Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

Шилова, когда тот только вышел из суда после оглашения приговора, встретила сумрачная тёмная картина: в небе перед ним, стоящим на усилившемся вдруг морозе, стояла иссиня-серая, отдающая жжёным темнота. Холоден и морозен был ветреный воздух, он обжигал лёгкие Эдмунда. Тот, выйдя из здания суда, похожего на панельную коробку, зашёлся кашлем из-за перепада температуры и ветра. Пот, выступивший на его лице во время такой горячей и эмоциональной речи, расползся противно глубоко вниз тела, на торс, за ставший жёстким воротник рубашки и сделавший оттого её саму мокрой и заставляющей дрожать; и все тело под ним, казалось, превращалось в ледышку. Шилов, одновременно и задыхаясь от колющего, точно напавшего из-за угла мороза, и замерзая, нащупывая в карманах штанов ключи от машины, судорожно и тяжело вздохнул; вдыхал воздух при этом он жадно, так, будто до этого его долго душили. Его, совершенно внезапно для всех окружающих толкнувшего такую разгромную речь, брала дрожь, пот бил точно током холодом; сводя руки, Шилов, точно дёргаясь, тяжело дыша, будто остывая и оглядываясь как вор, подошёл к машине. Арсентьев, Плугин, Плотницкий и адвокат Матвеев тем временем также выходили из здания суда: но Эдмунда они видели уже в спину и не решились его подозвать. -Что это с ним такое? - оглядев сначала спину эдмунда в чёрной куртке, а потом и всех остальных, спросил Арсентьев. -Просто человек в шоке, - как могло показаться, усмехнувшись, попытался объяснить Плугин, - человек просто сильно нервный был. Оглядев дома во дворе, на который нечищенные выходило крыльцо суда, он добавил: Арсентьев, до этого беспробудно затянутый в трясину апатии, выйдя из суда, сильно нервничал. Шилова он будто нарочно проигнорировал: после вынесения приговора, столкнувшись взглядами в коридоре, они лишь коротко перекинулись взглядами, не сказав друг другу ни слова; и, развернувшись на 180 градусов, грохоча подошвами, разошлись без оглядки в противоположных направлениях. Плугину, Плотницкому и Матвееву, заметившим эту совершенно случайную, но странную встречу, показалось, что они, как будто зыркнув друг на друг друга, послали друг друга. Но сейчас Эдмунд показался им четверым, вместе с Арсентьевым, дутым на все и донельзя разозлившимся, разъярившимся от своей же пламенной речи. -Совсем это не в его характере, - задумчиво добавил к разговору их двоих Арсентьев, - я, сколько его знал... никогда такого не видел. -От тебя я тоже в шоке, честно говоря, - произнёс, улыбнувшись ухмыльчиво, Плугин, - что ты так падаешь духом... Извини, конечно, за цинизм, но все-таки. "Человек работу потерял, смысл жизни, тот род занятий, за который он держался и в который верил, а ты плешивая дубовая голова..." - подумал презрительно Матвеев, стоявший несколько в стороне от них троих. Сам дряхлеющий седой старикашка-прокурор не мог не заметить такого взгляда, в котором эта презрительная мысль была выражена; и, сохранив улыбку, смотревшую снисходительно и выразительнее всяческих слов, ответил ему: -Конечно, понимаю, ты с Эдмундом заодно... но, все же, почему нет? -Просто... Жалко мне их обоих, что ли, - произнёс внезапно тихим голосом с шиловской мелодикой, но с тембром ниже, Матвеев, - а Ваню - так вообще больше всех… -Эх ты... - добавил, усмехнувшись, Плугин, - так я и знал, что ты в душе романтик; и, кстати, лирик тоже. Взяв недолгую паузу и оглядев зачем-то также Арсентьева, который, казалось, все ещё раздумывал про Шилова и его странное поведение, как ему показалось, граничащий с истерикой, Плугин произнёс: -В самом деле, наивные вы, двое: и ты, и он; два сапога пара - вы… -Ты старый, конечно, - вдруг, затеяв монолог, произнёс Матвеев,- а жизни все-таки не видел; вспомни хотя бы то, что сейчас Эдмунд говорил? Ты жил себе сначала в своём Тамбове, потом под нашей крышей, здесь. Да, жил, конечно, беспонтово, но ровно ничего тяжелее ручки в руках не держал. -Нет, ну почему? Ещё пистолет держал, - проиронизировал, буквально перебив адвоката, Плугин. -Да не про то речь - я же образно говорю! - стоял на своём Матвеев. -Да, я понял; я знаю, что ничего не знаю, как говорится, -объяснил свою позицию Плугин - но, все же… Он вгляделся в спину Шилова, зачем-то точно в оцепенении застывшего перед серо-белым старым домом напротив суда, у своей машины. Он, как было понятно издалека, не искал ключи, а просто смотрел: не то вниз, не то тупо на дом, не то вообще куда-то вдаль или в пустоту. -А вот и он, - показав на Шилова вдалеке на серую стоянку, произнёс Плугин, - думает, наивный, что все в этой жизни знает. Оглядев, точно как учитель, вызывавший нерадивого ученика к себе на ковёр, Матвеева, Плугин добавил: -Конечно, радует, что он верит в лучшее, что все далеко не так, как оно нам представляется... Но он никакой не умник, он на самом деле ровно антипод того образа, который сам строит вокруг себя; и, по факту, идеалист, романтик, безнадёжно наивный человек, которому по чисто случайным обстоятельствам, надо сказать, с самого детства наваляла жизнь; но наивен, все же наивен... а ты, дурачок, ему веришь. Они вчетвером внезапно стояли и смотрели издалека на Шилова. Арсентьев, внезапно активизировавшийся и подошедший к ним троим, добавил грубоватым стареющим голосом: -Есть одна оговорка, - начал он, точно отдавая рапорт, - слышал я, когда служил в ЗабВО, одну якутскую пословицу; мне её рассказал один лейтенантишко. Так вот: "Не спрашивай у старого - спрашивай у бывалого". Я, в свою очередь, к Эдмонду как к человеку опытному, пусть и с таким специфическим опытом, всегда прислушивался; и всю эту его речь, которую я выслушал сейчас, пусть и граничащую с истеричностью; и, все-таки, думаю, нам к нему стоило бы прислушаться. -Ну и что же ты из неё понял? - спросил несколько насмешливо его Плугин. -Как ни странно, то, что мы видим на примере нашегод Шилова, - произнёс Арсентьев более глубоким голосом, - очень показательно. Сглотнув, он добавил: -Именно так и работает доброта, как ни жалко; только человек, сам пострадавший и прожжённый, перенёсший много бед, способен сочувствовать и сопереживать другим. Вздохнув и посмотрев на стоящего в холодном ступоре Шилова, он добавил: -Вот собаки, особенно большие, особенно приблудные... они очень добрые и умные, на самом деле; только с виду они кажутся угрожающими. -Если брать по доброте и преданности, то собака, даже какой-нибудь кобель с мусорки, добрее и преданнее, всякого человека... - усмехнувшись., прокомментировал его слова Плугин. -Или вот, скажем, корова, - вздохнув, добавил генерал, - знал бы ты, какое это на самом деле доброе и умное животное… Вздохнув так, будто горюя над чем-то, он добавил: -А глаза то у неё какие... глазища то... аж жалко - без слез смотреть невозможно, особенно если понимаешь, что она рано или поздно перестанет доиться и на шашлыки пойдет... Плугин, пальцем приманив к себе Матвеева, точно внуку, сказал ему шёпотом на ушко: -Опять, наверное, свой ЗабВО вспомнил. -"Забудь Вернуться Обратно" типа? - голосом, казавшимся похожим на голос внучка, разговаривающего с дедом о жизни, произнёс Матвеев. -Ага, - постепенно переходя на стариковский хрип, ответил ему Плугин, - какая-нибудь Благовещенская область, вернее, Амурская; город Свободный, поле там где-нибудь за космодромом... И там коровка эта с этим лейтенантишкой. Шилов тем временем, долгое время смотревший в казавшийся высоченный, уходящую в хмурое серо-голубое небо, кирпичную серо-белую стену старого советского пятиэтажного дома, сел в машину. Включив зажигание, он тронулся; и, включив заднюю передачу, дал по газам и и напролом, как танк, пересекающий реку вброд, двинул назад, пропахав наваленные, ещё свежие сугробы только что выпавшего снега, перебивающиеся под колёсами грязных паркующихся машин в слякотные коричневые груды. Раздался склизкий и притом разящий уши звук скрежещущего под колёсами снега" Шилов, раздавив его груды колёсами "Мерседеса", точно гусеницами танка, стремглав, при повороте на удачу чуть не уйдя в занос, рванул вон со двора, в котором стоял этот суд. Он, промчавшись сквозь занесённый сугробами неочищенного проезда двор, грубо тыча ногами по педалям и оттого рыча мотором, крутя рулём резко, из упора в упор, стремительно миновал витиеватые проезды дворов и заснеженную улицу, выбрался, вклинившись неосторожно в трафик, в проспект. Тот был точно пробитая в глухом лесу домов просека - прямой и ветвящийся. проездами в серых кварталах. Он прорывался стремглав на чёрной элитной машине, точно в погоне на лихом борзом коне как кавалерист по этой магистрали; и кварталы домов, где здания были расставлены ёлочкой, проносились со своими закатанными в бетон площадями стремительным маршем мимо него. Он ехал; а напоследок ему наискосок сыпал новый снег. Несмотря на весну, его выпадало в обильных количествах. Хлопья этого нового снегопада были подобны тонким ниткам, несущимся градом стрел, но тонущим где-то внизу, наполовину превращающимся в тающую слякоть. Они, серебристо белые, контрастирующие с серо-голубым небом, не то прячущим, не то открывающим тьму, летели вниз и клубились, тая наполовину, совсем у асфальта. Дорогу ещё не начинали чистить от этого снежно-слякотного месива, похожего на раскатанную весной распутицу, только белую. Эдмунд, невзирая на это, нёсся по проспекту с огромной скоростью, с рокотом минуя снегопадные кучи. Сам он, очень уставший, ещё не отошёл от своей разгромной речи; и снег заставлял его сонно зевать и снижал концентрацию внимания. Тем не менее, он продолжал неистово нестись и все подгонял себя, точно орал: "Быстрее!". О Ване он не переставал думать, его образ как навязчивая идея, как призрак, который, казалось, сидит справа от него, все мерцал перед ним; так, будто это было не больное воспоминание, а живой человек. "Быстрее к Ване!" - думал Эдмунд. На свою усталость, от которой он был готов точно валиться с ног ещё несколько минут назад, он совершенно не обращал внимания. Его манило к нему в далёко, в "Хогвартс", в Англию. Свою же речь притом он ещё не начинал осмыслять; да и не до этого ему было. "Чемодан, Вокзал, Англия! Вперёд!"-, думал он, искусственно создавая такую странную игру, такую стремительную спешку. Ехал он инстинктивно, будто кто-то его вёз; тело точно машинально дрожало и жалось от холода, связанного с таким больным воспоминанием о Ване в машине. Шоссе, как и сам город, все больше погружалось в вязкую, влажную, отдаленно пахнущую весной, снежную тьму. Темнело, хоть и не было понятно, к утру сейчас или к вечеру; снег заваливал сплошняком лобовое стекло; и дворники не успевали соскребать оттуда его и наледь. Шилов все ехал, но вдруг вгляделся в капот. Среди всего грома той снежной бури он совершенно внезапно и нечаянно заметил какую-то мелочь, зонтиком описывавшую уходящие вниз спирали. Она была тонкая, меньше песчинки и притом белая и с круглым зонтиком; и оттого похожая на пылинку одуванчика. "Что это? Откуда оно здесь?" - думал Эдмунд, нервно центруя по полосе дороги машину и крутя рулём, -"Одуванчики - да ещё и зимой? Откуда он тут взялся?" Он вгляделся в эту эфемерную, почти прозрачную сине-белую былинку ещё раз. Она, точно балерина, пролетала прямо перед ним, перед его глазами. Описав полукруг, прямо перед зрачками, она продолжала свой маленький, но завораживающий полёт. Шилов всегда был очень внимателен к деталям, даже тогда, когда не показывал этого; и он, несмотря на большую скорость на дороге, не переставал пристально наблюдать за её завораживающим полётом. Она, в свою очередь, много раз, но уже гораздо медленнее, кружилась в воздухе. Точно планёр, пылинка, отголосок давнего начала лета, когда только расцветают одуванчики, спикировала пологой петлёй от глаз Шилова, устремлённых на дорогу вниз, к рулю. "Одуванчик? Как он только мог здесь оказаться?" - подумал внезапно Эдмунд. Свою машину он всегда внимательно осматривал и очень ей гордился - и туда ненароком не мог попасть никакой мусор. Позднее вдруг исчезла эта белая мелочь. Как и лобовое стекло, она стала такой же серо-синей; растворилась; угас этот эфемерный отблеск. "А ведь и с людьми тоже самое," - наблюдая за её исчезновением и больше не чувствуя ничего вокруг, произнёс про себя Эдмунд, - сначала будто из ниоткуда появятся, как тот же Ваня, а потом..." И снова он горько вспомнил о Ване. Таким же отблеском, появившимся из ниоткуда в его жизни исчезшим в никуда, показался ему ребёнок. "Блеснул," - с грустью подумал Шилов, - "А потом его сломали... и ведь ничего он не сделал..." Снова под завалами похожего на песок снега, клубящегося диким хаотичным вихрем и похожим на песок, пробежались, точно из воздуха берущиеся отблески. За Ваню Эдмунд сильно переживал и чувствовал свою вину, которую даже не оспаривал; и эти мерцающие блики походили, по его замечанию, на воспоминания, связанные с ребёнком. Внезапно сзади послышался грохот колёс и завывающие рыки моторов. Грохот тот, по восприятию Эдмунда, был похож на рокот самолёта, греющего мотор на взлётно-посадочной полосе - таким же раздирающим уши и колющим точно дротиком. В голове загудела сине-белая сирена; заблестели мигалки. Несколько бело-синих машин, насквозь задрипанных в грязи, пронеслось за ним на хвосте. Казалось, становилось жарче; и снег в воздухе будто таял. -Чёрный "Мерседес", еврономера, останавливаемся! - послышалось из головной машины. "Точно", - подумал Шилов, спохватившись на том, что превышает скорость; и улыбнулся так, будто это и должно было произойти. Шилов дал по тормозам и стал съезжать на обочину. Он, добравшись до парковочных карманов, остановился; и, достав права и паспорт, увидев подошедшего из головной машины и представившегося инспектора, вышел на холодный, казалось, продрогший под снегодождем серый проспект. -Превышение, - сказал инспектор равнодушным голосом, стоном, похожим на судейский с вынесения приговора. -Знаю, - таким же отрешённым тоном, как и в разговорах с Арсентьевым до вынесения приговора, ответил ему Эдмунд. -Знаешь насколько? -Давайте прикину, - предложил Шилов, и, задумавшись, предположил,- сорок? -Да какие сорок! - усмехнувшись циничным басом, отозвался инспектор, - все шестьдесят! Сто двадцать прёшь и не отзываешься - короче, права на бочку. -Лишение типа? - спросил Шилов, доставая из кармана куртки права. -Только штраф пока. Ещё десяток километров - было бы лишение. Шилов, как только вышел из машины навстречу подъехавшим гаишникам, почувствовал, как у него почему-то чешется бок. Он, украдкой, пока милиция сидела в своих блокнотах и фиксировала нарушения, почесался и почувствовал, как на поясе звякнула кобура. "Пустая", - подумал с радостью Эдмунд, и его спросили, заметив её же: -Разрешите спросить, а что там у Вас? -Как что? Пистолет, - усмехнувшись, произнёс Шилов. -А разрешение у Вас на него есть? -А на него не надо разрешения -это ММГ, - ухмыльнувшись про себя, произнёс Эдмунд. -А зачем тебе тогда ММГ? -В фильме снимаюсь, - продолжил Шилов водить за нос гаишников, - немца играю. -А что за фильм? - спросили его. -Про битву за Москву, документальный - играю офицера вермахта, - снова схитрил Эдмунд, но поморщился внутри себя. Его, бывало, приглашали на съёмки исторических фильмов и реконструкции, но он никогда не принимал приглашений вроде таких. Изображать из себя фашиста, даже несмотря на то, что его отец сам был немецким солдатом, ему каззалось зазорным. -То есть, говоришь, немца? - спросил его старший из милиционеров. -Играю, - сказал Шилов, - посмотрели бы вы в мои права - узнали бы, как меня зовут. Шилов ещё раз протянул гаишнику черно-коричневую тонкую книжечку, и тот, посмотрев на первый её заламинированный разворот, прочитал: "Шилов Эдмунд Теобальдович. Выдано государственной инспекцией безопасности дорожного движения Королевства Норвегия в 1999 году". -А, так ты не просто немец, - ты норвежец, - произнёс старший гаишник. -Да ничего, -за своего сошёл, - натужно усмехнулся Шилов. Немного погодя, тот же милиционер его спросил: -А что у тебя за пистолет-то? -ММГ, - поправил его Шилов. -Ну какая разница... что там за пистолет? -Как какой?" Макар", - объяснил ему Шилов. -Но он же был уже после войны сконструирован? -Да, - объяснил вновь Эдмунд, - но он - почти что точная копия немецкого пистолета "Вальтер", сконструированного как раз во время войны и распространённого довольно широко. Отличие только в калибре: у "Макарова" он девять на восемнадцать, а у "Вальтера" - девять на девятнадцать. Эти два калибра широко распространены до сих пор. "Прошаренный", - усмехнувшись, подумал милиционер и сказал: -Ну тогда ладно, немец, ехай. -Только пистолет -то покажи, - потребовал от Эдмунда напарник гаишника. Поняв, что водить их за нос больше не получится, Шилов, однако только усмехнувшись из-за этого, произнёс: -Как хотите, - и, откинув и отстегнув от пояса кобуру, открыл её, порожнюю. "Прохиндей", - фыркнув, подумал старший милиционер. Шилов с наглым видом только ухмыльнулся ему, но не шелохнулся. -Ох, откуда ж ты такой взялся... - произнёс в сердцах сердито гаишник. -Да как откуда? Из Норвегии - в правах написано же, - ухмыльчиво, будто издеваясь, ответил им Эдмунд. -Вот и дуй обратно в свою Норвегию, - вздохнув, ответил ему инспектор, с таким тоном, будто желал поскорее прогнать его вон. Шилов же, ухмыляясь нагло, сел тем временем в машину и поехал дальше, к себе домой. "Подумать только, как я над ними посмеялся," - прикинул в мыслях он, снова разогнавшись на ледяной дороге, стремящейся к центру города. Серая туманная дорога, местами в ямах, в которых образовались лужи, встретила его через некоторое время, стоило только проехать широкую и шумную, гремящую магистраль. Над Москвой-рекой, протекавшей рядом с развязкой, зарябил серый туман. В глазах стало понемногу мутнеть. Серой, монотонной, однообразной, но притом совершенно не мрачной, показался открывшийся перед Эдмундом городской пейзаж. И ему на душе становилось теплее; даже несмотря на то, что он находился в одном из нелюбимых городов, что Арсентьев попадал в тяжкое положение. Шилов, думая тогда о Ване, думал о лучшем будущем; надеялся в первую очередь на него, на то, что дальше будет лучше. "Ну, встреча скоро," - думал он, -"Ждать недолго осталось - выберусь из страны при первой же возможности". И снова ему вспомнилась эфемерная пылинка одуванчика, блеснувшая до встречи с милицией у него перед глазами. Шилов с наслаждением смотрел тогда на неё, танцующую; и она отозвалась у него воспоминанием о теплом времени, об отголосках лучших его моментов. Казалось, что впереди будет лучшее время, подобное некоторому прошлому, о котором напомнил метнувшийся перед глазами одуванчик; что оно будет свежее, новее, ещё более многообещающее. Потому и светлее казался этот туман; светлее холодного солнца, которое иногда заглядывало в окна, чтобы посетить туманную и, казалось, насквозь промозглую во время затяжных судов квартиру. "Будет совсем другое время," - думал Эдмунд, - "и, надеюсь, там, дальше, будет лучше; пусть за него и надо будет побороться". Победа казалась ему все более видной в обозримом будущем; а надежда становилась все менее эфемерной. Туманные облака над Москвой будто говорили ему о том; ему, ещё недавно произнёсшему в суде такую острую и гневную речь. Что лучшее восторжествует, что зло будет наказано по всем причитающимся ему статьям, ему действительно хотелось верить. Шилов очень на это надеялся и говорил об этом недавно в раже, с невероятным жаром. "Подтвердится, надеюсь, лучшее, - и я буду этому способствовать," - думал он. Казалось, в сером городе грехов становилось светлее и теплее; что в нём, среди немудрых и примитивных людей, появлялось гораздо больше надежды. И этот туман ему, усталому, но готовому броситься в бой с новыми силами ради Вани, ради своих принципов, казался светлее и теп лее самого ясного дня; и самой светлой и доброй музыкой казалось самое немудрое и холодное, еле блещущее солнце, едва выдвинувшееся из-за промозглого снегопада, из-за грозных и серых, похожих на бетон туч, скрытых за облаками...