Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

-Есть ли у подсудимых замечания по поводу вынесенного приговора? - огласив решение суда, давшегося так тяжело, произнес судья. Фактически это обозначало возможность внеочередного последнего слова. Арсентьев ненадолго нервно заерзал, услышав такое предложение, так, будто решил не испытывать судьбу. В то же время он взглянул на Шилова, который, услышав то же предолжение, внезапно оживился. У Эдмунда будто, точно после грозовой вспышки, шаровой молнии, готовой беспощадно разразиться, все оживилось. Он нервно, точно готовый задушить судью, напряг руки с кистями, задергался и заерзал. Это выглядело неожиданно: генерал даже его испугался, так, будто увидел, что больной, лежавший в полубреду, полуживой, пролежавший в постели много месяцев, вдруг, бледный и тощий, сверкнув черно-коричневыми глазами-тоннелями, вскочил и ожил. Произошло такое превращение совершенно внезапно для всех: Шилов до него выглядел потухше до стержня и глубоко мрачно. -Желает ли подсудимый Арсеньтьев взять слово? - спросил, желая поторопить действия, в момент наступления затишья, судья. -Нет, - грузно и тяжело поднявшись, как дед, ответил генерал. -Желает ли подсудимый Шилов высказать последнее слово? - произнес председатель с таким тоном, будто, предчувствуя конец заседания, желал его поскорее закончить. -Да, - вскочив, ответил Эдмунд. Все в зале: и судья, и Арсеньтьев сбоку, и защита, и обвинение шокированно посмотрели на него. "Ты чего задумал," - подозрительно оглядел его генерал, и то же самое настроени ечиталось сразу во всем зале. Лишь только один Плугин, похожий на сидевшую за столом старую мудрую обезъяну с палкой, взглянул на него мимолетом, так, будто хотел сказать: "Ну давай, дуй", так, будто хотел посмотреть что будет и послушать забавы ради. Он сидел, подперевшись локтем и навострив уже начавшие глохнуть от старости уши. -Начинайте, - стараясь сохранять цинично-равнодушный тон, с бесчувственной интонацией, но еле слышно заикаясь, видя перед собой стоящего в полный рост, вытянувшегося, подтянувшегося, похожего в тот момент на великана Эдмунда. -Уважаемый суд! - казалось, повысив голос до критически высоких нот, произнес неожиданно для всех в зале Эдмунд, нарушив в последний момент стоявшего до этого напряженную до предела тишину. Фраза эта, только одна фраза, из-за этого прозвучала как грозный взрыв, которого, тично газовой вспышки из-под земли, не ожидал никто. Этот взрыв был страшен, пусть и был совершенно нисколько не начинен зарядом. Эдмунд, продолжив, точно дирижируя оркестром, двигая руками, взглянув на судью, а европейский момент, так, что его не посмели поправить, добавил в свое приветствие, гулко и грозно чеканя каждое слово: -Господин председатель! Он выглядел зловеще, побелев, наводя точно снайперский прицел свои черно-коричневые глаза, сверкая ими словно лазерами; так, будто ярость, внезапно выхлынувшая в пробоину сосуда, в котором как в темнице хранилась много лет. Он, казалось, сжался до размеров костей, до каркаса-скелета, был белый как воск, с язвящим языком газового пламени глазами. Томный вздох конец отпустил его, и он, точно разогретый и зарычавший мотор, снова заговорил: -Итак, сегодня у нас имеется уникальная возможность. У меня, когда уже оглашен приговор и когда мои слова, которые я произнесу сейчас, уже ни на что не повлияют, поскольку принятые решения окончательны, по сути, есть полный карт-бланш на высказывание мнения и своей оценки происходящего Первые слова своей речи, обещающей быть обжигающе-огненной и наводящей страх и ужас, он проговорил, точно произнося речь на защите диссертации. От всего того, что происходило, да не только в тот день, а во все те недели накануне, Шилову стало действительно невмоготу. Дого. Всю ночь перед судом, он думал о том, что молчать больше нельзя, что не говорить о том, что накануне произошло с ним и Ваней, теперь просто запрещено, противозаконно: и потому он, не имея четкого плана своей будущей речи, которую задумал сиюминутно, в суде, выглядел, встав с жесткой скамьи в стеклянной коробке для подсудимых, настроенным драться. Казалось, все в зале, увидев его, внезапно оживившегося, поразились и испугались одновременно; у людей, в большинстве собравшихся, пронесся, мельтеша, мелкий холодок по коже. Это, по-видимому, затронуло даже судью. Он же, постриженный почти что налысо, сидящий на кафедре со своим секретарем-стенографом, упиравшегося ему в подмышку, дрогнул от такого всплеска, который Шилов, приняв, излучил на всех присутствующих. Судья, сидевший так, с таким видом, будто заял это все исключительно забавы ради, державшийся все редыдущие прения бесчувственно, хладнокровно и холодно, как и Шилов на допросах, по-видимому, испугался его и, казалось, почувствовал, как от шока и страха перед подсудимым, козявкой, которую можно бело еще недавно прихлопнуть одним махом, затрепетал; почувствовал, как мерзнут от испуга руки, как в мандраже дико от некоего животного страха смерти, инстинкта самосохранения, бьется сердце, как холодный пот пропитал тело насквозь и как он ручьем стекает в ботинки. А Плугин в то же время, сидя прямо перед носом у Шилова,заметнее всех и по стареющей внешности, и по почти поглотившей голову седине, продолжал сидеть так, будто ничего и не происходило вовсе. Он не трепетал и не боялся, и было это даже не от занявшего десятилетия опыта; так, будто и не должно было предстоять такого зверского удара, того, что Шилов, казалось, был готов выбросить наружу как сдачу от полученной в драке злости. А Плугин сидел в зале точно как профессор Слизнорт в "Хогвартсе": сгорбленный, и с каждым гдом все более сморщивающийся старикашка, но притом существующий живее всех живых и обнаружий, несмотря на многие испытания, пройденные за десятилетия и те, которые только еще ему предстояли. Он только ухмылялся, глядя на разъяренногоэдмунда, желающего порвать всех зубами: так, будто подобное было чем-то нормальными и самим собой разумающимся, тем, что могло быть естественно каждому. "Ну давай, поори," - представил его мысли у себя в голове Шилов, заглядевшись на секунду на его ухмыляющуюся, как у старой обезьяны, физиономию; но от того не умерил пыл. Все в зале замерли от ужаса и предчувствия чего-то страшного. Шилов выпрямился, встав точно на три ноги, и, выправив плечи, вдохнул пропитанный ужасом, потом и мандражом воздух этого зала, причем медленно, со вкусом, точно в затяжку. Он, также в черном костюме, был похож на оперного певца, готовящегося к исполнению арии. Шилов же продолжил: -Знаете, я в последнее время много думал о том, почему, обственно, этот суд, это все началось. Ведь не было для этого, скажем, годом ранее, никаких предпосылок? Жили мы себе спокойно; я, генерал Арсеньтьев, да и даже Вы, господин председатель - все себе живали да хлеб жевали. А вдруг, ни с того ни с сего, все, в один момент, перевернулось с ног на голову! Выяснилось, дело на нас накатали: да еще какое - зарекались даже о госизмене. А выяснилось-то, что дело,оказывается, обыкновенная пустышка: кто-то, нехороший человек, на нас заявку накатал, оговорил нас. Кто это был - история умалчиват; но дело-то в другом. Снова набрав в грудь воздуха и оглядв трепещущий и завороженный зал, Шилов произнес: -А дело, на самом деле, все очень простое. Вся его соль - в обыкновенной зависти и злости. Это было подкреплено ядреным цинизмом - и именно из-за него мы чуть было не получили критические последствия. "А ведь ловко ты присвоил мою формулировку," - постучав пальцами по неширокому столу, ухмыльнувшись как артисту цирка, которого пнул слон, подумал Плугин. От Шилова он нисколько не пришел в шок, не возмутился про себя его выходке и даже не испугался. С любопытством до этого слушающий его гневную речь, в которой он пытался обличать, как казалось самому прокурору, неизвестно что. "И зачем ты только это затеял?" - мимолетом пронеслась в его голове такая мысль, - "Ты же не только не вылечишь мир, но даже и не изменишь его". Шилов же продолжал неистовствовать. Он, напряженный, оглядывал зал во время немногочисленных и коротких пауз, так, будто мучил всех собранных в нем людей, и продолжал гневные речи: -Кругом эти цинизм и дикость; кругом идет охота человека на человека. Идет она везде - даже по, казалось бы, самым пустяковым делам: люди постоянно между собой собачатся, бросаются друг на друга. Люди - завистливые и злые, думают только, как бы себе лучший кусок урвать; а вот какими средствами он добывается - это уже вопрос второй или даже десятый. Дикие гонки друг за другом с современными копьями и дротиками, дикие вопли - везде, только выйдите из зала суда! Только наружно все эти люди пожимают руки друг другу - на самом деле, они готовы тут же перегрызть друг другу глотки! Помните дело Гадюкиной и Ваню Козулина, которого она пыталась убить? Так вот, я его усыновил, и сейчас он живет под моей фамилией. Вы, конечно, больше ничего ему не сделаете - я его спрятал от вас далеко и надежно, так, глубоко среди своих, так, чтобы ни одна грязная рука до него не достала. Обратимся ненадолго к его делу. Почти сложилось так, что его не стало - спасибо только неравнодушным добрым людям, вовремя отреагировавшим, не побоявшимся круговорота злость, зависти и мести, не оставшимся равнодушными. Если бы не они - ребенок бы умер: замучен и зверски убит. Были бы катастрофичные для него и для меня последствия, и убийца, может быть, не была бы изловлена и осталась бы безнаказанной. Сейчас Гадюкина гуляет на свободе - хотя она была тысячу раз обличена, даже сама созналась в убийстве. Я, когда изучал происходившее, вызнал, что ее скрутили, привезли в отдел, стали выбивать из нее показания; и она созналась. Но дело, которое можно было бы успешно закончить через месяц, посадив это, без преувеличения говоря, чудовище на двадцать лет, было закрыто, причем в самый разгар допроса, после признания. Это произошло по звонку свыше - у Гадюкиной в верхах, по-видимому, был достаточно серьезный и авторитетный покровитель - еще большее зло, долгоживущее и процветающее; и подвернулись раболепные и слабохарактерные, слабопринципиные дознаватели. Обратимся еще же и конкретно к этому делу. Оно было раздуто буквально из воздуха; по склочным доносам чинов такого же ранга. Тем не менее, масштаб, как я ранее сказал, ему придали чуть ли не крайне зловещий; тянуло на госизмены и изъятия детей. Так почему убийство осталось незамеченным, а за телефонный разговор судили? Почему закон оказался ханжеским и лицемерным? Почему не замечены и не замечаются реальные бедствия? Почему пустяковое и склочное дело развилось до таких зловещих масштабов, а попытка убийства ребенка, причем учителем - человеком, который должен был вести в лучшую жизнь - осталась незамеченной? Тем более, что реакция ребенка на то, что происходила, чуть было не привела к катастрофическим последствиям. Ваня намеднии, буквально дня за три до оглашения приговора испытал приступ митрального стеноза, который и приобрел в считанные минуты в ходе попытки убийства. Едва я уменьшил проявления болезни сердца у него; последние показания врачей, полученные в январе, говорят, что проявления уменьшились. Я очень боюсь, что после этого приступа начнется откат, и что форма станет гораздо тяжелее, что начнется сердечная астма. И все это по вашей милости! Мы, вся система, не уберегли ребенка; а вы, вышестоящие, два раза чуть не убили его! "Я ведь даже не сказал Ване о его диагнозе," - подумал, замолкнув, точно заглохнув, Шилов, - "Он до сих пор мало что знает". Говорил он последние слова, почти переходя на крик. На последних обличающих фразах он начал от недостатка дыхания и будто заглохших легких хрипеть; и только оттого решил взять паузу. Изо всех сил стараясь не подавать виду, он тем же грозным, яросным, неистовым взглядом, готовым после вынужденного перерыва, в новом раунде, испепелить все живое, окидывал зал. Тем же временем, чуть отойдя от стекла-ширмы скамьи подсудимых, он, не сев, стал пытаться точно как старый пес, но не открывая рта, отдышаться, точно после долгого, быстрого и напряженного бега. Зал после его слов охватила мертвая, звенящая тишина. Все, и сам судья, были в шоке и оцепенении. Шилов, казалось, восстанавливал дыхание для того, чтобы продолжить свою горячую речь дальше. Он, как собака перед броском, застыл, стоя у стекла, запотевшего от его огненного дыхания; и горящими глазами обводил зал. У него, промокшего насквозь, пот стекал вниз к ногам, и от готовы, казалось, парило как от котла. "Черт его знает, что ему придет в голову сейчас нести," - подумал в некотором ужасе, во время такой напряженной и страшной паузы, Арсеньтьев; и, выдернув себя из подавленности и шока, подполз по деревянной лавки к нему и, вытянув руку, сказал, потрогав за локоть: -Погоди орать, придержи коней! Его старческий скрипящий шепот и хилый костный тычок, казалось, пробудил Шилова; и тот, едва не вскричав точно ошпаренный кипятком, шепотом ответил ему, зыркнув огненными точно магма глазами, отдернув его руку с такой силой, что чуть было не ударил по ней: -Нет! На миг генералу показалось, что он спровоцировал его своим жестом, точно дикого зверя, на нападение: Шилов едва видно оскалил зубы, будто взрычал и готовился гавкать во все горло, подобно бродячей собаке; готовый к очередному запалу слов, как к броску, он будто озверел. "Он слетел с катушек," - в еще большем ужасе подумал Арсеньтьев и отполз на дальний конец лавочки, вжавшись там в комок, так, будто готовился защищаться от Эдмунда, готовящегося напасть на него и загрызть. Шилов, перед очередным нападением пробежавшись глазами по залу, остановил на несколько секунд на втором ряду, там, где сидел Плугин. Видеть его невозмутимым среди всех остальных присутствующих, или с некоторым страхом слушавших, но поддерживавших его, или в ужасе вжавшихся в деревянные кресла, ему было странно. Он по-прежнему, точно камнем, сидел на своем месте и смотрел на него и на все происходящее в зале как на выходки разбушевавшейся молодежи. "Да ты посмотри какой - как завел шарманку!" - своим взглядом, иногда, на особо высоких нотах речи, становившемся ухмыльчивым, точно передразнивая, назло, думал он, - "Какие песни он вдруг запел!" С Теодором, сидевшим на краю зала, о горячо поддерживавшим его, показывавшим, во всю мощь вытягивавшим руку, "класс", он действительно контрастировал. Их реакции были точно две противоположные; и Шилов разными глазами разрывался перед ними. Тео с задних рядов горячо его поддерживал и был готов, казалось, вслед за ним обличаемым в речи врагами и порокам кричать "Позор!" во всю глотку; а Плугин ухмыльчиво, снисходительно и несколько хитро не него смотрел. Шилов, стоя столбом, будто оттягивал продолжение горячей речи на самый момент, так, словно нарочно раззадоривал себя и зал. -Е...если у гражданина Шилова больше нечего сказать, предлагаю... - затараторил в этой паузе вдруг, заикаясь, но внешне стараясь держать холодный и безразличный тон, судья. Но Шилов его резко, разразившись бесцеремонным криком на весь зал, ответил: -Нет, я продолжу! Вскричав в ответ на попытку его оборвать, Шилов, сумбурно набрав в наизнос работавшие лёгкие воздуха, заговорил: -Намедни произошло с Ваней событие, от которого мы чуть было не пришли к критическим последствиям. Митральные клапаны - та вещь, с которой шутить, тем более так жестоко, как сделали это вы, категорически запрещено. Когда он у меня только появился, врачи сказали мне: обращайся с ним, как с дорогой игрушкой - иначе он не проживёт; а по вашей воле, воле злой системы, пришлось так жестоко с ним поиграть. Неужели вы, такие отъявленные циники и садисты, что пытаетесь так жестоко, так подло и цинично загубить живую душу? Только вдумайтесь - ребёнку всего двенадцать лет; ему, как и всем детям, нужна защита, нужна стабильная и безопасная жизнь. Но он за эти годы пережил столько, сколько средний из вас не пережил за всю жизнь. Из-за жестокости и злости человек, ни в чем не повинный, пострадал. Отчего произошёл такой цинизм? Все злоключения, происходившие с ребёнком, совершались точно по воле свыше - а именно из-за вышестоящей, но безжалостной системы. Только представьте, какой был бы ребёнок, если бы он не страдал. Был бы явно живее и здоровее, так ведь? Был бы счастливее, не было бы такой тревожности. Занимался бы типичными детскими делами, взрослел бы и развивался по возрасту, не знал бы горя и тревожности потери, не видел бы смерть своими глазами. Все было сломлено - он, прежний, был потерян навсегда, и о его судьбе и биографии до этого возраста можно говорить, наверное, как о прошлой жизни. То, что пытались точно напополам, через колено, переломать его, никак нельзя списать на случайное стечение обстоятельств. Система, а конкретно её безразличие, злость и цинизм встали на его пути. Это были грязные люди, подобные вам: столь же мелочные, низкие, опустившиеся и обозлённые. Много грязных, запачканных в поте денег и крови рук потянулись к нему, маленькому и беззащитному. Мы бросаем вызов - весь тот цинизм, та жестокость, от которой пострадал ребёнок, будет искоренён! Дадим цинизму, жестокости, и дикости, окружающей нас, бой. Ребёнок будет защищён! Отмщение близко! Гадюкина, мерзкая убийца, оборотень, продавец образовательных услуг, будет наказана! Мы возобновим уголовное дело против неё, тем более что она признала вину. Нагнём её - росим вызов кровожадной системе! В том мой долг как отца, педагога и порядочного человека вообще - я не могу быть лицемерен, иначе чего тогда стою я и мои слова? Шилов, сверкая ставшими огненными глазами, бледнел от исходящих секунду за секундой сил, направленных на агрессию и злость, вырывающуюся наружу. Под конец он, обесцветившийся, взмахнув кулаком, сказал: -Зло будет наказано! И добро на этот раз будет с кулаками! Шилов, резко оборвав последнюю, ушедшую в штопор интонации фразу, резко замолк и глубоко, казалось, напоследок, чуть было не взорвавшись, выдохнув, испустил дух. Он издавал шумы хриплым, гремящим голосом, как заезженная пластинка и, наконец, совсем смолк, как будто вернувшись туда, откуда взялся; ушёл в себя, закатав глаза. -Заседание окончено, - произнёс он напоследок громко, точно шмальнув напоследок фразой, после чего грозно, обессиленно и кряхтя, опустился на лавочку. Судье ничего больше не оставалось делать, кроме как стукнуть киянкой. "Человек ли это?" - пронеслось в голове у Арсентьева, забившегося, казалось, в угол от страха. Несколько секунд после такого конца заседания весь зал сидел в совершённом шоке, стояла абсолютная тишина. Шилов до того, как его выпустили со скамьи подсудимых, сидел от усталости, подавленности и опустошённости закатав глаза. -Разорался тут, как малое дитё, - подумал ухмыльчивого Плугин, не разделяя общего шока и оцепенения, выходя из зала навстречу Арсентьеву, - устроил тут, дурачок, подростковую драму - превратил тут суд в митинг...