Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

И снова неслась по полям старая дорога. Ярким и блестящим от жары днём начала июня блестели местности вокруг. Чёрно-белое полотно, сплошь покрытое старыми заплатами, рябило, дёргаясь под колёсами, в глазах; жара будто расслаивала воздух. «Интересно, каково она сейчас — в Багдаде?» — думал Шилов, двигаясь по ней. -«Также как и здесь, наверное, жарко». Шилов, едя в Балтай на похороны Амира Габдуллязанова, не переставал оглядываться по сторонам. Красота глубинки, в которой ему довелось побывать в этом же районе полтора года назад, заворожила его; и бесконечное смотрение вперёд оттого ничуть не утомило глаза. Дорога виляла у основания двух зелёных холмов; на них, чуть не горя, пахла свежо полевая трава вперемешку с грязью и разноцветием. Чернотой вспаханной земли отдавали поля; на других же или зеленели подросшие озимые, или пышно расцветала гречиха. Шилов оглядывался, удивляясь провинциальным красотам точно ребёнок. Укачивания от кочек старого полотна точно не действовали на него; природа раннего лета будто захватила всё его внимание. Неспешно мельтешили едущие навстречу машины; по окраине поля вдоль дороги ехал, полз старенький трактор. Зной укрывал всю балтайскую долину; и изумрудные травы холмов, только пробудившиеся от суровой осенне-зимнего оцепенения, блестели в томном горячем воздухе. На нежно-синем небе не было ни облачка. Такую чистую высь Эдмунду было в диковинку наблюдать после серых английских туманов, стабильно ползущих, лезущих как назло закрыть солнечный свет; и он жадно дышал, точно желая ухватить с собой побольше воздуха из этого чудесного места. — Хорошая сегодня погода, надо сказать, — произнёс он, сидевший в машине справа от водителя. В Англии, в районе Солсбери, в самом начале лета, когда он только вернулся в поместье к Малфоям из «Хогвартса», стояли, точно серые стены, туманы, и солнце лишь изредка проглядывало сквозь тёмные груды облаков; его свечения, максимум заставлявшего блестеть новую зелёную листву деревьев и изумрудный газон, хватало ненадолго. Часто шли дожди; и было промозгло и холодно. «С другой стороны, есть и хорошее в том, что выбрался», — подумал он, оглядывая захолустные зеленеющие степи, и сказал вновь Столяровой, до этого почти не издающей всю дорогу ни звука: — Как на курорте у вас тут. Давно не было настолько тепло. Шилов после её комментария ещё недолго просидел в полусне, уставившись вперёд на дорогу. Будто заметив, что сидеть ему порядком надоело, Столярова заметила: — Это и есть, — не поворачивая на него голову, отвечала Нина, — сейчас ещё такая жарень будет — ты не представляешь! Все тут как дохлые тараканы будем ползать. Кстати, народу из наших здесь собирается тьма тьмущая. Конечно, Арсентьев спрятал похороны от кого только мог, но слухи уже в город уползли. Тебя ждёт, буквально говоря, встреча друзей. Будут и наши, типичные для таких событий: Рихман, Плотницкий, Плугин, Арсентьев и иже с ними; будут и некоторые городские. Например, привезём Людмилу Сергеевну твою. — Да, дела… — отозвался немногим после, задумавшись Шилов, — что они все про меня вспомнили — действительно удивительно. Думал, тут я никому не потребуюсь, что про события годовой давности все давно забыли, да и… не думал, что снова с этим городом свяжусь. — Настолько не любишь его? Посмотрев на Нину некоторое время и будто проигнорировав её вопрос, Шилов сказал: — Сон мне намедни такой снился; цветной ещё такой, краски такие яркие… Значит, была ночь. Мы с Ваней стоим у какого-то подъезда. Свежо, еле свистя, дует ветер, а нам навстречу, из дома — Габдуллязанов. Спрашивает: «Ну что, как там, на том свете? Вы оба там были, так что колитесь». Ваня отвечает: «Ну…», а я говорю: «А ты что здесь делаешь?» А он и отвечает: «Видимо, мне пора». Я: «Как пора?» Он: «Прихлопнут меня злые люди, буквально с часу на час. Встану, пойду на работу — и мне придут кранты по дороге». Встал ночью, позвонил ему, спросил, что происходит — говорит, что всё нормально. Предупредил его — он меня не послушал: он же человек нисколько не суеверный… А днём до него дозвониться уже не мог: его, как выяснилось, убили. — Что интересно, Ваня, когда умирал там, в снегу, как сам потом рассказывал, видел похожую сценку. — Рассказывал, — задумчиво отозвался Шилов, — даже, говорит, в мельчайших подробностях видел её. Сам в ней участвовал — вырвался тогда, когда там, во сне, забирал Ваню откуда-то, с какой-то серой улицы… Проснулся на лавочке в Багдаде — и ты мне тут же позвонила и сказала, что его убивают. Между двух холмовых гор, где на каменистых склонах рос лес, а на плоских верхушках цвели степные поляны, показалось село. Изумрудным заблестела июньская трава на дальних кручах; а на ближних, как они вдвоём только въехали на главную сельскую дорогу, уже отдавала приятным, но горько-жжёным ароматом лесных цветов и трав. Миновав холм на въезде, машина поехала под горку. Немного погодя Шилов спросил: — Интересно, что происходит в городе? — Имеешь в виду те же места и тех же людей, что фигурировали в прошлогодней истории? — уточнила у него Столярова. — Да, про них, — произнёс Эдмунд, отвлекаясь от смотрения вдаль и облокотившись на спинку сиденья машины. Затарабанив пальцами по рулю, женщина заговорила: — Ну что произошло? Всё старое после твоего приезда пошло по-новому. Так изменилась наша жизнь, знаешь… — То есть, стало быть, образумились там все? — любопытно спросил Эдмунд, согнувшись вбок, к водительскому сиденью. — Школа ещё стоит. В верхах после твоей, видимо, речи и попытки нового генерального прокурора, вашего Плугина, вмешаться, дело против Гадюкиной тронулось. Её, слышала, как только его назначили, недавно арестовали и отправили в КПЗ; и там начали новое следствие, учтя старые показания. Машина миновала спуск с холма. Столярова добавила: — Да, лёд тронулся; но неизвестно ещё, в какую сторону, — улыбнувшись, сказала она, — не знаем, во что это всё вывернется. Ты что высунулся? Двинься обратно — весь обзор мне тут закрываешь. И гуськом шею нечего делать. И, кстати, стихийный мемориал по Ване собирается до сих пор. Нам даже пошли навстречу — повесили у него, у входа в школу, мемориальную доску: «Здесь, в 2017 году, был замучен и зверски убит ученик этой школы Иван Козулин». Постоянно стоят свечки, свежие цветы. Даже улицу у школы, помнится, хотят переименовать. — Но улицу-то не надо, — усмехнувшись, прокомментировал Эдмунд. — Да и доску тоже, — добавила Столярова, — эх, знали бы они все, что он жив… — Я тоже согласна — не надо досок, — добавила Столярова, — он — живой человек; не памятник. — Кстати, как там сейчас с Ваней? Как там сейчас с Ваней? — спросила Столярова. — Жив, здоров, счастлив, — коротко улыбнувшись, ответил Эдмунд, — и только потому победил, только потому живёт, только потому за ним будущее. — Разумно, — ответила Нина, — сейчас ему, как и всем нам в принципе, нечего в прошлом копаться. Пора нам всем отстроить что-то новое. На дороге мелькнул жестяной въездной знак в село. — Балтай, — произнесла Нина, — кладбище тут недалеко, вообще оно на том холме. Только надо будет чуть в горку подняться. — Впрочем, действительно, вообще не надо всего этого, — произнёс Шилов, — этих всех улиц, досок… Взять того же Габдуллязанова — он очень этого не любил. Цитировал мне постоянно Маяковского: «Ненавижу всякую мертвечину, обожаю всяческую жизнь». Шилов выбрался из машины на грунтовую дорогу, спускающуюся с крутого холма, и пошёл по ней вдоль кладбища мусульман. На нём в тот день, ещё до начала похорон, суетилось и мельтешило много людей. Он заметил, что все они возятся вокруг чёрной сырой ямы, выкопанной только что. — Ну ладно, давай, — произнёс он, стремясь выйти, — к вечеру буду. Самолёт у меня в час ночи; до этого времени обязан уложиться. — Давай, дуй, — сказала вслед ему уходящему Столярова, — только давай чуть подальше тебя высажу: не в этой же луже останавливаться? «Действительно, он, старый, в самом деле был замучан и зверски убит, — рассуждал про себя Эдмунд, — тот, что был до попытки убийства — действительно убит. Но новый смог принять перемены и войти в новую жизнь…» Тогда Шилову так и представилась эта доска. Представил себе серый бетон, тротуары, железный забор и серо-белая кирпичная стена. Ему представилось, будто идёт снег, как во время его приезда в Саратов, в те дни, когда пытались убить Ваню; и на стене висит доска. На ней выгравирован его портрет, принесённый на народный мемориал, и строгим шрифтом начертаны буквы надписи: «Здесь, в 2017 году, был замучен и зверски убит ученик этой школы Иван Козулин». «Действительно, Ваня принял перемены и изменился, — подумал ещё Эдмунд, — а я бы пошёл против всего нового напролом, думая, что важнее и сильнее. Только потому он и прав — Ваня, обновлённый, живёт и здравствует; а старый — умер там, в сугробе». Шуршала под колёсами дорога. Село, расположившееся между двух поросших сосновыми лесами холмов, было представлено неким двухэтажным центром и домишками, разбросанными по долине на холмах. У подножья одного из них высился минарет мечети; у другого, у одного из домов, толпилось достаточно много народу. Местное солнце, казалось, обжигало; и его слепящие отблески сверкали на шиферных крышах села. — Это правильно, — заметила Столярова, но, как только они подъехали к центру деревни, сказала, — впрочем, приехали. Дальше сам — мне туда не положено, я на кухню пойду, готовиться к поминкам. «Что поделаешь? Люди есть люди», — подумал, осторожно двигаясь по засохшей с весны распутице, Шилов. Под ногами у него, на дороге, распадалась пылью старая грязь. Солнце обжигало его и дорогу, идущую по центру посёлка, уходящую куда-то в верхушки зелёных холмов; тени тощих вязов закрывали поросшую травой сельскую улицу. По наводкам, которые ему ранее дали родственники Габдуллязанова и Столярова, Шилов выбрался по битой дороге, заведшей куда-то во дворы, к дому умершего. Он увидел дом, выстроенный из дерева и выкрашенный в какую-то уже посеревшую от старости краску. Тонкие стёкла были мутны; и через них никак нельзя было разглядеть, что внутри. Эдмунд остановился у дощатой калитки и постучал по забору. Несколько минут ему не открывал никто. Наконец к нему, по-видимому, выглянувший в тонкое окно, вышел Арсентьев и открыл калитку. — Привет, — поприветствовал старого друга Шилов и протянул руку. — Привет. Только не через порог, — ответил ему генерал и, впустив его, наконец пожал руку, — что, как доехал? — Да нормально, — мимолётом оглядев двор, произнёс Шилов и, подумав, добавил, — относительно Англии тут вообще курорт. Арсентьев казался ему сильно изменившимся после судов. Из старика, будто покрывшегося паутиной и плесенью, глубоко впавшего в подавленность и апатию, генерал стал гораздо живее и жизнерадостнее. На похороны он не надел генеральский китель и стоял одетый легко, как и сам Шилов. Эдмунд заметил, что обычно сморщенное и худощавое лицо того за первые месяцы отставки порозовело и потолстело, а пивное пузо стало больше выпирать из штанов; в целом, по его мнению, генерал поздоровел и стал чем-то похож на радостного кабанчика. — Вижу, хорошо тебе живётся в отставке, — произнёс, иронизируя, Эдмунд. — Может, и есть такое, — произнёс Арсентьев. После оглашения приговора генерала сместили со всех должностей и, как думалось всему «Ротфронту», из-за неблагонадёжности. — Кстати, наших — с победой, — произнёс Шилов. — Наших? — усмехнувшись, произнёс генерал. — Да я сейчас толком не ваш. Я в отставке, и в это время для «Ротфронта», по сути, ничего не сделал. — А планируешь? — А вот не знаю. Тебе вот, как наши говорят, пришла куча приглашений на разные должности; но ты, как гласят кривые толки, только поржал да выкинул их. — Ну что же, пошли в дом, — предложил Арсентьев. — Тут заранее поржали — а дальше уже не положено в силу понятных обстоятельств. Да и покойников ты, наверное, не боишься — здорово крови в своё время понюхал.