Qui Circumdabit Me (Те, Кто Меня Окружают)

Вечерело. Ваня возвращался с Малфоями с моря. В то время они решили съездить в то же место, где были с Шиловым — в район Саутгемптона. Были на том же пляже, спрятанном от большой дороги в какую-то деревню за полосой высоченных сосен и цветущей травы. — Купаться будете? — спросила Астория, переодевшись в купальник, детей. Ваня, выйдя из машины, Драко отправился вслед за всеми остальными в сторону моря, рокот которого было слышно ещё издалека, жадно вдыхая показавшийся необычайно свежим воздух с непонятным привкусом, который слабо чувствовался раньше. Он наконец выбрался к воде. Солью и рыбой пахло от лазурной воды пролива Северного моря. Накатываясь и оставляя осадок в виде пены, волны набрасывались на берег. — Не факт, — ответил Скорпиус. — Подумаю, — ответил Ваня и уселся у берега, вглядываясь во впереди лежащую лазурную даль. — Наверное, я пойду, — произнёс он. Малфой, сидевший рядом с ним, разулся и опустил ноги в грубоватый песок. Ваня поводил по этому жёлтому месиву руками и подумал: «Достаточно тёплый. Если что, в нём можно будет погреться». — Тебе оно надо? — спросил его Скорпиус. — Вода, должно быть, холодная. Астория его уже не слышала. Она и Драко нашли корову, пасущуюся в бурьяне у пляжа, и пошли к ней приставать. Было слышно только, как женщина подначивает мужа, громко насмехаясь над ним. — А когда я ещё в море покупаюсь? — спросил Ваня. Он отошёл за цветущий у полоски сосен кипрей и там переоделся. «Повторяю, это старый прикол», — ухмыльнулся он, по дороге обратно взглянув на мужа и жену, веселящихся точно парочка. Он, пройдя босиком по горячему песку, медленно зашёл в воду. Ноги стали вязнуть в густом, казалось, смешанном с солью прибрежном дне. Тело обдувал тёплый ветер, редкий для той местности. День вовсе не был сырым и промозглым: было даже немного жарко. Ваня разомлел в этих ласковых потоках, пробирающих до мурашек; и тут он понял, что вернулось какое-то странное ощущение, которое он помнил раньше. Нечто подобное, как он понял, было у него и до этого; но оказалось, что это чувство работало максимум вполсилы. Ваня, пройдя ещё пять метров, остался в воде по пояс, не рискуя заходить на глубину: как и Шилов, плавать он не умел. Самому ему казалось, что он забрёл достаточно далеко: волны участились, и солёная пена накрывала до торса. Ваня шмыгнул носом и отчётливее почувствовал сверлившее в нём новое качество. Ему показалось, что он попробовал горько-солёную морскую воду, но очень слабо, будто прихлебнул её не ртом; и этот вкус представился очень слабым… «Интересно, что это? Вроде было когда-то такое же сильное», — подумал он, но тут его окликнули с берега. — Иван, выходи! — окликнула его Астория с берега. — Вода всё-таки холодная. «Действительно, вода холодная», — подумал он, выходя. Он понял, что на то, какова была вода всё время во время купания, не обратил внимания вовсе… От холода, уже будучи на берегу, он вздрогнул, а Астория набросила на мальчика большое махровое полотенце; и тот осознал, что чувствует его также по-новому: не только его тепло и текстуру. Полученные в тот день новые ощущения этого старого, давно знакомого явления, возникшего внезапно, озадачили Ваню; и он думал над ними по дороге в менор. В тот день в Англии была на удивление хорошая погода. В графстве Уилтшир было достаточно тепло. Солнце пусть и светило неярко, но хорошо прогревало землю. Пусть на небе не было облаков, все равно в воздухе присутствовала влажность. Ваня, по сути, был предоставлен сам себе в это свободное время под конец дня. Иван и Скорпиус в тот вечер сидели под деревом, переделав все свои дела. Они смотрели на закат впереди, показавшийся за деревьями и кустами. Слева, на стоянке, Вайцман садился в арендованную машину и уезжал. -Что-то он к нам зачастил, - произнес Скорпиус, пододвинувшись ближе к стволу. Легкий ветерок еле шумел над ними, раздувая крону дерева. На газоне стали колыхаться дикие цветы. Он надел на плечи кофту и сел полулежа, одну руку положив на выступающий корень. Солнце засветило ему в глаза, и он снова поднялся и подлег ближе к раскидистым ветвям. Их зелень блестела в ярком солнечном свете, каждую минуту приглушавшимся из-за заката. Тонкое дерево впереди еще не обросло такими листьями, как у клена, под которым сидели дети. Несколько его, но уже не зеленых, а красных собратьев, были разбросаны по левой стороне приусадебного парка. Сразу за ними выросли вековые сосны, тянувшиеся на несколько этажей ввысь. Это маленькое деревце произрастало перед покрасневшими кустами смородины впереди. Они образовывали живую изгородь и давали маленькую тень. Двухметровые кусты были образованы из более мелких листочков – и еще зеленых, и уже побагровевших, и старых, которые были еще с прошлого лета и то и дело грозились оторваться и, описав несколько кругов в полете, упасть наземь и превратиться в компост у корней. Сами они, как показалось Ване, были очень пышными и объемными. Тем не менее, он понимал, что за внешней красотой где-то в глубине, близ каменного забора, скрываются серые и колючие ветви, где гладкие или чуть шершавые, а где образовавшие кору или даже сбрасывающие ее. Но, несмотря на то, эти кусты смородины представлялись на вид грандиозным и старым замком, как и сам Малфой-менор. Но, подойдя к ним, можно было учуять особенный кружащий голову запах зелени, после которого наступал тонкий, еле уловимый запах черной смородины, врывающийся в душу слышащему его. Может, это было главным образом из-за того, что этот аромат приходил последним. Ваня вспомнил, что этот особенный гигантский куст давал на удивление гигантские и естественно сладкие ягоды в прошлом году, еще тогда, летом, когда он только познакомился со Скорпиусом. Такую плодовитую смородину Иван заметил впервые – даже здесь, где она сама была редкостью. Он почему-то поражал его не только эстетизмом, но и тем, что он, как предполагалось, увидел многие эпохи – и детство Ивана, и детство Скорпиуса, и детство Василия, и детство Драко, и детство Люциуса. Смородиновый куст показался ему похожим и на непроходимый зеленый лес, и на картину, пестрящую яркими красками, и на непроходимую крепость, и на связующее звено между людьми, наиболее яркой стороной поворачивающееся к своим. Деревце было новое, будто только что высаженное. Куст смородины защищал его от ветра. На его стволе не было грубой корки, как на соседе сзади, а та, которая была, уже отлетела под натиском ветра. Гладкая древесина почти не колыхалась, а из веток только-только вылезли первые листочки. Этому дереву, непонятно еще какому, предстояло еще простоять столько же, сколько и смородине сзади, а может, и даже больше. Два зеленых соседа – старый и молодой – дополняли друг друга, образовывая неповторимую композицию. Из нее нельзя, да и невозможно было вывернуть какой-либо элемент. Сформировавшийся облик старого, обнажающего свою многогранную и многоцветовую композицию, на удивление, не давил на молодого, не выживал его со своей территории, а дополнял его, и наоборот – молодой ужился со старым. В таких отношениях можно было заметить гармонию: то, что Ваня считал одним из самого главного в жизни. -Как же тут красиво, - ни с того ни с сего произнес он, уставившись на это дерево. -И не говори, - произнес Малфой, - потом пойдем, поиграем в шахматы? -Ну давай, почему нет, - ответил Иван. Он засмотрелся вдаль, на опушку леса за мостом, рвом и дорогой. Там такими же разнообразными красками пестрились на зеленой траве луговые цветы. Они также собирались в большие природные полотна, уходящие за горизонт и лишь ограниченные лесом, произрастающем по краями и отдельными соснами, разбросанными по всему полю. -А я ведь раньше и не замечал эту красоту, - произнес Ваня. Тут же ему в лицо подул тот же теплый ветер. Он так и просил вдохнуть и затянуться им, несущим запахи разнотравья и луговых цветов. Свежий воздух легко и со свистом продул нос и забился в легкие. Иван вскочил из-под дерева, скинул кофту и наспех поправил рубашку и шорты. На него в мгновение ока нахлынула эйфория. Ваня почувствовал странное ощущение, будто завис или даже провалился в невесомости несмотря на то, что стоял на земле. Странное для него ощущение прошлось по всему его тело, пробрав с головы до пят и отдавшись легким звоном в ушах. Во рту почувствовалась легкая сладость. Ивану казалось, что он уже когда-то испытывал это ощущение и просто забыл, как оно называется. В его носу и легких будто что-то взорвалось. Усиленно ахнув, он вскочил и прыжком прислонился к коре краснолистного клена, под которым он сидел до этого. -Что с тобой? – спросил Скорпиус, увидевший такую бурную и странную реакцию друга. -Запахи, - с придыханием произнес Иван, - я... стал чувствовать запахи! На этом его невероятное удивление сменилось на легкий смех от счастья и эйфории. -Ты, конечно, не пойми неправильно, - попытался он объяснить свою реакцию, - но я до этого запахи не чувствовал, реально… вернее чувствовал, но очень острые, как тот сарай в лесу горел, помнишь? Он снова вскочил с земли, подтянул штаны и стал ходить кругами, разнюхивая все и говоря: -Удивительно, сколько тут еще всего… а я это воспринимал не в полную меру! Ваня в тот момент радовался как ребенок. Эйфория сменилось на радость и приятное удивление, которое еще долго не покидало его. -То есть ты хочешь сказать, что до этого для тебя мир был пресным? – спросил Скорпиус, одновременно и радуясь за друга, и не понимая его, и удивляясь такой необычной реакции на такую, казалось бы, простую вещь. -Ну, наверное, да , - ответил Ваня, - а знаешь, я раньше на это и не обращал внимания: ну не чую – и не чую. Просто последние года два не было запахов – вот и все. Они пошли к лесу слева от дерева, под которым они сидели. Иван все говорил и говорил о новых впечатлениях, а Скорпиус искренне радовался за него, хотя и не понимал, о чем это он, да и не мог понять. Перед сном, как Ваня и предложил, дети играли в шахматы. В ту игру Скорпиус делал ходы в основном не раздумывая, как обычно, безо всякого труда. То, как его фигуры всячески изводит Иван и в конце концов сбивает, приводило его в совершенный шок. На этот раз они затянули партию достаточно надолго. Если сели ещё засветло, в девять, к окончанию игры приблизились только к одиннадцати ночи. Ваня всё это время долго и основательно думал над каждым ходом, разгадывая ловушки и планы Скорпиуса. Он в раздумьях во время игры будто смаковал процесс. — И — мат, — сказал Ваня, загнав короля соперника в западню из двух ладей на краю доски. Он, самодовольно откинувшись на спинку стула, протирал руки. — Загонял ты меня, Продолжай корректировать текст с того места, на котором ты остановилась — Загонял ты меня, — ответил Скорпиус. — Что у тебя за манера игры такая садистская? Он оглянулся на часы и сказал: — Мы два часа играли; из них час было полезное время, выходит, ты ещё час изводил меня! Подумав, Скорпиус заметил: — Ну так ты сам поддавался, — усмехнулся Ваня. — Сам мог бы мне… сам мог бы мне мат кучу раз поставить; у самого несколько раз сердце замирало: думал, вот-вот и всё. А я, получается, взял тебя мясом… — А вообще интересная у тебя стратегия. Ты поначалу принёс в жертву все сильные и значимые фигуры, а пешки сберёг. А потом довёл их до края доски и «короновал». — В том и мой расчёт, — объяснил Иван. — Пешки — мелкие, слабые, но зато более перспективные. — Рисковая стратегия. — Говоришь совсем как Эдмунд, — усмехнувшись, ответил ему Скорпиус. Задумавшись на две минуты, Иван добавил: — А ведь так и в жизни: кто более перспективный и лучше меняется — тот и живёт дольше, и играет лучше. — Тебе же он те же самые лекции читал? — А он их всем читает, особенно когда кофе угощает. Ну или когда его пивом угостят. Тут по коридору послышался стук каблуков: шли двое. — Что они полуночничают? — произнесла Астория. — Время-то сколько? — Удивлён даже не этому, — усмехнулся ей в ответ Драко. — Вот посмотри: лето на дворе, а они как занимались своими ботанскими делами, так и занимаются. Астория в ответ только хихикнула, подскочила и эффектно дала ему в лоб щелбан. — А теперь вспомни, что ты в их возрасте летом делал, — назидательно произнесла она. Они, как только вошли в тепло освещённую стеклянными огнями залу, увидели совершенно умилительную картину. Ребята, чуть не засыпая, сидели по обе стороны доски и сонно спорили о только что прошедшей партии. — Знал бы он только, что с гроссмейстером играет, — сказал жене Драко. Прислушавшись, Астория ответила: — А вот Иван, походу, его на этот раз переиграл. «Аж интересно стало», — подумала она, подойдя к столу к детям. — Конечно, это всё здорово, — попытался подытожить свои доводы Скорпиус, — но всё же я должен отыграться, тем более что ты, как сам говоришь, выиграл благодаря достаточно грубым методам. — Завтра отыграешься, — произнесла Астория, подойдя к детям. — Идите лучше спать, ребята, уже глубокая ночь. Пути их четверых сошлись. Они добрались до третьего этажа, куда все съехались: и Малфои, и Шиловы. В коридорах на этаже тускло, похоже чем-то на свечи, говорили лампочки. Драко Малфой, столкнувшись с Иваном взглядами в коридоре, подумал: «Интересная, наверное, была у вас игра». Взрослые направились к своему углу в левом поместье и на минуту остановились в темноте. Коридор, его тёмные двери и по стенке освещали весь стеклянный огненной дорожкой лампочек, и дети остановились у одной из них. — Не, ну правда, ты раньше запахов не чувствовал? — спросил Скорпиус. — Знаешь, много не сказал тебе сегодня, — ответил Ваня ему. — Эти ощущения новые… чувствовал, конечно, но можно сказать, почти что нет, конечно, самые острые… но сегодня обострилось это ощущение. — Так, думаю, будет лучше, — ответил ему благостно улыбнувшись Скорпиус. — Спокойной ночи, — произнёс Ваня. Будто синхронно направив друг другу руки, они обнялись. Малфой был достаточно худой, и Ваня своими большими, как и у Шилова, руками почувствовал особенно его тепло. — Ага… — ответил Скорпиус. — Сказать, что нам здорово повезло с лучшими друзьями, — ничего не сказать. Особенно если вспомнить, какие в школе у меня были лучшие друзья. Пойдём лучше спать. — Подумать только, как ребята сдружились, — произнесла Астория на ухо мужу. — Это ж большая удача. Когда ребята разошлись по комнатам, Ваня лёг в постель и накрылся, в позе солдата завернувшись в одеяло. Слуги-домовые эльфы в тот день провели генеральную уборку во всём доме: поменяли постельное бельё, постирали везде шторы и пропустили по комнатам хороший сквозняк; так что лежать в ожидании сна Ване было одно удовольствие: он Продолжай корректировать текст с того места, на котором ты остановилась …лежать в ожидании сна Ване было одно удовольствие: он быстро согрелся в свежем прохладном одеяле и с радостью опустил помытую голову в прохладную подушку. По привычке, приобретённой здесь, он стал смотреть в сад, видимый через панорамное окно. В нём улетучился закат; съедая последние клочья голубого тёмно-синего неба, воцарились сумерки. Деревья в широком окне чертили на своём странном языке листьями; за соснами-зонтиками лунного света не было видно, и мир на ночь погружался в темноту. Через открытую форточку веял свежий воздух. В кромешной темноте комнаты белым загорелся телефон. После секундной паузы и очереди выворачивающей вибрации прозвучал звонок. — Привет! Ну что ты там как? Не спишь? Как твои дела? — это звонил Эдмунд. Только успел Ваня взять трубку, тот счастливо заорал, говоря скороговоркой: — Что происходило? — не унимаясь, требовал более подробного расспроса. Снова упав с телефоном в постель, расслабившись, произнёс: — Привет… Да, нормально всё. — А вот что, — начал Ваня, рассказывая про события последних пяти-семи дней. Эта болтовня продолжалась минут пять-семь. Она умотала обоих, и Эдмунд прервал молчание первым, восклицая счастливым голосом, чуть не уходящим в смех: — Наконец-то я свободен! Я там знаешь сколько народу видел… Но не сейчас об этом — потом расскажу, как не будет при личной встрече. Шилов снова взял передышку, а после неё снова заговорил, но более обстоятельно: — Помнишь ещё один наш уговор — тот, который был помимо крещения? Можешь начинать морально готовиться: мы едем в Ганновер к моим. Давно хотел тебя познакомить… Опять, конечно, возня: только приедем, опять будем собираться… Короче, готовься. Сглотнув, он попрощался: — Чувствую, ты там спишь. Что ж, не буду мешать. Спокойной ночи! Обнимаю. — Спокойной ночи, — в конце попрощался Ваня, замерев в предвкушении, и первый положил трубку. Счастливо расслабившись, он отпустил контроль над телом и снова закрыл глаза. Летний тёмный сад убаюкивал его, оцепеневшего в предвкушении. Близкой была встреча; и по голосу Эдмунда было отчётливо понятно, что тот скучал. Оставалось только дождаться завтра…