Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

Шилов в тот момент не поверил своим глазам и ушам. Перед ним был вроде как тот же самый Ваня, что и год назад, один и тот же человек. Но по суждениям, которые он озвучил только что, этого понять было нельзя. Эдмунд впал в ступор и стал стоять с таким видом, будто у него вот-вот отвиснет челюсть от удивления. Ваня в это же время наивно и немного осуждающе смотрел на него, будто что-то пытался ему объяснить и делал это очень долго и старательно, а он так и ничего не понял. Он на минуту посмотрел ему в глаза. Стараясь вглядываться незаметно, он зашел в них настолько глубоко, что, казалось, заглянул ему в душу. Ваня смотрел на него по-детски непосредственно, не подозревая ничего, и так, будто хотел более-менее корректно задать риторический вопрос: "Ты что, так ничего и не понял?" В таком виде он был совершенно неузнаваем, несмотря на ту же прическу, тот же цвет глаз и волос, ту же одежду. Взгляд его тоже был абсолютно неузнаваем: он смотрел не уставшими глазами, как раньше, не смотрел в одну точку, будто вспоминал что-то плохое, как, например, он смотрел на Шилова год тому назад. Тогда Шилов видел его стеклянный, размытый взгляд и невольно ассоциировал Ваню с самим собой. Сейчас же глаза у Вани блестели, а у Эдмунда оставались такими же, смотрящими несколько менторским тоном. Они, пусть еще и оставались впалыми последние двадцать лет, еще смотрели из своих пещер и казались темными тоннелями. У Ивана он видел то же выражение лица, причем неоднократно, но не в этот раз. Глаза мальчика блестели и временами на редкие доли секунды бегали по глазницам. "Я от тебя такого не ожидал", - подумал сперва Шилов, вырвавшись из оцепенения. Для него было странным, что Ваня говорил о том, что не обижен ни на что. Эд смотрел в пустоту, не зная, что говорить. Для него казалось, что ребенок повел себя мудрее, чем он сам. "Я, наверное, не отпустил прошлое, как он," - подумал Шилов, - "Не отпустил, вот поэтому и тащу за собой то, что тянет меня всегда вниз." Ему было странно видеть Ваню в таком свете. Сейчас он ему вдруг представился как другой человек, как совершенно другой, нежели тот, которого он встретил в апреле прошлого года. За все это время, от апреля до апреля, он изменился до неузнаваемости. "Неужели он был мудрее меня?" - промелькнула вдруг мысль в голове у Эдмунда, - "Неужели он понял всего за год то, что доходило до меня двадцать лет? Просто неузнаваемо, как это могло произойти. То ли он старался больше меня, то ли я был гораздо больше него жесткий и неуступчивый. Судя по тому. как переменилась жизнь меня и его, это можно вполне назвать чудом. Да, временами, особенно поначалу, было тяжело. Ведь как тяжело тянуть за собой груз, который намертво подвешен на твои плечи! Так же тяжело было мне. А ему-то как? Наверное, такая жизнь убедила его в необходимости перемен. Да, мне было сложно, но такой, что ли, революции, а потом возрождения, я не знал никогда, в отличие от него; может, поэтому мне было так тяжело." Смотреть на ребенка, перед которым вдруг резко поднялось уважение и который вдруг буквально наголову перерос, Шилову было странно и стыдно. Он теперь смотрел на Ваню так, будто он стал гораздо выше ростом, метра под два, и Эдмунд, стоя перед ним, чувствовал себя так, будто упирается ему в локоть и дышит ему в грудь. "Ты меня победил," - подумал он вдруг и вдруг захотел встать на колени перед ним, будто на милость победителю, - "Ты понял эту жизнь лучше чем я". Шилову было стыдно за то, что он, здоровый лоб, был таким неуступчивым и ригидным всю жизнь, из-за чего, как ему казалось, весь процесс перемен в нем самом затянулся на долгие годы. Он долго ассоциировал его с самим собой и, возможно, из-за этого, из за схожести жизненного пути и характеров, они так быстро привязались друг к другу. Возможно, из-за этого Шилов никогда его не ругал и не наказывал, но при том сохранял свой авторитет - из-за общих проблем, которые он сам пережил когда-то давно, но так и не решил их и которые в то время стояли перед Ваней. Не в первую очередь из-за педагогических соображений, а именно из-за этого Шилов никогда не повышал на Ваню голос и тот всегда ценил его и боялся огорчить лишний раз. Теперь же Эдмунд понял, что его же питомец всех переиграл и при этом стал морально выше его. Шилов всегда ловил себя на том, что заигрывался в него. Как всегда, когда мог, а особенно в самом начале и сейчас, после долгого и напряженного расставания, ходил за ним по пятам и всегда старался быть с ним. Как он ухаживал за ним, когда тот болел, и как часто, в большинстве случаев - баловал его, как самого себя, причем абсолютно без повода, не боясь, что тот избалуется и станет наглеть. Как ьыл виноват в том, что Ваня чуть не умер, и очень долго, вплоть до сегодняшнего дня, чувствовал себя виноватым перед ним, пусть и никогда не извинялся вслух. Как Шилов одевал его, даже тогда, когда он сам мог это сделать, как все время заглядывал ему в рот, когда он ел, будто хотел кормить его с ложки. Как успокаивал его поначалу по ночам, когда нга некго аходили панические атаки. Как был его ногами и носил его на руках, когда тот не мог ходить. Как был его сердцем, был его легкими, а часто был и его правой рукой. Как часто вдруг сам переламывавался где-то внутри, в глубине себя, и, как ему самому тогда казалось, не сохранял самообладание и срывался на нежности, напрочь оставляя аристократическо-олигархический апломб и, забывая себя и свой наработанный с годами менторский тон, становился в те моменты с ним, своим воспитанником, в один ряд, оставляя при том все нажитые с годами установки и условности. И что же он видел? Ваня его перерос. Ваня стал гораздо больше и мудрее его, понял то, что сам Эдмунд не видел и не чувствовал и, видимо, не хотел. Ему казалось, что уже самому ему надо перепроходить тот путь и жить и действовать так, будто он сам - ученик Вани. На самом деле, Шилову было сложно переменять себя, и процесс неизвестно из-за чего затянулся. Но он сам вдруг понял, что этому нет оправдания, поскольку Иван оказался гораздо сильнее его, чтобы перестроить себя, и мудрее, чтобы сделать это безболезненно. "Возможно, ему повезло," - пронеслась мысть в голове у Шилова, - "Нно ведь и мне повезло не меньше! Я не вырос, и мне предстоит измениться тоже. И ориентироваться надо будет как раз-таки на Ваню". Так он думал, стоя под дубом у озера, на том месте, где была могила его псевдонима. Он на секунду, не дыша и боясь перед Ваней, глянул туда, на потрескавшуюся и покрывшуюся плесенью плиту. "Не пора ли и мне поменяться?" - подумал он, вернув взгляд на Ваню, - "Одни раз я уже изменялся и, еще тогда, умерев как Северус Снегг, я сформировался как Эдмунд Шилов. Теперь же, кажется, как он я тоже уже отжил себя". Он подумал, что ему предстоит еще долго меняться и становиться другим, таким, которым стал Ваня. Теперь же роли для них двоих поменялись местами. Ему показалось, что он сам уже стал учеником, но стало ясным, что ему самому еще предстоит учиться и учиться, причем у своего ребенка, у Вани. Эдмунд смотрел на него уже не со страхом и удивлением, граничащим с шоком, а с уважением; ведь Ваня вырос в его глазах и изменился до неузнаваемостб, а он, его учитель, понял, что больше нет смысла удерживать пьедестал и считать себя великим и умнейшим, и что пора оставить титулы и спуститься с небес на землю, признав поражение в этом негласном соревновании и, наконец, самому стать учеником. Ваня стоял перед ним, и эмоция на нем переменилась. Он смотрел на него уже не как на дурака, а немного удивлённо, не понимая, что это с ним и что ему делать. Он не мог разгадать по лицу Шилова что он испытывал, и не рисковал спросить. Эдмунд заметил, что Иван смотрит на него с таким же взглядом, как и у него, когда тот его наставляет о чем-то. Ветер подул, и в Ваниных глазах проявились слезы, которые внезапно поплыли в глазах. Он быстро утер их белым рукавом и, встав немного по-другому, стал смотреть глаза в глаза Шилову. Тот, не дыша, стоял перед ним, но, пусть и был растроган, не рисковал ничего делать. Он был растроган, и, смотря на Ваню, на знал, что ему сказать и как вести себя дальше вообще. Ветер снова подул. Иван стоял около зарослей у берега, галькой уходящего в бездонное синее озеро. Ветер снова дунул на него, но тот, сначала не подав вида, подошёл к Шилову ближе, встав уже под широкую крону дерева. Он поправил волосы рукой и засунул ее в карман, будто она замёрзла. Ему было непривычно видеть Эдмунда в таком положении, когда тот в смятении и не знает, что бы ему сказать. "Что это он?" - подумал в очередной раз Ваня, смотря на него, готового пасть перед ним ниц. Иван стоял на берегу, казавшийся тонким и худым, несмотря даже на то, что уже таким не был. Тень от него падала на мелководье, и он стоял прямо у кромки воды, смотря периодически слезящимися глазами то на Шилова, то на то, что было вокруг. Белая рубашка на нем ослепительно ярко отражала свет весеннего солнца, а светлая кожа лица сливалась в весенней водой. Со стороны, еще от дороги, ведущей к замку, он казался световым пятном, появившимся где-то у берега. Теплый ветер обдувал его со всех сторон, и часто он проходился по лицу рукой, утирая слезящиеся глаза. Шилов, все еще стоящий под деревом, всмотрелся в него, любуясь им в очередной раз. "Что ж, ты переиграл меня," - подумал он, глядя на Ваню, стоящего перед ним у берега совершенно спокойно и расслабленно смотрящего на закат, - "Теперь я не знаю, чему тебя еще учить. Ты сам все поймешь, когда придет время". Он бы тоже, вслед за ребенком, смотрел на закат, но, будучи в ступоре, не мог шелохнуться. Тень дуба контрастировала с ослепительной кромкой воды. Так же в разных местах стояли Ваня и Шилов. Первый из них все еще прохаживался вдоль воды и возвращался то и дело обратно, пиная и раскидывая ногами песок и наблюдая как он крупной бело-желтой пылью разлетается в разные стороны. Он ходил по этой отмели и периодически оглядывался на горы вокруг и замок. Ему не пришлось задуматься о том, что в данный момент испытывает Шилов. "Как ты умеешь радоваться жизни," - подумал он, - "Я бы не смог так никогда. Ты ходишь по песку, смотришь на горы и на небо, а я смотрю на тебя". Внезапно ему показалось, что медлить больше нельзя. "Надо признать поражение," - подумал он и, дождавшись, когда Ваня в очередной раз подойдёт поближе, сказал: -Слушай, Вань, мне тут надо тебе кое-что сказать, - сказал он тихо, почти что шепотом, как он обычно говорил с ребенком. Ваня, стоящий у берега у воды, обернулся в его сторону. Пригладив на ходу волосы, он дернулся и поскакал к нему, запрыгнув на коку, из которой выступали коряги. Шилов, отойдя несколько метров из-под дуба, на лету подхватил его за руки и помог подняться, отпустив уже на земле. Задним ходом отойдя обратно, он позволил его отойти поближе и, наконец, когда они остановились друг у друга, вдруг дернулся, замер и замешкался перед ответственным моментом. -Ты... ты меня победил, - сказал он, глядя ребенку в глаза. Заставив себя выйти из ступора, он подогнул ноги и ловко, буквально за секунду, встал на колени и, прощупав сухую траву на земле, обнял ноги Вани, упираясь прямым лицом в костлявые коленки. Казалось, Шилов хотел как можно полнее расщупать их и будто нашел то место, которое зарастил, когда оно было сломанное. "Как же много времени прошло," - со слезами на глазах подумал он, носом прощупав срощенную коленную чашечку и уткнувшись лбом в худые ноги. Он долго их обнимал, прощупав все еще заметные кости и небольшой слой мышц. Ваня тогда затаращил глаза так, будто ему сказали что-то шокирующее, и от такого жеста чуть не сел. Опешивший, он, недолго думая, спросил: -Ты о чем, Эд? -Ты изменился, - отвлекясь от объятий, сказал Эдмунд, - ты за год изменился и понял больше, чем я за двадцать лет. Ваня, будто обдумывающий его слова, ничего не счел нужным ответить и так и остался стоять в такой позе. Он стоял и думал, что бы ему такое сказать, но так и не придумал ничего. Ваня же, завидев странную для него реакцию, посмотрел на него и произнёс задумчиво: -То есть, говоришь, победил я тебя? -Да, победил, - поднявшись с земли, произнёс Эдмунд. -Просто ты так бурно отреагировал... на коленках вот даже ползаешь. Неожиданно просто - видеть такую твою реакцию - не могу сам себе объяснить. -Это разве не про то, что надо уметь проигрывать? -Такое возможно. Просто немногие на это способны - признать победу того, кто слабее тебя. Ты в будущем это, поверь, ещё много раз подтвердишь. У человека может быть хоть четыре высших образования - а все равно он останется такой же дубовой головой. -Как бы тебе сказать, - и да, и нет... но молодая кровь всегда побеждает; а ученик превосходит своего учителя. А вот самому учителю, человеку более опытному и авторитетному, но, тем не менее находящемуся на уровне ниже, это тяжело признать. Я же думал, что все знаю и умею - но - если бы! Шилов загляделся на горное озеро сзади них дуба и могилы Снегга; от него пахло свежей студёной водой; а воздух, парящий над ним был, казалась, такой прозрачный, чистый, при этом объёмный и сладкий, что его, казалась, можно было есть ложкой. Изумрудная трава на весеннем ветерке, начинаясь от маленького каменистый-песчаного откоса, крутилась в чистейшем ветерке и, точно танцуя, склонялась перед под ним; а майское солнце блестящими лучами вилось над ней, точно пытаясь вплести в неё золочёные нитки. -Знаешь, - вздохнул, произнес он, - тут одна история происходила. Когда ты уехал, по делу меня и Арсентьева выносили приговор. И, естественно, на вынесении за подсудимыми было последнее слово. Арсентьев был в то время очень подавлен, потому речь толкать не стал. Отдувался за него я; но у меня за события, происходившие месяцем ранее, накипело. Что я только наговорил! Обвинил, помню, всех - и наших, и ихних, - во всех смертных грехах; а под самый конец чуть было не объявил всем и сразу войну. Покопавшись в памяти точно в каком-то странном хламе, вертящемся в карманах назойливо и делающем их тяжелее, Шилов, непонятно для Вани усмехнувшись, озвучил: -"Дикость, злость и цинизм..." Что же я тогда из них развил! Это, спору нет, вещи плохие; но просто на хорошее смотреть, посвящать себя ему достаточно для того, чтобы не поддаваться. Добрый же человек - это тот кто не способен делать зло, делать его намеренно... так ведь? -Точно, - улыбнувшись, глядя на него, ответил Ваня, - ещё ведь такое дело... зло ведь - индикатор добра; добро видно нам как раз-таки на его фоне. Постояв немного в тени дуба, на месте понаблюдав немного за его шелестящей новой листвой и поширкав ботинком по куче старой листвы, Эдмунд добавил: -Да, перемены все-таки вечные. И, хочешь того или нет, им надо подчиняться. Просто воспринимает их каждый по разному: строго говоря, мир это не координатная плоскость, а перспектива; и каждый в нём видит своё и воспринимает все по-своему, это восприятие индивидуально на него влияет. Эти последние события только это и подтверждают; да, эти дикость, злость и цинизм плохи; но и видят, и создают их в новом только ненадёжные люди. -Как кто? - Гитлер и Горбачев? - спросил Ваня, реагируя на его слова, - если брать ту же картину, что у нас там, в доме, висит... -А, да! - увлечённо, с жаром поддержав его доводы, добавил Эдмунд, - если эту картину брать, и её создавшего. Он принял перемены тех лет - но интерпретировал их по-своему, и стал плодить в них дикость, злость и цинизм. Потому и важно видеть хорошее, да счастливые тоже - и опираться именно на него. -Мы с тобой это как никто другие понимаем, будем честны, -прокомментировал его точку зрения Ваня. Пройдясь недолго взад-вперёд, он, глядя то в землю, то вверх, добавил: -А вообще, знаешь - Скорпиус мне недавно одну вещь сказал: и я думаю, что она правильная. Он говорил, что если нашёл после падения в себе силы подняться, воспринял опыт и живёшь хорошо и счастливо - то, считай, отомстил своим врагам и обидчикам... -И это бесспорно, правильно, - убедительно кивнув головой и улыбнувшись, произнёс Эдмунд, - только вот, жаль, я понял это гораздо позже, чем ты... Тебе это разжёвывал Скорпиус, а мне - Плугин; уже после моей скандальной, нашумевшей речи. А вокруг них в тёплом, размеренном ветре, похожем на вальс, шумела молодая зелёная листва. Воды в горном озере, холодные и свежие, рябили, отдаваясь мелкими волнами, на каменистый прибережный песок. Горы, все в зелёных, худых, точно жерди, соснах, блистали в теплом свете солнца и холодных синих блестках неба; сверкали, точно маски, их каменистые марсианские верхушки и проплешины с мелкими пещерами, пушистые белые облака парили где-то сверху: в природе, на горы и долины, где стоял новодельной твердыней замок, сквозь все жизненные вихри и перемены, казалось, вопреки всему, несмотря ни на что, веселилась весна... Вздохнув, он добавил: -А, впрочем, знаешь что? - улыбаясь, держа Ваню за плечо, произнёс Эдмунд -помнишь, я тебе, когда мы только познакомились, немногим год назад, все трещал: "Прими перемены, прими перемены..." Кажись, всю плешь этими переменными тебе проел. И ещё любопытно то, что ты как раз-таки принял эти перемены, а я - нет... И хотя бы только поэтому за тобой будущее. В то время, как они подошли друг к другу, он обнял Ваню за плечи; и на душе у них обоих стало как-то особенно радостно...