Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

-Ты сам на себя не похож, - говорил Ване Скорпиус. Это было с того самого момента, как тот приехал. -Да уж, - типично для себя ответил Иван, - наверное, переживаю слишком сильно по Эду. -Мама болела - я так не нервничал, - ответил ему Малфой, - хотя ей, может, даже больше угрожало, чем сейчас Эдмунду. -И что это значит? - огрызнувшись, ответил Ваня. Тем самым он заставил друга молчать. Он вдвоем шли с урока Розье. -Я пойду, полежу десять минут, а то вообще развалюсь на ходу, - сказал Ваня. -Как хочешь, - ответил ему Скорпиус, который сам пошел на обед. В это время уроки обычно заканчивались. После обеда каждый день каждый занимался своими делами, и формальная обстановка исчезала без следа. В это время в тот день Ваня легспать днем, чего не делал уже давно. Около получаса он не мог успокоиться и лежал без сна. Несмотря на несколько слоев одежды, он мерз, а кровать казалась очень жесткой. -Что, тебе стало лучше? - спросил друга Малфой, как только пришёл с обеда. -Пока нет, - ответил Ваня, не сразу включившись и поняв, что его так легко раскусить; и, одумавшись, соврал: -Ну ничего страшного - полежу сейчас - точно будет лучше. Сердце сейчас просто почему-то разразилось. -Точно? - ещё раз, более настойчиво, переспросил Малфой. -Точно, - наигранно ответил Иван. "Кому ты врёшь - вижу же, что ничего хорошего не происходит - себе же вредишь!" - подумал он и, фыркнув, ничего не сказав, пошёл за Слизнортом. -Ну что, Иван, рассказывайте, что тут с вами? - произнёс Слизнорт, из своего кабинета пришедший в комнату детей. Естественно, первым влетел в комнату Малфой. Задыхаясь и упираясь на перерыве в колени, он отдыхал, не говоря ни слова, но старый профессор, пусть и заметно медленнее, вошёл в комнату как ни в чем не бывало. До этого Малфой бежал за ним наверх четыре этажа, задыхаясь от скорости и с непривычки. Профессора он, казалось, тащил на буксире, будто заставлял так же, как и он, бежать. Старик, только кряхтя и хрюкая старым носом, сбившийся тучей, топал по высоченной лестнице; и, казалось, с лестницы в те минуты слышался по всему замку раздававшийся грохот и топот. "Вот что захотел?" - посетовал в ту минуту про себя Ваня, -"Живой я - и ладно; пройдёт все". Но, заметив, что старик его ждёт и готов внимательно слушать, сказал: -Да ничего особо страшного всего-то - температура; и сердце вместе с ней, как она пришла, скрутила. -Сердце насколько сильно разошлось? А дышать вам - как дышится? -Да ничего... - отозвался Ваня, подавил в себе в этот момент вылезший откуда-то из глубин груди хрип, когда который профессор не слышать не мог. -На сердце давит? -Давит... но не так, вроде, сильно - отпирался вновь Ваня. После этого он будто бы, замедлившись, добавил: -Ничего тут страшного, думаю, нет, сэр... Когда болею, всегда такое происходит. Если температура, то всегда сердце колет и в голову отдаёт. Я, видно, простыл просто недавно, пока сюда ехал... -Часто, когда болеете, говорите, - будто раскусывая его обман, произнёс Слизнорт, - а если учитывать стрессовый фон, то, как думаете, это на вашем состоянии бы отразилось? -Может быть... - пытаясь схитрить, произнёс Ваня. "Бесполезно с ним говорить" - подумал Слизнорт и, подойдя, потрогал морщинистой, сухой и начавший немного дрожать рукой лоб ребёнка. Почувствовав явный жар и поморщившись, обдумывая, как и обычно он это делал, что-то значащее, он затих, вернувшись к Скорпиусу, вставшему над ногами ребёнка с противоположной стороны кровати. -Врёт он, - шёпотом произнёс Слизнорту на ухо Скорпиус -Врёт что дышит, - поддержав, вздохнув, добавил старик-профессор, - лучше с Вами наедине обсудим, что с ним делать. -Слишком колет сердце, - спешно оправдываясь, тихо произнёс Ваня. Профессор, явно его не послушав и косвенным образом показав, что вскрыл его обман, улыбнувшись вновь снисходительно, заговорил: -Ну что же, Иван, я могу на данном этапе дать общие рекомендации, увы. -Что скажете? - безучастно посмотрев пустыми уставшими глазами, произнёс он. -Ну, могу сказать пока только приблизительно в ам нужны тишина и покой, в первую очередь; а А1С2, С3С4 снимут спазм у вас в сердце и понизят температуру. От уроков, по крайней мере, на ближайшую неделю, я вас освобожу. Повернувшись на Малфоя, он добавил чуть хрипло: -А вот с вами, мистер Малфой, мы должны обсудить методы лечения вашего друга, но уже наедине. Слизнорт, уличив Ваню во вранье и озвучив ему наиболее общие, будто вытянутые из воздуха рекомендации, сказал Малфою: -Знаете, нам стоит более подробно рекомендации относительно него обсудить. -А я что? - спросил с постели Ваня, - я что, не пойму, что ли? -Вам пока лучше не вникать, - улыбнувшись ушло, ответил Слизнорт, и шепнул на ухо Скорпиусу, - молодой человек, лучше пошлите - впереди у нас будет ещё долгий и поучительный разговор. Точно по команде, они со стариком профессором развернулись и ушли; и Ваня, как только старик первым прошёл в дверь, спросил другу вслед: -Э, вы куда? -Сам не знаю, - ответил Малфой, -ты лежи, лежи. Сил у тебя нет, вот ты и не соображаешь ничего. Придём сейчас. "Скрывают что-то," - пыхнув про себя, подумал Ваня. Уже обогнавший к тому времени Малфоя существенно много, Слизнорт ждал его на лестнице. Когда Скорпиус его догнал, он сказал: -Идём сейчас в кабинет директора. Там есть одна вещь, касающаяся в том числе и вашей ситуации. -Рекомендации какие мы там обсудим? -О, знаете, мы обсудим кое-какие более существенные рекомендации, чем лечение, - усмехнувшись, ответил старик, - гораздо более существенные и важные. Впрочем, пойдёмте. Тяжести от многоэтажного подъёма Малфой, привыкший за первый год учёбы к таким беганиям, не ощутил. Профессор пусть и шёл кряхтя, но ни на что не жаловался; и как только они достигли одного из коридоров, начинавшегося от лестничной клетки предпоследнего этажа, остановился, показав рукой на дальнейшее направление движения, и сказал: -Нам туда. Малфой повернул, пройдя сперва налево; и коридор после ещё одной развилки значительно сузился. Он стал тёмный; в нём не было слышно ни звука, ни шороха. В его мраке они вдвоём с профессором прошли метров двадцать; и Слизнорт, пробившись вперёд и открыв в предпоследнем проходе дверь, зашёл первее и пустил туда ребёнка. Их дорога, как только они выбрались из узкого коридора, ведущего в саму гостиную "Слизерина", пролегла через несколько высоченных этажей по резной главной лестнице замка. -Ну вот - мы пришли, - сказал профессор. -Красиво тут, - войдя, отозвался об обстановке немедля Малфой. Казалось ему, что он вышел на гигантский открытый балкон. Свет ранней весны и свежий воздух лился из широких панорамных окон; снаружи виднелись бескрайние долы и лесистые горы, под ногами шуршал лакированный паркет, будто контрастируя с точно из ниоткуда, совершенно неожиданно появившимся океаном света и свежести. -А посмотрите-ка наверх, - подняв руку и глаза, показывая на потолок, произнёс Слизнорт. Скорпиус по его предложению глянул наверх; и его ошеломило увиденное. Множество жёлто-белых звёзд, точно настоящих, блистало на потолке, покрывая все его своды. Временами казалось, что эти звезды освещали мрак прохода. -Не то слово как, - нежно и по доброму, точно родной дедушка, улыбнулся Слизнорт, точно завидев что-то давно знакомое и радостное; и объяснил, - а ведь такая же инсталляция, такие же звезды включались в Большом Зале по вечерам и на ночь тридцать лет назад. О, как же приятно и тепло светили эти звезды! Жалко, серьёзно пострадала эта система во время войны; и её не смогли или даже просто не смогли себе позволить восстановить... Лишь частично прослушав его такой ностальгирующий монолог, Малфой произнёс: -Да, Красиво, наверное, там было... А, кстати, где мы? -Где? - усмехнувшись, ответил старичок - в кабинете директора; вернее, в прихожей к нему. Сейчас мадам директриса вся в делах и разъездах, а ведь я бы ей тебя представил. -А теперь посмотрите вон туда, вон на ту картину... - предложил вновь Слизнорт и показал на полотно, висевшее неподалёку от двери в сам кабинет директора. Малфой быстрым шагом подошёл к картине у массивной кабинетной двери. Она висела напротив одного из окон; и скупые холодные отблески то и дело падали на неё. На полотне был изображён мальчик, стоящий на подставной табуретке у стола, у которого, широкого, собрались высокопоставленные люди; а с левого края стояла его сестра, которую больно и грубо держал за руку огромный солдат, похожий на гигантскую неотёсанную дубину. За ними всеми, буквально в дверях, стояли и теребили нервно руки две женщины. Мальчик, совсем молодой, бледный по-аристократически, стриженный под горшок, одетый по старинному: в синий костюмчик с белыми накрахмаленными манжетами и синими чулками, стоял на подставке, упираясь грудью в высоченный стол. За ним, в белое-розовом платье, стояла его сестрица, которую, грубо удерживая, стерёг краснорожий солдафон; она от страха плакала, и нежно-белыми руками закрыв глаза, вытирала слезы. С правого же края картины, на диване и стульях, за столом сидело много представительных мужчин с суровыми лицами. Они смотрели строго и несколько угрожающе, в упор на мальчика; и одинаковые серые камзолы, белёсые парики и высокие на старинный манер шляпы придавали их лицам больше строгости и грозности. Сам же мальчик, казалось, несмотря ни на что, стоял перед ними с таким видом, будто совершенно не боялся их; отвечал на их расспросы с холодным, не дрожащим, каменным лицом. В его взгляде, как показалось Малфою, читалась отчаянная смелость и недетское хладнокровие; такое, будто ничего зловещего и судьбоносного не происходило и как будто не должно было произойти вообще. -Замечательная картина, - глядя на ребёнка, разглядывавшего полотно, произнёс Слизнорт. -Да, замечательная, -ответил Малфой. -И хорошо, что она здесь именно висит. Её Шилов, когда восстанавливал замок, велел здесь повесить; и не зря - вы бы знали, сколько детей в конце девяностых годов было замучено в этом тамбуре... Картина восемьмот семьдесят восьмого года - а какая замечательная. Немного погодя, переменив тон, Слизнорт, причмокнув, спросил Малфоя, отольнувшего от картины и вставшего рядом с ним: -Вы осведомлены о том, что намедни происходило с Вашим другом? -Знаю, но... -начав, замявшись, Малфой, - но только приблизительно. Знаете, все-таки он остаётся очень закрытым человеком; и рассказывал мне потому о последних событиях очень сухо и дозированно. -Говорите, жёстко дозирует информацию? - ненадолго отвлёкшись от полотна, произнёс Слизнорт, - это ничего. Вы тоже постарайтесь его понять: это он не из за вредности - жизнь его так замкнула в себе. Скажу одну, должно быть, интересную для вас вещь: он сам не хочет быть таким замкнутым, хочет жить более открыто.... Просто не уверен в себе, не знает, на что опереться; вот и замыкается дело в один большой порочный круг. Возвращаясь к теме, Слизнорт произнёс: -А ведь, по сути-то, дела с вашим другом происходили точь-в-точь как на этой картине. Повернувшись к ребёнку, он спросил: -Может, Вы знаете, что это за картина?. Покопавшись в задворках памяти, Малфой ответил: -Нет, к сожалению, не помню.... Картина, видимо, не самая популярная, так сказать; отец, когда в моём детстве картины для замка отбирал, мне её не показывал. -И неудивительно - картина-то не живая, у маглов купленная; да и, к тому же, по личной инициативе нашего Шилова. А висит она здесь потому, что здесь во время Второй магической войны запытали, замучили много детей. Эдмунд наш, добрая душа, вступался за кого только мог; но, увы, сопротивление учеников режиму Пожирателей Смерти было слишком велико и очевидно... -А на картине, - продолжил профессор свой экскурс, - изображён критический момент в жизни этого молодого человека. Дела происходят во время Английской революции Кромвеля: в дом дворянина-роялиста ворвались мятежники-солдаты. Они ищут хозяина дома, которого обвиняют в государственной измене. Перед этим мальчиком, сыном дворянина, стоит выбор, и очень, кстати, непростой: или солгать, хоть и с огромнейшим риском, попытавшись защитить свою семью и родного отца, или оговорить родных, но сохранить ранее привитые принципы дворянской чести. Поверьте, это очень непростая дилемма; перед ней в своё время стоял ваш отец... и ваш друг. Малфой, глядя то на Слизнорта, увлечённо рассказывающего о картине, то на неё саму, задумался. Ему в его воображении представлялись муки выбора этого мальчика; и он на его месте представил Ваню. Временами Скорпиус, задумчиво и серьёзно смотря пол, тяжело думал; профессор, точно не обращая на это внимания, говорил, как радио, не останавливаясь. Слизнорт говорил и объяснял происходящее на картине бурно, с жаром, отождествляя между строк его с событиями, произошедшими с Ваней и Шиловым в недавнем времени; и замолчал также внезапно, будто заглох и нарочно не заводился, будто выдохся и решил взять перерыв. -Да, сложный все-таки выбор стоял перед вашим другом, - остановившись, задумавшись, проговорил Слизнорт -а ведь с Иваном происходило точь-точь то же самое, что и на этой картине. -Но там, на картине, ребёнка ведь запытали, -заметил Малфой. -Да, запытали... - объяснил ему старик, - а вашего друга что - разве нет? Из-за сердца он там, наверное, чуть было не приказал долго жить. Сердце - штука сложная и непредсказуемая - даже учёные из немагического мира относятся к нему сверхделикатно... Оглядев ещё раз ребёнка, Слизнорт продолжил: -А ведь перед ним стоял такой же выбор. Его, конечно, хотели заставить оговорить генерала ради отца; но он-то - не по годам, как и вы, умный; и понял, что оговорить генерала - значит оговорить и отца. Короче говоря, он выбирал: отец или шаткая, но условно-спокойная жизнь... Недолго думая, Слизнорт внезапно задал Малфою каверзный вопрос: -Вы, как и этот мальчик, так-то потомственный дворянин, причем из одного из самых именитых родов. Интересно, а вы бы как на его месте поступили? Кого бы выбрали? Нисколько не колеблясь, точно готовый к такому вопросу, будто продумав ответ заранее, Малфой произнёс: -Отца, естественно. Брать ту же картину с допросом мальчика: он - дворянин, близкий к государству человек; но если государство тебя предало, то зачем тогда нужны эти его дворянские привилегии? -То есть, дороже вам будет семья, -подытожил его суждение Слизнорт. -Безусловно, да, - сказал Малфой. -Что ж, разумно - героический опыт Вашего отца Вас всему плодотворно научил. Ему, как Вы знаете, тоже пришлось выбирать между Семьёй и неким условным общим благом - и он, нисколько не колеблясь, выбрал Семью, хоть и рискнул головой... Постепенно смеркалось; вся долина на опушке леса, где находился корпус с кабинетом директора, погружалась в тёплый закатный свет солнца, в тот день, под его конец, внезапно ставшего ярче. Тепло оранжевыми оттенками укрывало серые грубые стены замка и поляну, покрытую холмами, на которой сходил, образовывая где лёд, а где проталины, снег. Зака уходил за мохнатый Запрещённый лес; и усталый день клонился в ночь. Малфой, поправляя нейлоновую рубашку, стоя к панорамному окну спиной смотрел то на Слизнорта, то куда-то далеко в стену; старик же, мелкий профессор в старых прямоугольных очках, в заношенной одежде, говоря, смотрел на своего ученика. Оба они, на плечи которых все больше падало закатное солнце, чувствовали, как излучается тепло, которое под самый конец дня, за несколько минут, казалось, до заката, заменило холодный свет промозглого мартовского полудня. -Вашу точку зрения я понял, - ещё раз добавил старик-профессор, - всё прекрасно понял, и она имеет право на существование. Однако позволю себе одну оговорку. Словно думая: "Что тут может быть неправильного?", Малфой посмотрел ему в глаза. Тот, подняв брови, добавил: -Конечно, надо бы обновить статистику... Но, условно говоря, восемьдесят лет назад, когда я, начиная работать, проводил такие же опросы, ученики Вашего возраста выбирали не встать на сторону отца и семьи, а общее благо, пусть даже и условное, и защиту дворянской чести. Лет даже пятьдесят-сорок тому назад, когда было другое поколение учеников и когда учился сам профессор Шилов, так ответивших было бы где-то процентов тридцать - значительно меньше, но, все же, эта доля была бы достаточно весомая. Увидев непонимающего его реакцию Скорпиуса, поняв, что все равно придётся объясниться, Слизнорт, пояснил: -Но, понимаете, тут все сложнее. Люди же тоже бывают раз разные, и у них разные ценности. Тогда представления о дворянской чести были тождественно равны безмерной, беспрекословной преданности государству и его воле - даже если она идёт поперёк собственной жизни и ценностей. -Немного не понимаю вас, - почти перебив, оборвал его Малфой, - здесь не все так просто. Предашь - откажешься в том числе и от себя; оторвёшь от себя кусок. Тогда кто ты после этого? Чего стоишь? Да собственного ногтя не стоишь... -Скорее, это Вы меня недопоняли, - усмехнувшись, сказал ему Слизнорт, -понимаете, понятия о верности и предательстве тоже с разным временем менялись. Просто тогда, во время первого моего вопроса, выше ставилось общественное благо - а уже ближе к современности более личное стало выше. -Что-то более личное, Вы говорите? "Кто ты после этого?" Почему? На самом деле, много кто. Даже если бы мальчик с картины выбрал не семью и отца, а государство, то это бы тоже отразило его ценности. Те принципы, значит, были бы дороже и важнее. Вообще, как Вы поняли - это палка о двух концах. -Я бы все-таки остался при своём мнении, - между тем произнёс Малфой, - я бы выбрал семью и отца... -Да я и не переубеждаю вас, - усмехнувшись, ответил ему Слизнорт -ваша точка зрения разумная, имеет право на существование -тут спору нет. Но, все-таки, Вы не учитываете один нюанс. Смелым, как и добрым, легко быть за чужой счёт... А вот ради этого рисковать головой способен не каждый. Старик, так же как и ребёнок, вгляделся в темнеющее небо, он также подошёл к панорамным окнам и оперся на перилу, заграждающую разделительную полосу около него; и, встряхивая время от времени обрюзгшим лицом, глядел по сторонам на природу. -Да, я понимаю, - ответил Скорпиус, - но я бы рискнул. Смелость и способность к самопожертвованию проявляются со временем; и способность к ним надо ещё доказать. Несколько задумавшись, когда Слизнорт на него глядел и ничто нарочно не вставлял, будто желая, когда тот заговорит, Скорпиус добавил: -И, надеюсь, если надо, то я это докажу.... Неожиданно тепло и добро улыбнувшись, Слизнорт посмотрел ему в глаза и сказал: -Вы все правильно понимаете, Вы не по годам умный... но это, как Вы говорите, остаётся только подтвердить. Кряхтя, оттолкнувшись и отодвинувшись от перил окна, Слизнорт встал, оправившись, к нему полубоком, и добавил: -Ваш отец вот подтвердил; он хоть и бывший Пожиратель Смерти, но все-таки его считают героем войны; и ваш друг тоже это подтвердил... Так что он действительно совершил подвиг - отнеситесь к этому с пониманием. Но он скромный и разумный - и поэтому об этом никогда сам бы не рассказал. -Да он не скромный, а в принципе очень закрытый, - вздохнув, произнёс Скорпиус, - даже... скажем, как сейчас -если у него что-то болит, даже угрожающе -он сам об этом никогда не расскажет. -А вот это плохо, - произнёс старик, понимающе вздохнув, - как я понял, ситуацию можно было вполне предотвратить, и достаточно было бы, если бы он сам признался, что ему плохо. А если учитывать, то, что с допроса он вернулся вообще совершенно обескровленный - это было так вообще просто позарез необходимо. Очень закрытый он человек - как мы с вами уже обсудили... Немного подумав, Скорпиус также спросил: -Погодите, а что мы тогда с ним должны сделать? Надо бы его тогда под наблюдение медиков отдать... Температура в данном случае легко может вызвать осложнения на сердце. Это не просто простуда на нервной почве, как он пытался от нас отбираться. -А вот и нет, - жёстко, но деликатно, улыбнувшись, ответил ему старик-профессор, - сейчас ему как никогда нужны именно Вы. Если Вы будете с ним сейчас и мы его не выдернем из привычной обстановки при этом -то Вы наиболее эффективно его поддержите; а если Ивана отправить в наше больничное крыло -то ничто его от осложнений там не убережёт, даже Ваша поддержка. -Это - да; но если какой-то критический казус произойдёт, то я один не смогу ему помочь... -Вы бы знали, как эффективно работает сила внушения, и в том числе сила поддержки! - будто не слушая его, возразил ему немедля Слизнорт, - Ваша поддержка поможет ему больше всего, и никакая медпомощь ему тогда не будет нужна! Если что - зовите меня в любое время; а я Вам такую справку выпишу, что Вы сможете уходить с уроков когда угодно - даже прямо посреди. Продолжало темнеть; и маленькая долина погрузилась в черно-серый мрак. Отблески голубого на небе совершенно погасли; и в коридоре пришлось зажечь электрический свет, поскольку звезды на потолке, блестя, толком ничего не освещали. -Зовите, если что, короче говоря, - поспешил подытожить Слизнорт, - пока Эдмунда тут нет - я на факультете главный. Ваша поддержка сейчас Ивану будет гораздо нужнее, чем любая медицинская помощь. -Надеюсь, смогу ему помочь, - под конец ответил Скорпиус. -А я надеюсь, что у Вас все получится, - улыбнувшись, когда они двое уходили, произнёс Слизнорт. Между тем, прервавшись, все замолкли. Над долиной, зажатой между лесов, над узкой её полоской, уходившей в еле заметный овраг, разгорался жёлто-оранжевым заревом закат. Снизу корпуса замка, похожего на бастион, слилась вокруг мощных стен старая брусчаточная дорога, пережившая войну и реконструкцию. Чернел зелёный ёлочный Запретный Лес; Малый Лес, доступный для всех, смотрелся все ещё белёсо, но сумерки конца марта настигли его. Малфой, ненадолго обернувшись, смотрел в эту даль. На некоторое время он обратил внимание на тускневшее и синевшее бездонное небо. В нём, точно после дождя, как огромные корабли и материки в бескрайнем океане плавали серые, только больше чернеющие в наступающей темноте, облака. Холмы где-то в дали леса засыпали, погружая в тёмную дрёму все в округе; облака, идущие на северо-запад с востока, где ещё мерцал ночной свет, с иссиня-черных участков оседали за этими дремлющими тёмно-синими зелёными шапками.