Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

-Да просто Эд велел мне всегда брать миндальное, а оно больше похоже на нечто среднее между крупой и песком, что растворили в воде. Ну а "кошерная", как ты говоришь, еда: что сказать, во-первых - она путь и простая, но не кошерная. Эд пусть и готовит хорошо, но всегда относится к процессу готовки очень просто, будто это какие-то "недозелья", так их назовем. Может, поэтому они и получаются такими. Хотя погоди, ты же часто сладкое ешь? Так можно, что ли? -Ну, сейчас далеко не так, как было в детстве, - объяснил Скорпиус, - сейчас гораздо легче. Тебе вот, например, на метле летать противопоказано. -Да, Эд раньше на это смотрел косо. Во многом, из-за того, что он сам с ними не дружит. -Я вот так смотрю, Эд тебя очень бережет. Он тебя чуть ли не на руках носит. -До недавнего времени было и такое, - усмехнувшись, ответил Ваня. Он было готов лечь ещё, но пристальный взгляд Скорпиуса ему не позволял это сделать. В глазах помутнело, и с секунды на секунду по ним были готовы пройтись искорки. Ивана не отпускала температура. Перед ним мелькали пятна, которые, стоило повернуть голову, через мгновение исчезали и появлялись новые. В ушах звенело. Сердце то опускалось в ребра, то трещало в груди, как мопед, который заводят на морозе. Было то холодно, то жарко. Ваня смотрел куда-то вперёд пустыми глазами. Ему вспомнилось, как он познакомился с Эдом ровно полгода назад. Тогда Шилов часто разговаривал с Иваном, будто родной отец. Вспомнилось, как он проводил его за руку по лестнице и помогал после подъёма или спуска, каждый из которых был тяжёлым, прийти в себя и отдышаться, а иногда и вовсе тащил на руках до ванной комнаты. Вспомнились почему-то и сами руки: они были аккуратные, с длинными пальцами и то холодные, то теплые, но не особо подходящие по калибру для тела и способные много захватить. "Как хочется побыть на руках у Эда," - подумал на секунду Ваня, хоть и понимал, что он где-то далеко отсюда, решает вопросы государственной важности и прибудет к нему ещё не скоро. "Наверное, я брежу," - подумал Ваня, но эта навязчивая идея настойчиво пристала к нему. Сам он сидел с полузакрытыми глазами и тупо смотрел то ли на стену, то ли на Скорпиуса. -Кажется, лучше не становится, - произнес тихо Иван, - как была температура, так и остаётся. Слабость - та же ситуация. Может, нам лучше Слизнорта позвать, а то к завтра что ещё нарисуется? -Понимаешь, только вот дело не в том, - улыбнувшись, тепло ответил ему его друг, - тут чистая психология, как и в прошлый раз. Что было тогда, ты помнишь. -Да, но всё-таки... - попытался возразить Ваня. -Ты очень скучаешь по Эдмунду, это надо понимать. Ты к нему уже привязался, и причем давно. Лучше ложись. Скорпиус подвинул на кровать подушку. Он жестом велел прилечь, и накрыл одеялом. После этого он положил Ивану на лоб смоченную водой тряпочку. -Вот так, надеюсь, легче, - прокомментировал свои действия он, и заметив, что Ваня покраснел со временем, сказал, расстегивая ему рубашку пижамы, - ты бы лучше расстегнулся. Вот, так легче? -Да, - тихо ответил Ваня, - интересно, Скорпиус, а взрослеть всегда больно? -Это ты к чему? - переспросил его Малфой. -Ну просто интересно, всегда ли надо страдать, чтобы, как говорится, "вырасти"? Надо ли всем так на получат пинков от жизни, как мне? -Ты, наверное, просто хочешь, чтобы тебя пожалели, - ответил Скорпиус, усмехнувшись. -Нет, понимаешь, дело не в этом, я уже давно так думаю. Всегда ли больно становиться взрослым, как мне? -Ну, наверное, нет, - задумавшись на время, ответил Малфой, - у меня во такого на было. Но, наверное, всегда надо через что-то пройти, чтобы стать кем-то. Ваня тяжело вздохнул. Он устало лег, и закрыл глаза, будто был готов заплакать. Скорпиус в тот момент тихонько потрогал его, будто хотел попросить прощения. -Извини, пожалуйста, если я тебя обидел, - произнес он, - ты вообще не должен был проходить через такое, через что прошел. И Эда жалко, и то, что вам пришлось так разойтись на время. Мне и жалко тебя, честно тебе говорю. Ваня попытался резко подняться в тот момент. Он резко открыл глаза, но Малфой попытался его предупредить, сказав: -Погоди, пожалуйста, не вставай так резко. Глаза резко будут мерцать. -Ладно, но я не за этим, - улыбнувшись, ответил ему Ваня, резко сменив тон, - есть ещё второй вопрос. -На этот раз последний? -Да, на этот раз последний. -Ну, давай, я попробую ответить, - произнес Малфой, готовый слушать. -Можешь сыграть что-нибудь? Что помнишь? Малфой не ответил ничего, будто стал подбирать в памяти нужную композицию, подходящую под ситуацию. На мгновение он принял задумчивый вид, будто вспоминал, но в итоге произнес: -Знаешь, я как-то раз, лет в девять, наверное, болел много, прямо очень много в один год: один раз даже три месяца подряд. Я тогда просто, наверное, еле живой был. Мама меня лечила - так же, как и Эд тебя в недалёком прошлом, тоже на шаг от меня боялась отойти. Я и не знаю - почему произошла вдруг такая вспышка, хотя за меня всегда так беспокоились? -Наверное, чистая случайность, - предположил Ваня. -Может, через эту болезнь мне пришлось взрослеть, - размышлял вслух Малфой, - наверное, я тогда и стал таким, как сейчас. Относительно тебя мне тогда повезло: все сплотились вокруг меня: и мама, и папа. Кстати, мама, как и у тебя Эдмунд, ни на шаг не отходила от меня, даже с ложки кормила. И теплое молоко... Что удивительно, мне, когда я заболеваю, вспоминается именно оно. Не миндальное, как у тебя, а жирное ещё такое, горячее, которое специально нагрели. -Может, как и в моем случае "Искусственная кровь", - вставил Ваня. -Ну, у тебя это сработало, у меня - не сработало. Меня с нее рвало, хоть Эдмунд и уверял всех, что это - панацея. Может, она в твоём случае работает просто из-за эффекта Плацебо, что ли. Со мной такое не сработало. -Хотя погоди, - подумав, сказал Ваня, - я-то благодаря ней и выжил прошлой весной. Эд меня ей заранее напичкал, и я в снегу остался жив. -Тогда, может, значит, ты сильно в нее верил. Слизнорт же говорит: это не панацея, пусть и одно из самых устойчивых зелий. Молоко тоже, с ним та же история. Я сегодня утром инстинктивно за ним побежал, может... потому что оно у меня всегда с домом ассоциировалось, наверное. Я, честно говоря, не подумал: может, у тебя была непереносимость лактозы, я просто этот фактор не учел. -Да, понимаю тебя, - ответил ему Ваня, - хотя ничего страшного: ты же видел, что ничего страшного не произошло. -Но и искусственную кровь тебе тоже, может, не надо было пить в таких количествах, - усмехнувшись, произнес Малфой, - она, вообще, была изначальна придумана для того, чтобы настоящую кровь заменять. Вздохнув, он продолжил, говоря уже более медитативно, не так торопливо: -Вот, наверное, как-то так: теплое молоко у меня ассоциируется с мамой, с моим домом, а у тебя "Искусственная кровь" - с Эдмундом. -Может и да, - предположил Ваня, и продолжил, тихо усмехнувшись, - точнее, так и есть. Я тебе больше скажу: вы с мамой - два сапога пара. -Представляешь, папа то же самое говорит, только постоянно, - улыбнувшись, ответил Малфой, - ты, кстати, сказал это сейчас таким же тоном, как и он! И кстати, Эдмунда будто клонировали, и получился ты. -Да, есть такое, - вздохнув, заметил Ваня. -Мне даже в определенный момент казалось, что я начну немного понимать по-русски, - добавил Скорпиус, - как виду вас двоих, так понимаю по вашей интонации, что вы друг другу говорите. И ещё я удивляюсь одному моменту: ты просто очень сильно переживаешь за Эдмунда. Я за маму так никогда не переживал. Честно говоря, я то и дело удивляюсь, насколько ты доверяешься нам с ним и как ты неохотно пускаешь в свой внутренний мир всех других. -Да, есть такое, признаю, - вздохнув, ответил Ваня. -Послушай, я тебя не отчитываю, - попытался объяснить ему Скорпиус, - просто послушай. Что удивительно - ты и ко мне привязался, причем очень быстро, буквально за неделю. И до сих пор не отпускаешь меня, и ни на кого другого не смотришь. -Ну, меня так жизнь научила, что уж поделаешь. Сможешь ли ты меня переучить жить нормально - не знаю. -Да я на это и не претендую, - улыбнувшись, ответил ему Скорпиус, - моя цель - не ломать тебя, и не было у меня никогда такой цели. Главное, что ты смог научиться доверять и привязался к нам. Это просто удивительно - у тебя прогресс налицо, я бы сказал. -Ну-ка, подо сюды, - внезапно потребовал Ваня. -А что? - сменив вдруг тон, ответил вопросом на вопрос Малфой. -Да просто. Скорпиус, сделав ловкое движение от низа кровати к ее изголовью, подобрался к Ване. Тот сидел, поднявшийся, и смотрел на него немного сонным, но счастливым лицом. Он еле видно улыбнулся, и эта улыбка на его бледном лице внезапно будто сверкнула в однотонной комнате. Он был счастлив, и пытался, по-видимому, хоть как-то выразить свои эмоции. -Ты чего? - поначалу тихо рассмеявшись, спросил его Скорпиус. -А вот чего, - ответил Иван и, не медля ни секунды, бросился на него, стиснув через мгновение в своих объятьях. Он, обхватив друга за плечи, почувствовал, что они тонкие и костлявые, и даже поначалу показалось, что они сожмутся в кулек костей. Ваня прижался к нему, и обхватил его. -Это что? - усмехнувшись, спросил у него Малфой. -Просто, - ответил Ваня, - просто мы обнимается довольно редко. -А, ну тогда вообще да. Тебе же от этого легче, поэтому почему бы и нет? Ваня не мог его отпустить, прислонившись к нему и не меняя позу. Малфой вывернулся из его ловушки первым. Он сел на свое прежнее место и произнес: -Мама мне, когда я болел, часто на фортепиано играла - и мне становилось легче. И я сидел рядом и слушал. Что интересно - у меня ничего не болело тогда. Я как будто замирал каждый раз, и все каждый раз было как по-новому, все как в первый раз слышалось. Хотя и играла она, как я потом понял, одно и то же. -Да, я помню, как она играет, - вспомнив, ответил Ваня, - реально заслушаешься. -И ещё папа мне говорил периодически, типа: "Зачем сразу с духовых? С клавишных хоть начни!" Ну а я гнул свою линию. Мама меня в этом поддерживала. Ну а потом, как стал болеть, стал играть с ещё большим интересом. -Как ты думаешь, это чистая случайность? -Ну, что все это произошло осенью-зимой - это да, именно поэтому я был заперт в доме. Ну и сольфеджио я тогда умудрился выучить. До этого мама пыталась научить, но это был, в основном, дохлый номер. -И сложно было поначалу играть? -Честно говоря, я на это, сложно или несложно, не смотрел, - усмехнувшись, ответил Скорпиус, но потом переменил тон на более рассудительный, - я просто играл - и все. Мне это просто нравилось; я, наверное, здесь просто вошёл во вкус. Что сложно играть, что не сложно - я берусь за все, да и тогда брался за все. Сольфеджио? Теория музыки? Да ерунда: не без маминой помощи, но я во всём разобрался. Попытаться тебе объяснить это все на пальцах? Ну, я этим как раз и занимаюсь, в остальном - дело твое. -Наверное, когда человек бунтует, он всегда взрослеет, - предположил Ваня. -Наверное, тебе просто Эдмунд в голову вложил эту мысль, - ответил ему Скорпиус, - вернее, объяснил тебе ее на пальцах, и ты суть понял, но суть эта была очень обшарпанная. -Ведь главная ценность взрослого человека - это свобода, - сказал Иван. На этот раз он произнес это более уверенно, - свобода - в плане распоряжаться своей жизнью единолично. Для стариков и детей это - защита, а для взрослых - свобода. Чтобы получить свободу, надо ее заслужить, то есть надо доказать, что ты её заслуживаешь. А бунт - один из самых доступных для этого способов. Я понимаю это вот так. И в них твоем случае, как ты говоришь, "пойти сразу с духовых" - это тоже одна из форм бунта. -Ну что, доказательство засчитано, - усмехнувшись, ответил Малфой, - и, думаю, ты это доказал. -Я доказал? Уже, что ли? -Да, ты это уже доказал. Ты просто живёшь счастливо, надеюсь, ты тоже так думаешь. Ты остался жив, и реинкарнировался, что ли... в самого себя. Ты научился снова доверять и дружить, да и просто посмотрел, что мир бывает другой. -Интересно, а как ты понял, что у меня прогресс? Я же, всё-таки, остаюсь очень закрытый, как и раньше? -Честно говоря, да. Сначала может казаться, что ты - просто как скала, о которую все разбивается; такой же чёрствый, материалистичный и твердый, может, даже и циничный. Но, как выяснилось, ты очень тонко все чувствуешь и переживаешь, с четким моральным стержнем, ценишь свою свободу; оказалось, ты очень сильный... Ты просто повзрослел раньше времени, и просто хочешь ещё побыть ребенком. Малфой на несколько секунд взял паузу. Ваня будто смотрел ему в рот в это время, и ждал, что он скажет. -Что же, я понимаю тебя, - продолжил внезапно Скорпиус, - и я тебе в этом помогу. -Да? - улыбнувшись, спросил Ваня. -Да, самым лучшим образом, - улыбнувшись в ответ, сказал его друг, - давай я тебе что-нибудь сыграю? -Давай, - не соизмеряя тон, вдруг резко, взахлёб потребовал Ваня, - что помнишь. -Что помню - это всегда пожалуйста, - ответил ему Скорпиус, доставая из кейса из-под своей кровати саксофон, - это когда хочешь. -Я сяду? -Нет, можешь лежать. Хотя знаешь что? Попробуй заснуть под эту музыку. Тогда ты точно будешь спать здорово и хорошо. Ваня перевернулся с бока на спину и приготовился слушать. Малфой встал перед ним у противоположной страны с инструментом и взял его наизготовку. Ваня тег тогда в привычную для него на тот день позу, но еле видно облокотился на подушку. Он глубоко дышал в тот момент, надеясь поймать, как всегда он это делал, первые звуки музыки и слышать из уже на выдохе. Скорпиус, повесив свой инструмент себе на шею, на некоторое время остановился у противоположной стены, тоже закрыв глаза. По-видимому, он настраивался на длительную игру и, может быть, вспоминал нужную партитуру. Ваня тогда подумал, что его друг почти точно будет импровизировать, уже начал представлять, как он будет играть. Иван сидел полулёжа и уже представлял того, как Малфой начнет играть. Сам он периодически представлял, как стоит на его месте и играет эту музыку сам. Он просил Малфоя сыграть ему что-нибудь то и дело, но доходило до этого не очень часто. Каждый раз Ваня был доволен тем, как играет его друг, а иногда и просил дать ему подумать, чтобы сыграть что-нибудь самому. Музыка началась внезапно. Скорпиус резко выдохнул и, не надувная щек, издал первыез звуки. Саксофон, медная изогнутая труба, внезапно заголосила. Ваня, задержавший к тому времени дыхание, наконец выдохнул в первую секунду игры и отдался слушанию ее. Первые звуки новой музыки были густые и клубящиеся, как туман над озером утром осенью. Ване на секунду представилось, как он видит этот самые туман: ночью минувшей осени он часто его наблюдал. Белое месиво над чёрной водой накрывало водную гладь, как толстый слой снега зимой, накрывший лёд. Ночь была такая же темная, как и в тот день, но ветер не спешил завывать. Снег, как его представлял Ваня, был такой же рассыпчатый, как и в эту зиму, и он стелился вдоль земли между гор. Музыка была поначалу густая и неспешно текущая, стелющаяся и четко вписанная в ритм, который был, как он понял, четыре четверти. Она лилась из горловины инструмента как медленный марш, в котором, благодаря особенностям инструмента, исключили солдафонство и сделали больше подходящим на медленный вальс. Скорпиус держал его, перебирая пальцы на блестящем медью тубусе, и до Вани еле слышно доносились, как в местах, где музыка затихает, он тихонько лязгает по клавишам. Он перебирал руками легко, будто они ничего не весили, будто были отдельным организмом. Он играл музыку, похожую на нечто среднее между маршами, колыбельной и арией, и делал это легко и непринужденно, хотя и было понятно, что он импровизировал, поскольку, по-видимому, учился играть эту пьесу уже давно. Иван расслабился в нежных потоках струящейся музыки. Ему представились бесконечные холмы вокруг замка, разбросанные как галька по долине. У более удаленных из них рос лес, и они сами, изрядно возвышающиеся над своим собственным подножием, вверху своем обнаруживали причудливые и поражающие разум изваяния. Камни стояли на их верхушках, устремляющихся над небольшими живописными ложбинам и ущельями. Леса на них практически не было, лишь время от времени попадались отдельно стоящие деревья. Черных лес рос в противоположную сторону от этих холмов. "Мы же это все видели," - подумал Ваня. Он вспомнил в очередной раз их осеннюю прогулку в горы, которая произошла в одни из выходных в октябре. Он так и запомнил бескрайние холмы: как такие живописные готические фигуры, поражающие своим колоражем и размерами. Музыка переливалась как неспешная река, струящаяся. Она могла быть блестящая и чистая, почти прозрачная, как Ухтома, или такая же темноводная и полноводная, как Эйвон у "Малфой-менора". Она неспешно перетекала из ноты в ноту, из такта в такт, как небольшая река. Она же казалась темной и сверкающей, и притом одновременно искренней и прозрачной, как дневные потоки света. Ване показалось, что он идёт где-то ночью и что всматривается в ночное небо, заботливо на несколько часов накрывшее землю своим густым одеялом. Ване казалось, что он присмотрелся вверх, подняв голову, и увидел множество звёзд. Наверное, была весна в самом раскрытии, как только природа начала пробуждаться после странного томного зимнего сна, и поэтому они пока ещё не звенели. Звёзды, несмотря на это, ярко мерцали и блистали где-то в своей вышине. Ваня лежал, наконец расслабившись, с закрытыми глазами, и представлял себе эти самые звёзды. Представлял он, как они, далёкие, будто смотрят на него и как будто подмигивает ему. Это же и отразилось в финальной части этой музыки, когда Скорпиус отыгрывал последние ее ноты, такие же густые и теплые, но свободные, и ни этом как будто подмигивающие Ване. Они прозвучали незаурядно относительно всего произведения, звучавшего до этого; казалось, что эти звуки похожи на его недавний разговор со Скорпиусом. Сейчас Ваня лежал, готовый к тому, чтобы уже наконец заснуть, а его друг все стоял и играл, будто не планировал на этом останавливаться. Дальше музыка сделала несколько витков и залилась, заструилась, как ручеек. Она была текучаяби длинная, такая же успокаивающая и умиротворяющая. Она была такая же лёгкая и проворная, как его первые капли тусклым летним днём. Казалось, что и взаправду капает плавно летящий на землю дождь,. Он будто укладывал Ваню спать, желая ему спокойного сна, и в то же время так же величественно, пусть и потише, звучал. Этот дождь так и вообразился Ване: он проходил по зелёному парку, по столь же зелёной листве; он застревал в его земле и дорожках, проникал сквозь них и высыхал там за считанные секунды. Дождь своим громадным серо-синим облаком накрывал всю местность, стараясь промыть ее всю. "Как хорошо, что у меня есть ты," - подумал Ваня. Ему впервые за несколько дней захотелось заснуть. Вспомнилось, как его хвалил Малфой, как говорил, что у него все получается. На этом моменте Ване получилось расслабиться, и он заснул на ночь. Малфой доиграл очередную музыку до конца, и, убедившись, что его друг спит, сложил разобранный саксофон обратно в кейс и ушел в ванную. Была глубокая ночь.