониманием того, что друг останется без смысла жизни и занятия, способного приносить нормальную прибыль, которое было безусловно тяжелым, до Эдмунда доходило и то .что его участь он может облегчить только мнинимально: попытка перевезти генерала в Англию, пусть и на нелегальное полодение, могло бы обернуться новыми преследованиями и уголовными делами, на этот раз гораздо более серьезными. -Да, не перевезешь тебя через кордон в пустой бочке, - вздохнув, произнес вслух Шилов. -А к Ване едь хоть прямо сейчас, - предложил Арсеньтьев, - лучше о нем подумай. В самом деле, что о мертвых думать? Лучше давай о живых подумаем. Шилов понимал о чем он. Арсеньтьев в плане карьеры был уже никто: в опалу он должен был попасть тут же. Сам же Эдмунд не боялся лишиться гражданства на той же почве, причем без суда и следствия. -Прошу всех встать, - потребовал пришедший судья. Послышался взрывом раздавшийся гром отодвигающихся в зале стульев, и Шилов и Арсеньтьтев, оба кряхтя, также поднялись со скамьи подсудимых. Защита, первыми рядами сидевшая в зале, ликовала: все предвкушали гром победы. "Вы еще тут подеритесь от счастья," - произнес про себя Шилов, оглядевший их осуждающе. Когда все сели, председатель, приземлившись на свой высокий стул на кафедре и раскинув по его краям мантию, заговорил телеграфным тоном: -Выносится приговор по уголовному делу на основании статей 283 УК РФ и 283.1. УК РФ по делу подозреваемых Арсеньтьева Назара Назаровича и Шилова Эдмунда Теобальдович а соответственно. По обеим статьям подсудимые полностью оправданы.