Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

-Ну что, где лежит? — спросил Шилов, войдя в дом и, вопреки традиции, поздоровавшись со всеми. — Не к пациенту приехали, Эдмунд Теобальдович, — пожурил Шилова новый командующий иракской группировкой генерал Арясов. — В левой комнате, — чуть повысив голос, сказал полковник Рихман и указал на белёную дверь в зелёной до половины стене. Шилов, точно не думая, что идёт к покойнику, первым, пригнув голову, втиснулся в проём. За ним колонной вошли трое военных. — Ничего не боится, — прокомментировал такой жест Шилова Рихман. — Ага, я видел, — отозвался бывший командующий группировкой, — у него, кажется, страх иногда вообще точно атрофирован. Тело Габдуллязанова лежало полуголое. На полу под ним, казалось, побледнели доски. Застоялый воздух, в котором отчётливо чувствовался запах формалина, мерцал над телом. — Омыли? — оглянув тело и обстановку вокруг, произнёс Эдмунд. — Омыли, — ответил тихо Шилову старик-татарин, отец покойного. Под окном Эдмунд заметил расстеленные и расправленные куски хлопчатобумажной материи. Они белели ослепительно на солнечном свету, проникавшему сквозь отворённое окно и сад. Тени снаружи почему-то быстро улетучились, и стало жарче. — Ну что, заворачивать будем мы, — произнёс Шилов и, обратившись к Арясову, добавил: — Ты тут татарин — так что командуй, как делать. — Поторопиться бы, — произнёс Арсентьев, — как бы гнить раньше времени не начал, как бы чего не вышло… — И так долго в цинковом гробу держали, — добавил Арясов, — плюс ещё тащили из Москвы на поезде. Процедура проходила относительно недолго — всё было готово к завершению через десять минут. Шилов, обратив внимание на Рихмана, провявшего носилки, произнёс: — Ну что, принёс? — Принёс, конечно, Эдмунд Теобальдович! — ответил полковник, — у меня в рюкзаке лежит. — Давай тогда метнись до прихожей кабанчиком. Кладём ножичек — и закрываем крышку… вернее, заворачиваем лицо. — А зачем вообще этот фарс с так называемым «ножичком»? — спросил Шилова Арясов, — достаточно просто гвоздь положить. — Гадюкиной гвоздь положишь, — ответил Шилов, — а Амира надо любить больше. Пришёл с рюкзаком Рихман. Оттуда он достал кинжал, привезённый из Ирака Шиловым. — Погоди, — вставил Арсентьев, — этот кинжал тебе подарил новоявленный мэр Мосула. Тогда это, получается, вещь с чужого плеча! — И что? — равнодушно ответил Шилов. — Ну как что? Примета плохая. — Тогда объясни, в каком месте он мой? Сам мэр Мосула его, по-видимому, из краеведческого музея свистнул; а у меня он безвыездно полтора года в подвале лежал. Так что он по факту не мой. — Пора уже двигать, — произнёс Арсентьев. Где-то из палисадника в окно дунул тёплый ветер. Листья зашумели, заблестев в лучах тёплыми оттенками зелени; и в комнате поднялись под потолком под потоком прозрачные тюлевые занавески. За окном, ещё на сельской улице, зашумели колёса; что-то звякало, и у калитки стали останавливаться машины. — Давай сюда, — произнёс Шилов, обращаясь к Рихману. Тот расстегнул главный карман своего старого чёрного рюкзака и вынул оттуда иракский кинжал без ножен. Шилов, тяжело вздохнув, напоследок посмотрел на лицо покойного. Тот лежал почти завёрнутый в кафан, белый как мрамор; глаза были закрыты, а губы побледнели. По-видимому, у тела уже ушла кровь из головы. — Так у Вани было надежды, и он ею жил, — произнёс Арсентьев, — он несколько недель, до того как его пытались убить, ждал тебя, можно сказать, даже жил тобой. В предсмертной физиономии Габдуллязанова Шилов, на своё удивление, не нашёл ни капли страха смерти. Эдмунду показалось, что лицо Аль-Габдулли было под конец очень усталое; будто его не убили в одночасье, а очень долго сживали со свету. — Интересно, — произнёс Шилов, — когда… когда я Ваню видел умирающим, Продолжай корректировать дальше, с того момента, на котором ты остановилась — Интересно, — произнёс Шилов, — когда… когда я Ваню видел умирающим, когда он одной ногой на том свете был, у него было совсем другое выражение лица. — Так и не выяснили, кто убивал-то? — вставил Арясов. — А вот у него, — добавил Рихман, показав на покойного, — всё было куда хуже. Насколько я знаю, как начались суды, ему вообще стали прохода не давать. Он пытался работать — ему всячески вставляли палки в колёса. И у суверена в одночасье пропал к нему авторитет, и в низах, точно по приказу какому-то, бойкотировались и саботировались все его решения. — Так из-за чего же его убили? — начав уверенно, но потом несколько призадумавшись, произнёс Арясов. — Потому что дикие, жестокие люди… Потому что злые на него эти черти, на такого доброго человека, невесть как удержавшегося в политике, налетели, как саранча на поле. Давай сюда кинжал. Вздохнув и оглядев всех сидевших в комнате, смотревших не на тело в кафане, а на него и слушавших его монолог, он вдруг улыбнулся и закончил: — Это и объяснять не стоит, — отвечая точно на глупый вопрос, произнёс Шилов. — Те же, кто и на нас суды натравил, и кто, можно сказать, Ваню пытался убить… Дикость, злость и цинизм — извечная триада. Сглотнув, Шилов, смотря в лицо умершего, говорил: — Не убийца, а все они трое убивают. Что Гадюкина? Она быстро затерялась в толпе; и судопроизводство над ней началось только после вмешательства новоиспечённых сильных мира сего. Рихман дал Эдмунду кинжал лезвием вниз. Тот положил его на грудь покойного и, напоследок взглянув в его глаза, заканчивая этим прощание, произнёс: — А убийцы, которые были в данном случае, уже, наверное, ушли далеко и безвозвратно, и попробуй их поищи… Закрыв мертвецу голову, Шилов произнёс: — Амир, Амир… Что сказать — ты был очень добрый. Я тебя за это ценил; но за это же ты и поплатился. Жалко тебя… Но поверь — зло будет наказано. Но зло, поверь, будет наказано; что нельзя ответить на него силой, мы уже поняли. Просто достаточно верить в доброе и лучшее, самим не становиться злым… Ну и всё на этом. Давай, счастливо оставаться. — Всё, берём носилки, потащили — там на кладбище, видно, полно народу. Тело положили на носилки и вынесли из дома; около мечети Балтая провели джаназа-намаз. Шилов, единственный иноверец, нёс носилки. Когда процессия подобралась к кладбищу, Шилов заметил странные облака на небе. Густая кучевая пелена покрывала всё больше и больше становившееся однотонным село, сбившееся в межгорье и на противоположный холм под лес. Постепенно становилось прохладнее; невесть откуда взявшийся порыв ветра покрыл окрестности, разогнав прежнюю на смог душную дымку жаркого дня. Постепенно всё в природе того дня начинало меняться. Становилось свежее; желтоватая трава стала казаться снова изумрудной, такой, каковой она была в мае. Вдалеке под пространством, простирающимся на многие километры вперёд, снова стали дрейфовать белые, похожие на айсберги, облака. Шилов совместно с ещё тремя носильщиками нёс тело, но тяжести при том не чувствовал. Навстречу процессии, медленно ползущей по колее, идущей в гору иным, окольным путём, ведущим на кладбище, дул свежий прохладный ветер. В селе тогда был безусловно прискорбный день; но летняя природа, несмотря на горе, неспешно встречала свой по-своему помпезный праздник. Колея, выбравшись из горы, свернула на отсыпанную щебнем дорогу. распутица на ней засохла; идти приходилось по такой застывшей каше грязи и гравия. временами в накатанной колее были заметны лужи с побережьем размытого чернозёма; их многолюдному шествию приходилось обходить Эдмунд, смотря под ноги, уронив потяжелевшую голову и пожаловавшись самому себе на натёртое плечо, оглянулся на обочину и небольшую канавку, на дне которой стояла серая вода. Перед каймой чёрного леса корабельных сосен он увидел цветы. их почему-то было бескрайнее множество; они сверкали как россыпь огоньков во ставшей изумрудной траве. разными цветами блистали они: от кислотно-жёлтого до пурпурно-фиолетового. эти природные огоньки по линейке уходили куда-то вперёд, за начинавшийся за крутым спуском лес "Да ты посмотри - какая вокруг красота!" - рвалось из уст Эдмунда; но этот порыв был сдержан. вокруг всем было тяжело, никто не был легкомысленен, и никто в толпе не дерзнул посмотреть на эту естественную красоту. Тело Габдуллязанова внесли на кладбище через ворота сбоку, у которых заросла тропинка, и поместили в нишу в могиле. Когда начинали закапывать, Шилов хотел было бросить три горсти земли по христианской традиции, но Арясов его остановил: -Тут так не положено. -Ну не положено - так не положено, - встав и разогнувшись, ответил Эдмунд. -Закапывайте, - сказал, наконец, землекопам кто-то из собравшихся. Послышались железные всплески лопат и шорох падающей вниз на дно земли, рассыпающейся пылью в застоявшемся воздухе. На кладбище остались только мужчины: женщин на него не пустили ввиду исламской традиции. Столярова и другие остались в деревне помогать немногочисленным родным усопшего с поминками. Шилов протиснулся через толпу, отполз назад и заговорил там с Плугиным, оказавшимся там по чистой случайности: -Всё-таки, кажется, не надо было его сюда тащить. шариат вроде как не одобряет. -Думаешь, он бы хотел остаться лежать в земле в той дыре? - отозвался Плугин. -Дай ему — что сейчас, какая разница... хотя, может, и хотел бы: для той страны он очень много сделал; и хотя был там не родной, не родной и многими не любимый — искренне её любил -Что ж они хотели, раз поставили татарина руководить арабами? культурный код уж слишком разный. вот его местные и грохнули под шумок. -Местный, не местный... какая разница? злые люди его убили, пойми ты... таких добродушных людей сейчас очень не любят. закурить не найдётся? Плугин порылся в карманах пиджака и вынул оттуда старую зажигалку. Шилов достал сигарету из пачки и прикурил. -Начал курить? - поинтересовался Николай. -Чтобы запомнить этот момент, - ответил, пуская изо рта дым, Шилов и после очередной затяжки закашлялся: -Хе-кхе, гадость же...