Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

Время шло к вечеру; и Шилову было пора выезжать из села. После похорон не последовало долгих поминок: так, все поняли его необходимость ехать как можно скорее. На них самих всё вели себя тоже странно: никто не проронил ни слова. Все только ограничивались односложными соболезнованиями родне и лишь изредка бросали несколько реплик на тему жалости к покойному, а всё остальное время сидели, смотрели в свои тарелки и ковыряли свою еду ложками. Шилов, хоть и видел за столом много знакомых лиц, но так и не сказал им ничего. Он молча вздыхал, всякий раз поджимая губы, будто желая произнести: "Да уж..." — Пора нам ехать, — как гости стали расходиться, произнёс он Столяровой, посмотрев время в телефоне, оглянувшись на карман. — Погодите, Эдмунд Теобальдович, — произнёс старик-татарин, отец Габдулинова, — вы же не останетесь разве на третий день? — К сожалению, нет, — ответил Шилов, — дела неотложные. — Тяжеловато нам будет без вас. Он заглянул пустыми глазами в небо, синева которого теплела, а причудливые облака в неизбежно надвигающемся закате розовели. — Понимаю, — вздохнув, ответил этот. — Ну что ж поделаешь... — Меня ждут живые, — внезапно слегка улыбнувшись, ответил он, — и среди них я буду нужнее. Простите, просите что хотите — я не жадный — но мне надо к живым. Арсентьев, стоявший за углом и с кем перед выездом прикинувшийся парой слов, слышал их разговор. Он попросил себя подождать, а сам подобрался ближе и произнёс, оглядев в упор их обоих: — В самом деле: как ни жалко, мёртвым мы уже не поможем. Суждено им было уйти в этом году — они ушли; значит, дальше им делать было нечего. Так что давайте лучше подумаем о живых... Шилов вспомнил, как Арсентьев сказал ту же фразу на оглашении приговора. Только тогда, глухой и серой весной, он выглядел гораздо более жалко. Шилову вспомнилось его старческое, за один месяц осунувшееся, похудавшее, потухшее и ощетинившееся лицо. Сейчас Арсентьев, похорошевший и оправившийся, навсегда снявший военную форму, излучал необыкновенное жизнелюбие — то, которое было далеко от прежнего его формализма и ожидания подвоха, интриг отовсюду, которые в итоге по несчастливой случайности и поставили крест на его карьере. — Что ж, тогда давайте действительно лучше подумаем о живых, — произнёс старик-татарин. Положив Эдмунду сморщенную руку на плечо, он сказал: — Тогда езжайте, Эдмунд; там вы нужнее. Спасибо за то, что так много для нас сделали. Закат увеличивался; и солнце отдавалось среди пурпурных облаков яркой оранжево-жёлтой дорожкой. По внезапному дуновению ветра в саду, точно громыхнув, шевельнулась листва; и тени деревьев и кустов перед домом стали, точно нарочно подгоняя, расти Эдмунду в спину. "Что ж, ехать пора", — подумал он и, оглядев на прощание дом, двинулся к задрипанной в пыли машине Столяровой. "А я долго его не слушал", — думал Эдмунд над повторившейся через месяцы фразой Арсентьева, — "кажется, я очень долго и зря жил этими крысиными бегами, этой ненавистью". Что он это так поздно осознал — это ему было жалко. Перед ним в момент предстал рядок ближайших знакомых, с которыми он провёл в работе бок о бок ближайшие два десятилетия. Совершенно нечаянно образовалась эта шеренга. Шилов не видел людей, которых почти досконально знал — тех, с кем проходил жизненный путь последние двадцать лет, из них — диких и тёмных годов, в, как ему казалось в последнее время, грозящиеся начаться другие. Только перед ним стояли не моложавые мужчины, готовые, как он сам, работать как ломовые лошади, у которых были такие же цели, мировоззрения и враги. Нестройным рядом в тёплой, притоптанной когда-то бывшей изумрудной траве перед старым домом стояли стареющие, прижавшиеся к земле люди: кто сгорбившийся, кто раскорячившийся, а кто распластавшийся вдоль стены. Двигаясь точно как полевой командир перед старыми, повидавшими виды солдатами, он, дородный и на их фоне казавшийся больше похожим на подростка, прощался, точно отдавая честь... Это он сказал Рихману, пожав руку. Тот, похлопав его по поджимающейся руке, ответил: — Счастливо... — Счастливо, Эдмунд. "Всех нас такими сделала жизнь", — подумал Шилов. Из всего их ряда он разительно отличался. Отчего-то, поджав губы, Шилов боком шагнул к Карасову, стоявшему рядом: — Счастливо, Амир. Всегда тебя вспоминаю и буду вспоминать. Ресов шокировано поднял руки, про себя возмутившись, что про него сказали, как про человека, которого нет в живых. А Шилову, вздохнувшему тяжело, показалось, что на этом месте стоит не Аресов, а живой Габдулинов. Виделся он — невысокий, виделись выглядывавшие из-под начавшей седеть линии роста волос добродушные карие глаза. — Я не Амир, а Дамир, — ответил он. Где-то в вышине деревьев в саду начали стрекотать сверчки. Ещё не успели они грянуть свою идиллическую, не меняющуюся изо дня в день кантату; пока только слышен был запевала этого многоголосного хора. "Побыстрее", — одёрнул себя Шилов и двинулся дальше. — И тебе тоже, — сокрушаясь, вздохнув, чуть не пустив слезу, ответил очень сухо и, пожав руку, Шилов. Наконец он оказался перед Арсентьевым. Генерал в отставке, казалось, только его и ждал. Тот стоял — чем-то похож на счастливого борова — и ожидал своей очереди попрощаться. — До... до свидания, Назар, — произнёс Эдмунд, стоя перед ним столбом. — До свидания, Эдмунд, — произнёс генерал. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Внезапно Шилов не выдержал и, спустив с глаз скупую слезу, обнял старого друга. — Ты свою войну выиграл, — ответил Шилов, похлопав друга по плечу. — А моя — в самом разгаре. Удачи мне. — Ну что ты так, — усмехнулся в его объятиях генерал, — будто навсегда прощаемся. Будто на войну! — А вот Ваня победил нас обоих. Нам бы всем поучиться у него... Посмотрев куда-то вперёд, на желтеющие в вечер холмы, он сказал, вздохнув: И в шеренге перед ним оставался стоять один только Плугин. Шилов подошёл к нему, приземистому старикашке, достаточно сдержанно, как будто соблюдая субординацию между учеником и учителем. Он сказал: — До свидания, Николай Александрович. . Потом, после некоторого ступора, когда новый генеральный прокурор смотрел на него очень внимательно, добавил: — До свидания, Эдмунд Теобальдович. Надеюсь, ты сделал для себя правильные выводы. Внезапно, тепло улыбнувшись — как показалось Эдмунду, очень искренне, безо всякого обыкновенного свойственного ему двойного дна, — Плугин сказал, хрипя, но не устало, как он обычно это делал: — Должен признать: ты дал мне жестокие уроки. Но я должен был их выучить. Спасибо тебе за это. — И всё-таки, ты прав: зло будет наказано, — добавил, тепло посмотрел Плугин. — Теперь всё. Можешь идти. Шилов отошёл несколько шагов назад, но вдруг обернулся и вскинул на прощание сжатый кулак вверх — когда-то давно они в "РотФронте" использовали такое приветствие. Шеренга закончилась. Шилов хотел было идти к Столяровой, которая ждала его у машины, и даже сдвинулся с места, но старческая, причём внезапно показавшаяся сильной рука, похлопала его по плечу. Эдмунд развернулся. Все четверо — Рихман, Аресов, Арсентьев и Плугин — скинули ему кулак на прощание вверх. — Ну что, поехали, — произнёс Шилов, садясь в машину. Они отъехали несколько метров, как Эдмунд заметил, что кто-то смотрит вслед им. Оглядываясь на зеркало заднего вида, он сказал Нине: — Стой. Столярова остановилась. Шилов вылез из машины и спрыгнул снова на гравийную дорогу, по которой ему вслед гналась Людмила Сергеевна — учитель истории, с которой Шилов встретился в Саратове сразу после попытки убийства Вани полтора года назад. — Эдмунд Теобальдович! — воскликнула та. — Людмила Сергеевна, — произнёс Шилов, приобняв её, бросившуюся на него со слезами счастья. — Сколько... сколько лет! Учительница затараторила: — Знали бы вы, сколько тут было всего... Мы с вами встретились, я про вас рассказала на уроке в тот же день. Ещё вам зайти предлагала, помните? — Как же не помнить... Только зачем мне это? Да и Ване тоже... Эдмунд затараторил: — Заскромничали, значит. А потом... весь город на уши встал. Как Гадюкину выпустили — её несколько раз чуть было у подъезда не четвертовали... — Это точно. И вот только сейчас дело тронулось. А до этого классный руководитель класса, где учился Ваня, в ужасе сбежал. На его место тут же встал я. Конечно, хотела тогда на пенсию идти... Но истина дороже, как вы знаете. — Мёртвая она опаснее, чем живая, — заметил Шилов. — А что в этом учебном году в школе происходило? — Много чего. Директор нам, когда его спрашивали об убийстве, о попытке убийства, говорил: "Нам запрещено давать какие-либо комментарии по этому случаю." Мне тоже строго-настрого велели молчать, стращали выгнать. Но я не молчала. А в последние полгода, так же как и Вы, орала на каждом углу о том, что произошло... — А правда, что вы мне фиктивный брак предлагали? — Знаете, сто раз была мысль... Ну да, но до реализации дело не дошло. Я, видать, проговорилась. А вас просто стращали. — Значит, этот Плугин нагонял тень на плетень. Переведя дух после долгого рассказа скороговоркой, Людмила Сергеевна спросила: — А как там Ваня? — Всё у него хорошо, — улыбнувшись и посмотрев вверх, произнёс. — Живёт он сейчас просто отлично. И в новом мире пришёлся ко двору, и в новой жизни все мы его любим — как вы этого и хотели. Беспокоиться вам абсолютно не о чем. Немного погодя, учительница ещё спросила: — Те вы так странно говорите о нём: он ведь живой? Сердце его не сгубило? — Живее всех живых, — улыбнувшись благостно, ответил Шилов. Подавив ком счастливых слёз в горле, историчка произнесла: — Я в вас ни минуты не сомневалась. Вы — человечище... — Каждый день мы все сдаём экзамен на звание человека, — ответил он. — Так говорю, как учитель учителю. Но к званию "человечища" представляют вообще немногих. Но и мне, если меня им наградили, надо изо всех сил ему соответствовать... — И ведь вы тоже герой, да ещё какой: сначала — не остаться равнодушной, а потом — что есть мочи бороться во имя правды... Обнимая на прощание, Людмила Сергеевна произнесла: — Спасибо вам за всё. Вы сделали очень много для этого мира, для правды, для справедливости, для Вани, для всех нас. Спасибо вам большое. — Не стоит так преувеличивать, — ответил Шилов. — Просто делал то, что должен был делать. Каждый на моём месте... — Нет, — возразила учительница, — не каждый бы так смог. Не каждый бы пошёл против системы, против мнения большинства, против денег, против власти. Вы оказались сильнее всех их вместе взятых, и это достойно уважения. — Спасибо вам за добрые слова, — произнёс Шилов, обнимая на прощание Людмилу Сергеевну. Шилов вернулся к машине, где его ждала Столярова, сел на пассажирское сиденье, и они продолжили свой путь. — Ну что, как прошла встреча? — спросила Нина, глядя на дорогу. Солнце уже почти село, и небо окрасилось в багряные тона. — Замечательно, — ответил Шилов. — Я рад, что смог повидаться с Людмилой Сергеевной. Она — настоящий борец за правду. Я просто восхищаюсь её мужеством. — Да, она удивительная женщина, — согласилась Столярова. — Таких сейчас мало, особенно в нашей системе. Машина ехала по пустынной дороге. Мимо проплывали поля, леса, небольшие деревни. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и на землю опустились сумерки. — Знаешь, я думаю, что мы сделали всё правильно, — произнёс Шилов, глядя в окно на мелькающие деревья. — Правда восторжествовала — а это главное. — И, тяжело вздохнув, добавил: — Так достало меня это всё... этот идиотизм, эти сплетни, склоки; эти бесконечные крысиные бега... И вот — всё закончилось. Наконец можно выдохнуть и расслабиться, отпустить тяжёлую защиту... Внезапно, когда машина вышла с крутого холма, Шилов увидел распаханное зеленеющее поле. Озимые на нём поднялись из чернозёма за весну и начавшееся лето, распустились и подросли. Весь склон был усеян молодыми, тонкими зелёными колосьями, сквозь которые просматривались мельком распаханные полоски. Тонкие злаки едва заметно шелестели, но ярко отражали солнечный свет и закат, ползущий по склону... — Как с обоев на Windows, — озвучил мысли вслух Эдмунд и, залюбовавшись умиротворяющим видом, зевнул. Со стороны аэропорта, расположенного по ходу движения, стальной птицей взлетел самолёт.