Звезда, погасшая ради Луны

      Поместье Робина возвышалось на холме, напоминая древнюю крепость, грозно взирающую на пустынные земли вокруг. Серые каменные стены, покрытые мхом, придавали вид затхлого, неизменного на протяжении веков места. Высокие железные ворота с острыми пиками предупреждали, что чужакам здесь не рады.       Охранник у ворот направился к машине, чтобы загнать её внутрь, в то время как второй остался на посту, неотрывно наблюдая за происходящим.              — Чего стоите? — спросил Робин, повернувшись к Натали. — Не стесняйтесь, проходите.              Они шагали по каменной дорожке, пролегающей сквозь ухоженный двор. Вокруг простирались заросли кустов и деревьев, которые в ночном свете не удавалось как следует рассмотреть. Стены вырастали всё выше, и, чем больше Итан смотрел на них, тем сильнее его пугал груз неизвестности. Он отнюдь не находил поместье безопасным. Ему чудилось, что громадные ворота, которые закрылись за их спинами, были пастью, сожравшей его семью одним глотком.              Несмотря на устрашающий внешний вид, внутри поместья оказалось просторно, но очень холодно. Неприязнь вызывали мрачные картины и огромные шторы, украшающие стены. Мрамор, отполированный до блеска и отражавший блики от хрустальной люстры, покрывал пол.              — Угнетающе, — оценил Итан.              Ему не понравилось.       Робин прошёл вперёд и остановился в центре вестибюля:              — Привыкнешь. Добро пожаловать.              — Кто это? — спросила Анна, указывая на большие портреты, висящие на стенах.              — Мои предки. Иногда мне кажется, они всё ещё смотрят на меня.              Если Анна смотрела на портреты с детским любопытством, то Итан глядел на них без того удивления, что можно было ожидать от ребёнка. Напротив, он видел их, как обычный хлам, которым засорили обширное пространство.              — Мне от них тоже некомфортно, — признался Робин, заметив, как Итан морщится, разглядывая изображённых на полотне людей.              — Они жуткие, — ответил он.              — Есть такое. У меня с предками сложные отношения. Иногда я думаю, что боюсь их, хотя они уже ничего не смогут мне сделать.              — Почему боитесь?              — Потому что в этом доме никогда не было места для приватности, и, если я хотел что-то скрыть, меня жестоко наказывали. Тебя не пугает мысль о том, что картины могут хранить души? Мне становится жутко при одной мысли, что они наблюдают за каждым моим шагом.              Итан пожал плечами. Его ответ был крайне зрелым для ребёнка:              — Бояться мёртвых бессмысленно. Они слишком крепко спят. Даже если их души заключены здесь, я думаю, они устали наблюдать за вами и давно отвернулись. Живые –скучные, мёртвым неинтересно.              Робин удивлённо поднял бровь, заинтересованный смелым ответом.              — Ты похож на меня. Кто занимался твоим воспитанием?              — Папа.              — Царство ему Небесное, если он, конечно же, там... Знаешь, смелость – это хорошо, Итан. Но смелость без разума опасна.              — А разум без смелости – трусость.              — Ты так думаешь? — он небрежно приподнял его подбородок и впился глазами в лицо. Итан не знал, что Робин пытается там увидеть, но его выражение лица пугало. Он отпустил его и обратился к Натали: — Я тебе не верю, надо сделать ещё один. Сколько ему, шесть?              — Я ведь сказала – нет!              — А я тебе всё равно не верю, — он вновь переключился на Итана: — Посмотрим, как долго твоя смелость продержится. Может, в тебе больше ценности, чем я думал. Что ж, — он обратился к Анне и Натали, — позвольте представить тех, кто заботится о здешнем порядке.              Из тени длинного коридора вышел низкий, худощавый мужчина с мертвенно-бледным лицом и зачёсанными седыми волосами. Он выглядел строго и безжизненно, будто бы всё человеческое покинуло его давным-давно. Он поклонился новоприбывшим, представляясь как мистер Грейвс, человек, отвечающий за все их потребности в доме. Рядом с ним появилась пожилая женщина. Робин назвал её миссис Кендалл. Пользуясь случаем, Натали напомнила, что самое важное для неё безопасность детей, а Робин, не скрывая безразличия, заявил, что безопасность и порядок – главные правила в доме, после чего повёл всех вверх по лестнице, знакомить новых жителей дома с их покоями.              Комната Анны оказалась маленьким оазисом среди мрачной обстановки дома. В ней были светлые шторы, кремовый ковёр, изящная кровать с резной спинкой, небольшие цветастые детали, придающие месту невинность. Анна стеснительно переступила порог, оглядываясь вокруг, и Натали пришлось объясниться, что малышке понадобится время, чтобы привыкнуть.       Комната Итана являлась полной противоположностью. Серо-синие стены и тёмные шторы вобрали в себя тяжесть прошедших лет. Кровать с прямыми линиями, массивный письменный стол, и старые потрёпанные книги на полках твердили о строгой простоте и отсутствии тепла, в котором Итан нуждался. В отличие от Анны, он вошёл внутрь, сливаясь с окружающей темнотой, принимая её, как неизбежное. Робин наблюдал за ним, стоя у двери.              — Я долго думал, кому из вас, мальчиков, должна достаться эта комната. У тебя два брата, я помню, и когда они вернутся из лагеря, дом станет гораздо оживлённее. Может, тогда ты перестанешь смотреть на всё с опаской? Я рассматривал возможность отдать тебе одну из более комфортных комнат, там, где большие окна, мягкая кровать, игрушки... Но ты другой. Не такой, как Анна, хотя вы и двойняшки. Не такой, как твои братья. — Он обвёл взглядом комнату и добавил: — Здесь я учился быть сильным, управлять эмоциями, контролировать поток мыслей. Мне кажется, моя старая комната тебе идеально подходит.              Обида закипела внутри души Итана. Бездушная сдержанность комнаты отталкивала, уничтожая любые намёки на счастливое будущее. Растерянность буквально пробивалась наружу, но он не ответил Робину ни слова, только молча отошёл к кровати и сел на жёсткий матрац.              В глазах стояли слёзы. Может быть, комната действительно могла чему-то научить, но сейчас она приняла вид клетки, в которой не было места теплу или свету.              Итан поднял глаза. Он не ожидал поддержки и не ждал понимания. Смерть отца, страх за мать, необходимость защищать себя и сестру в условиях угрозы показали, что ему нужно быть сильным, замкнутым, готовым к чему угодно, да вот внутри души кое-что маленькое и важное разорвалось на части, и он ещё не знал, что однажды будет мечтать это восстановить.              Натали обратилась к сыну шёпотом:              — Что нужно сказать?              — Папа учил быть честным, — заявил Итан, обращаясь к Робину, — а мама думает, я должен поблагодарить. Этикет вынуждает меня солгать и выразить удовлетворение, но я обязан признаться, что вы мне не нравитесь. И комната тоже.              Натали недовольно покачала головой, потупив взгляд. Робин же не проявил никаких признаков гнева или разочарования. Напротив, его губы изогнулись в усмешке, и он закивал, одобряя услышанное.              — Честность – редкое качество, особенно у детей. Ты не обязан любить меня, но в моём доме важно не то, что ты чувствуешь, а что делаешь. Мы не должны нравиться друг другу, только уважать.              Выходя из комнаты, он добавил:              — Придёт время, когда ты поймёшь, что сила кроется не в физической или ментальной закалке, а в умении принимать мир таким, какой он есть, и использовать его правила в свою пользу.              Оставшись наедине с сыном, Натали подошла к нему и села рядом.              — Ит… — начала она, обнимая его. — Знаю, что всё это очень тяжело для тебя. Новый дом, чужой мир… Но ты должен понять, что Робин не такой, как другие. Он требует полного послушания. Я понимаю, тебе непросто, но нельзя допускать ошибок!              — Каких ошибок?              Она вздохнула и, проигнорировав его вопрос, попросила просто оставаться послушным, потому что масштаб проблемы был слишком велик, чтобы описывать его словами. Итан нахмурился. Его мучили вопросы: почему убили отца, что он совершил и причастен ли к этому Робин. Натали пришлось пояснить ребёнку на доступном ему языке, что она связалась с Робином ещё до того, как Итан появился на свет. Объяснила, что их семье угрожала серьёзная опасность, и что Робин был единственным, кто смог бы защитить их. Конечно же, маленький Итан не мог смекнуть, почему не нашлось другого выхода, и почему смерть настигла именно его отца, невинного человека, а не тех, кто сеял настоящее зло.              — В мире много несправедливости, — Натали покачивала сына, не выпуская из своих объятий. — Иногда приходится принимать решения, которые кажутся неправильными, даже если мы делаем всё, чтобы защитить тех, кого любим. Когда-нибудь ты поймёшь меня. Когда-нибудь... ты и меня будешь винить, потому что я защищаю вас.              Она провела рукой по его волосам и отстранилась.              — Папа всегда был сильным. Он делал всё, что мог, чтобы нас уберечь, и он бы хотел, чтобы ты стал таким же сильным. Мы не можем изменить то, что произошло, но можем жить дальше и быть смелыми ради него. Держаться друг за друга. А теперь ложись, — она откинула в сторону одеяло. — Я всегда буду рядом, Итти, даже если тебе будет казаться, что меня нет.              Она ещё раз поцеловала его в лоб, а затем встала с кровати.              — Спокойной ночи, мой мальчик.       

      ***

             Итан открыл глаза, дезориентированный и потерянный, с надеждой, что всё произошедшее всего лишь дурной сон. Но очертания комнаты, холод под ногами, когда он встал с кровати, напомнили, что всё реально.              Ванная. Где она?       Выйдя из комнаты, Итан на носочках направился по длинному коридору, боясь, что предки с картин смотрят и на него. В огромном доме коридоры оказались лабиринтами, а множество одинаковых дверей сбивали с толку. За одним из углов он наткнулся на Робина. Тот стоял у окна, погружённый в свои мысли, но, услышав скрип половицы, обернулся:              — Доброе утро. Ты у нас ранняя пташка?              — Я потерялся. Мне нужна ванная.              — Идём, — он подтолкнул его в спину и, указав на одну из дверей, сказал: — Здесь. Когда закончишь, зайди в мой кабинет, вон та дверь справа. Нам есть о чём поговорить.              Запершись в ванной, Итан наскоро привёл себя в порядок. Ему было страшно закрывать глаза, всё мерещилось, что сзади кто-то есть. Он убедил себя, что стены слышат даже его дыхание, а потому вырвался в коридор и в панике побежал к кабинету Робина.              Никогда раньше Итан не видел такой роскоши. У него дома была небольшая библиотека, маленький шкафчик с десятками книг, которые собирал отец, а здесь перед ним предстали стеллажи от пола до потолка. Книги не помещались в ряды, да и таких дорогих он не видел даже в книжном, куда его приводила мама в дни распродажи. В углу громко тикали высокие часы с медным маятником, качавшимся за стеклянной дверцей. На столе, за которым сидел Робин, стояла лампа под зелёным абажуром да кожаная папка. Ковёр под ногами был такой густой, что ноги тонули в нём почти по щиколотку. Итану стало не по себе. Он чувствовал себя чужим в кабинете, маленьким, неуместным, словно его по ошибке впустили в музей и теперь вот-вот поймут, что он лишний и выгонят со скандалом.              Робин кивнул на кресло напротив, и Итан послушно сел. Кресло оказалось глубоким. Ноги не доставали до пола, пришлось вытянуть.              — Давай начнём всё сначала. — сказал Робин. — Как тебя зовут?              Итан удивился. Все знали, как его зовут.              — Итан.              — Сколько тебе лет, Итан?              — Шесть.              — Что ты любишь?              — Ну… — протянул он. — Я люблю собак. У нас раньше была собака, но её… — Он осёкся, вспомнив, что собаку пришлось отдать, потому что она разносила весь дом. — Я люблю рисовать, — быстро добавил он. — И в шахматы играть. Папа меня учил.              — А ещё?              — Я умею из лука стрелять, — выпалил Итан, потому что ему захотелось, чтобы этот важный дядя понял, что он не просто маленький. — И языки знаю. Французский и испанский.              — Кто научил?              — Папа.              — Твой отец многому тебя научил.              Итан кивнул. Говорить про папу больше не хотелось.       Робин открыл ящик стола и выложил на столешницу четыре предмета: нож, шахматного коня, монету, ключ.              — Посмотри, — сказал он. — Выбери один предмет, который считаешь самым важным.              Итан наклонился, разглядывая. Нож был маленький, с костяной ручкой. Конь деревянный, чёрный, с потёртой гривой. Монета блестела, но на ней ничего не было написано. Ключ его совсем не заинтересовал. Он долго думал, водил пальцем над предметами, но не трогал. Потом показал на коня.              — Этот, — сказал он.              — Почему?              — Потому что он не как все. Он может перепрыгнуть.              Итану показалось, что Робин сейчас улыбнётся, но тот безразлично убрал вещи обратно. Сцепив пальцы на столе, он снова заговорил:              — Представь, что ты попал в опасность. Что будешь делать? У тебя есть три варианта: бить, бежать или хитрить?              — Хитрить, — не задумываясь, ответил Итан. — Если я ударю, а враг окажется сильнее, то он побьёт меня. А если бежать, то догонит.              К чему Робин устроил подобный допрос он не понимал, и когда Робин поднялся, пуще вжался в кресло.       Робин обошёл стол, подошёл к ребёнку, положил руку ему на плечо.              — Я хочу понять тип твоего мышления, — объяснил он. — Хочешь ты того или нет, но тебе придётся жить в поместье. В школу ты ходить не будешь. Я найду тебе хорошего учителя.              Итан поднял голову.              — А как же другие дети? — спросил он. — У меня в школе было много друзей. Я смогу их видеть?              — Нет. Друзья тебе не нужны. Привязанности мешают.              Итан нахмурился и злостно выкрикнул:              — Но я хочу их видеть!              Робин смирил его строгим взглядом, и он вмиг потупил глаза в пол, съёжившись. Мама сказала быть послушным.              — Твоими друзьями станут мои люди, — сказал Робин.              Итан хотел возразить, но не смог подобрать слов. Он не умел спорить с взрослыми, которые говорят таким голосом. Он поджал губы и опустил голову, чтобы не видеть ни стола, ни стеллажей, ни часов с их маятником.              — Завтра начнём, — сказал Робин. — Иди.              Он убрал руку с плеча, и Итан соскользнул с кресла. Ноги затекли, он едва не упал, но удержался и вылетел в коридор, где налетел на маму. Она стояла у стены, прислонившись спиной к обоям, и смотрела на дверь кабинета. Глаза у неё были красные, но, увидев сына, она улыбнулась. Итан бросился к ней, уткнулся лицом в её живот, а она обняла его в ответ и принялась гладить по спине.              Они спустились по лестнице, миновали холл, где мистер Грейвс доложил о завтраке и новой одежде, и вышли во двор.       Утро стояло светлое, но погода была сырой. Перекликались птицы, кучи собранных листьев издавали увядающий запах. Они остановились у старой клумбы. Здесь когда-то цвели розы, теперь торчали сухие стебли.       Натали не знала, с чего начать и какой вопрос ждать от сына. Он всегда задавал вопросы раньше, чем другие дети успевали их сформулировать. Ещё в три года он спросил, почему небо голубое, и не отстал, пока она не выучила вместе с ним про рассеяние света. В четыре - почему папа иногда смотрит на телефон и становится злым. Тогда она впервые солгала, сказала, что папа устаёт на работе.              — Робин сказал, что я не буду ходить в школу, — произнёс он, глядя на клумбу. — Что у меня будут свои учителя, и что мне не нужны друзья.              Он помолчал, переступил с ноги на ногу.              — Почему я не такой, как Анна?              Натали вздохнула. Она не знала, как объяснить шестилетнему ребёнку то, что сама понимала сердцем, но не умом. Как объяснить, что его необычность не чья-то прихоть и не наказание, а то, что отец, ещё когда Итан был в коляске, заметил и назвал «даром, который придётся охранять». Как объяснить, что именно поэтому Робин, этот страшный человек, теперь держит его рядом?              — Пойдём, — сказала она, уводя его от клумбы. — Прогуляемся.              Они пошли к беседке. Натали вела сына и думала о том, какими они росли, все четверо. Джеймс и Оливер, старшие, всегда были неразлучны. С утра до вечера носились по дому, ломали игрушки, строили шалаши, дрались подушками. В них было столько энергии, что иногда она не знала, куда её девать. Отец смеялся, глядя на них, говорил: «Боевое крещение пройдёт у них раньше, чем школа». Но они были простыми, шумными, предсказуемыми в своём поведении. Их легко было любить и легко было понимать.       Анна росла тихой и ласковой. С младенчества она тянулась к людям. Натали считала, что у неё слишком большое сердце для её маленькой груди.              Натали остановилась у кустов, рассеянно коснулась цветов, и бледные лепестки посыпались на землю. Она смотрела на них, и вспоминала мальчика, который в полтора года разобрал погремушку, чтобы понять, откуда берётся звук. Который в три года слушал отца, объяснявшего старшим братьям шахматные ходы, и потом обыграл Оливера, когда тот уже считал себя взрослым. Который плакал в том случае, если что-то действительно было невыносимо. Отец называл Итана «маленьким философом». Он возился с ним больше, чем с остальными детьми, и Натали сначала обижалась, считая, что остальные остаются без внимания. Потом она поняла, что он видел в младшем сыне ту же самую жадность к знанию, которая когда-то жила в нём самом. Он не хотел, чтобы таланты Итана пропали впустую, потому что никто вовремя не направил ребёнка и не подсунул нужную книгу. Он говорил: «Этот мальчик будет понимать мир так, как не понимают другие. Но сначала он должен научиться понимать себя».              Они дошли до беседки. Натали присела на скамейку, потянула сына к себе. Он стоял рядом, не поднимая головы, и она видела, что он точь-в-точь как свой отец в минуты обиды.              — Когда ты был совсем маленьким, ты уже отличался от Анны и от братьев. Джеймс и Оливер живут на своей волне, их не интересует, как устроены вещи. Им важно, чтобы было весело. Анна живёт сердцем, а ты – умом. Ты замечаешь то, что другие пропускают, задаёшь вопросы, которые взрослые боятся задавать себе.              Птицы в кустах перекликались всё громче, солнце поднялось выше.              — Робин видит в тебе что-то. Я не знаю, что именно, и, честно говоря, боюсь узнать. Но он прав в том, что ты можешь научиться большему, чем учат в обычной школе. Он даст тебе знания, которые пригодятся. Только…              Она запнулась. Как сказать сыну, что она боится за него больше, чем за остальных? Что именно из-за его остроты и недетского взгляда он оказался в центре внимания человека, который уже однажды разрушил их жизнь?              — Я горжусь тобой, — сказала она. — Ты потерял отца, потерял дом, всё, что любил, но держишься молодцом. Ты слушаешься, хотя тебе больно. Ты не упрямишься, хотя хочешь кричать. Я знаю, что ты хочешь друзей, и мы что-нибудь придумаем. Но сейчас, малыш, нужно потерпеть.              — Я всё равно не понимаю, почему всё должно быть так.              — Как?              Он покачал головой, давая понять, что не хочет отвечать. Натали сжала его руку, провела пальцами по его пальцам.              — Я и сама не всё понимаю, малыш, — призналась она.              Это было правдой. Она не понимала, как муж, самый умный человек из всех, кого она знала, не сумел перехитрить судьбу. Не понимала, почему Робин, который мог защитить их, потребовал такой страшной цены. Не понимала, почему сейчас, когда всё, казалось, кончено, её шестилетний сын сидит на скамейке в чужом саду и размышляет о том, о чём не размышляют шестилетние.       Она смотрела на клумбу, на осыпающиеся лепестки, и думала о муже. Каким он был, когда они только встретились? Таким же, как Итан сейчас – серьёзным и сосредоточенным. Он никогда не был весёлым в том смысле, в каком были весёлыми Джеймс и Оливер. Но он умел радоваться тихо, по-своему, когда находил нужную книгу, когда решал сложную задачу. Отец без устали твердил, что в Итане имеется стержень, который нельзя ломать, пока он не окрепнет. Разглядывая впадающий в спячку сад, она заговорила:              — Твой папа любил тебя не больше, чем Анну или братьев. Но он любил тебя по-другому. Он видел, что ты можешь стать кем-то значимым, и он хотел, чтобы у тебя были для этого все возможные инструменты. Он занимался с тобой больше, потому что знал, что тебе нужно больше. Анна будет заботиться о людях, я уверена. Она мягкая и добрая. Братья найдут своё дело и вряд ли когда-нибудь друг от друга отлипнуть. А ты, может быть, поймёшь то, что не можем понять все мы вместе взятые. Это дар, Итти, и он тяжёлый.              — Мне бы хотелось быть обычным, — тихо ответил он. — Не думать о серьёзных вещах.              Натали притянула его к себе, обняла, уткнулась носом в его волосы.              — Нам не всегда дано выбирать. То, что твоё детство будет отличаться от детства братьев и сестры не значит, что ты перестанешь быть ребёнком.              Она отстранилась, заглянула ему в лицо. Он смотрел на неё своими серьёзными глазами, и она рассмеялась с его напускной строгости.              — А знаешь, почему я люблю тебя больше всех на свете?              Итан качнул головой.              — Ты копия своего отца. Абсолютная. Он тоже задавался вечным вопросом – почему? Частенько говорил, что жизнь не становится легче, если ты сообразительный. Наоборот. Чем больше видишь, тем тяжелее. Но он считал, что это того стоит. Ты мой любимчик, потому что ты такой непохожий на других.              Она встала, протянула ему руку. Итан взял её, и они пошли дальше по дорожке.       Итан посмотрел на клумбу, на голые стебли, на осыпавшиеся лепестки. На миг ему показалось, что он видит, как они распускаются снова, один за другим, набирая цвет. Может быть, когда-нибудь и его жизнь тоже зацветёт по-настоящему?       

      ***

             Белоснежная скатерть, укрывающая стол, походила на лицо Натали, которое оставалось бледным настолько, что создавало впечатление, будто белизна утреннего света высосала не только остатки сна, но и часть её жизни. Мистер Грейвс, стоящий неподалёку, поправил складки на своём костюме и церемониально заявил:              — Завтрак подан, мадам, молодой господин.              Итану не понравилось обращение. Он скривился.              — Не называй меня так.              Грейвс склонил голову:              — Как вам угодно.              Вскоре в столовую зашла Анна. Пожилая женщина держала её за руку, и на её фоне малышка выглядела такой хрупкой и маленькой, как одуванчик, пробивающийся через крепкий асфальт, который то и дело что пытался склонить безжалостный ветер. Натали представила женщину как миссис Уайт, няню Анны и заявила, что она будет учить её манерам, музыке, искусству общения.              Итан наблюдал за сестрой и злился. От неё требовалось оставаться хорошей девочкой, которую в будущем представят высшему обществу. Её дорога, несомненно, окажется проще, чем его собственная, но разве есть в том вина Анны?              Завтрак продолжался в тишине, сквозь которую просачивался звон фарфора и скрип стульев, пока Натали не заговорила о братьях. Она позволила себе улыбку, от которой её лицо вмиг становилось моложе и беззаботнее. Итан любил, когда мама улыбалась, но он давно не видел её счастливой.       Приезд братьев ожидался завтра и, по словам Натали, их прибытие неминуемо принесёт за собой привычную суету. Она считала, что Оливер найдёт способ перевернуть всё с ног на голову. Итан представлял, как Оливер пробирается через густую чащу леса, строит нечто вроде крепости из веток и листьев, а затем возвращается домой в грязной одежде, но такой радостный, словно он создал нечто гениальное. Но если говорить об Оливере было легко, то переход к Джеймсу дался Натали труднее. Она помедлила, подбирая слова, которые могли бы передать сложную натуру её второго сына, который был магнитом для проблем. Но Джеймс мог быть серьёзным, если того требовали обстоятельства. Пусть в играх он командовал, настаивал на своём, часто доводя братьев до ссоры, но он так же брал ответственность за свои поступки, если те превращались в катастрофу.              — А я? — спросил Итан, не поднимая глаз. — Что ты думаешь обо мне?              — Мы ведь уже обсудили, — отрезала она. — У тебя свои задачи. Ты другой.              «Другой».              Он не знал, что значит «другой».              — А где Робин? — поинтересовался он, указав на пустой стул рядом. — Почему его с нами нет?              — Он занят важными делами, — ответил ему Грейвс.              Натали недовольно поморщилась.              — Насколько мне известно, он и раньше не завтракал с семьёй.              Она сложила свою салфетку, наблюдая за Анной, которая время от времени поглядывала на Итана, возможно, ожидая, что он по обыкновению предложит ей пойти поиграть. Кашлянув, Натали привлекла внимание миссис Уайт, и та наклонилась к своей подопечной:              — Анна, дорогая, как насчёт того, чтобы мы немного позанимались музыкой? Или, если хочешь, можем провести время в саду и поговорить о цветах. Что тебе больше нравится?              — Музыка, — ответила она. — Мне хочется играть, как Итан!              На её заявление он поднял голову, ведь никогда раньше не придавал значения своему занятию, да и не думал, что сестра замечала его увлечения, кроме тех моментов, когда они вместе строили башни из кубиков.              — Прекрасно, — сказала миссис Уайт, вставая и протягивая Анне руку. — Тогда пойдём. Я научу тебя читать ноты.              Робин возбуждённо влетел в столовую и едва ли не сбил их с ног. Натали вскочила со своего места, объясняясь, что как раз собиралась к нему зайти. Он махнул рукой:              — Не сейчас. Грейвс, принеси одежду для Итана, пусть переоденется.              Дворецкий склонил голову и вышел. Натали тревожно сжала складки платья:              — Что-то случилось?              — Хочу кое-что показать твоему сыну.              — Кое-что?!              В её глазах вспыхнуло то, чего Робин опасался больше всего – материнский гнев, который она способна скрывать, но не станет сдерживать.              — Ты слишком торопишься. — Она обошла стол и закрыла собой Итана. — Ему нужно время, чтобы освоиться. Ты не можешь просто взять вырвать его из привычной жизни, нагружая своими больными идеями!              — Ты лучше меня знаешь, насколько время важный ресурс, а ресурсы нельзя тратить впустую.              — Это не ресурс, Робин, это мой сын! Он ребёнок! Ему нужно детство, нужна свобода, чтобы понять, кто он такой, а не кем ты хочешь его видеть!              — Мальчишку нужно развивать, пока не поздно! Умные дети не играют, они создают!              — Создают что?! Империи?! Чтобы служить тебе?!              Молчание послужило ответом.              — Ты не видишь в нём человека, да? Ты видишь инструмент для своих амбиций, но мой сын не твоя собственность.              — Если ты не понимаешь, что я хочу сделать, значит, ты слепая…              Он уже набрал достаточно кислорода, чтобы выплюнуть какое-нибудь грязное словечко, но, вовремя остановившись, сквозь зубы процедил:              — …недотёпа. Меня никто не жалел, за что я премного благодарен. Где бы мы были сейчас?! Думаешь, почему я могу позволить нам хороший дом, прислугу и обеспечить твоё будущее?! Будь добра, не лезь.              — Он мой сын! — криком повторила она. — Он не станет символом твоего тщеславия!              Робин не слушал её. Он повернулся к двери, в которую вошёл мистер Грейвс со сложенной в руках одеждой и бросил Итану напоследок:              — Переодевайся и выходи во двор.              Привязанный страхом, тот сидел на стуле неподвижно. Лицо Робина отпечаталось в памяти. Даже после громкого хлопка двери, его короткий миг присутствия продолжал пугать.       Плечи Натали опустились, и её осанка рухнула. Она зыркнула на сына и на её лице застыло признание того, что Робин всегда будет прав. Он мог забрать то, что ему нужно, и Натали понятия не имела, как его остановить.       Её лицо мгновенно осунулось, будто бы она увидела будущее, в котором её дети станут частью планов Робина, а у неё нет никакого оружия, чтобы их защитить.              Мистер Грейвс положил одежду на соседний стул и обратился к Итану:              — Сэр, лучше не заставлять его ждать.              Но Итан остался неподвижен. Он смотрел на дверь и не знал, чего боится больше: человека или неизвестности.              — Всё будет в порядке, мадам, — обратился дворецкий к Натали. — Господин знает, что делает.              — Сомневаюсь. Иногда я думаю, что его заботят только собственные планы. Сам ведь слышал, люди – ресурс.              — Возможно, только я знаю господина с его ранних лет. У него есть цели, и он считает, что они оправдывают средства. Если кое-кто достаточно умён, чтобы остаться самим собой, — с красноречивой мимикой Грейвс повернулся к Итану, — он может показать господину, что человеческое сердце что-то да значит.              Он указал на одежду:              — Вам помочь переодеться?              — Нет, — ответил Итан, вставая. — Мам, ты только не плачь, ладно?              Столь наивные, искренние слова ребёнка прорвали платину, за которой Натали скрывала чувства. Она поспешно отвернулась, чтобы вытереть глаза, но не успела скрыть всхлип, вырвавшийся наружу.              — Малыш, у меня к тебе просьба, очень-очень важная. Если станет слишком тяжело, ты мне скажешь, хорошо?              — Скажу, — согласился он, застёгивая рубашку.              — Не спеши расти, Итти, — прошептала она, проведя рукой по его щеке. — У тебя будет время стать сильным. Сейчас ты не поймёшь моих слов, но заруби на носу – ты не оружие. Ты мой сын. Ты мой мальчик, а не его.              ***              Робин вёз Итана в лес.       Когда машина остановилась, он вынырнул из неё, а Итан остался в салоне, выглядывая из окна.              — Ты идёшь? — спросил его Робин.              Растерянно закивав, Итан вышел наружу, и тонкие лопасти травы зацепились за ботинки. Вокруг стояли большие деревья, сырая земля парила после дождя.              — Зачем мы здесь?              — Увидишь, — Робин достал из багажника рюкзак и пошёл дальше, уверенный, что ребёнок пойдёт за ним.              Итан остался стоять. Он оглянулся на машину. Дверь была открыта, как приглашение вернуться. Обычный лес за считанные секунды оживал под влиянием фантазии. Ветви деревьев угрожающе тянулись к нему, а слякоть под ногами напоминала мерзкий гной. Итан посмотрел вперёд, туда, где исчез Робин. Его фигура мелькнула между деревьями, и пришлось делать выбор.              Глубокий вдох, затем ещё один.              Ноги не слушались, но он заставил себя сделать первые шаги, пока не перешёл на бег, игнорируя влажную землю, прилипающую к подошвам ботинок.              — Опаздываешь, — произнёс Робин, когда Итан догнал его. Он остановился на небольшой поляне, вытянул из-за спины рюкзак и опустил его на землю. — Я хочу знать, сможешь ли ты дойти до конца.              Он достал деревянные ножны и компас.              — Ты пройдёшь через лес в одиночку. У тебя есть нож, компас и твой ум. Вернись до заката.              — Но я не знаю дороги! — испуганно затараторил Итан, забирая вещи.              Робин опустился перед ним на корточки.              — Когда-то и я не знал. Никто и никогда не будет ждать, пока ты подготовишься. Мир бросает людей в глубокий океан несправедливости. Ты должен научиться плавать. Вариантов немного – ты либо найдёшь выход, либо утонешь.              Итан старался понять, есть ли за его словами хотя бы что-то человеческое, что могло бы дать намёк на столь нелепую шутку, но Робин поднялся, давая понять, что разговор окончен.              — Не забывай, время ограничено, — бросил он через плечо, направляясь к машине.              Автомобиль исчез. Лес наполнился жуткими шорохами, скрипом ветвей и гудением насекомых.              «Найти дорогу… как?»              Итан посмотрел в сторону, где, по его памяти, находилось поместье. Деревья скрывали всё.       Слёзы накатили на глаза.       Захотелось сжаться в комок и представить себя дома. В настоящем доме. Там, где можно прижаться к папе, где никогда не существовало Робина и леса. Он посмотрел на стрелку. Та беспокойно дёргалась, указывая на север. Робин дал ему инструмент, но не сказал, как пользоваться.       Вспомнились поучения отца: «Паника убивает быстро. Думай. Не сдавайся».              Напуганный Итан принял единственно правильное для себя решение – идти в одном направлении, не меняя траектории. Всё в лесу выглядело одинаково, и вскоре он понял, что заблудился.       Он заплакал от мысли, что за ним никто не придёт и он останется в лесной чаще навсегда.       

      ***

             Стемнело. Золотистое небо окрасилось в оранжево-синее.              Споткнувшись, Итан рухнул на землю и обхватил себя руками, чтобы удержать хоть какую-то часть тепла, покидавшего тело.              Треск.       Ещё один.       Он затаил дыхание. Мозг вторил: «Не двигайся!». Вопреки его сигналу, он на четвереньках дополз до дерева и, спрятавшись за широким стволом, заставил себя взглянуть туда, откуда раздавался звук. Чернота леса стала бездонной, но там, где раньше была пустота, теперь двигалась фигура.       Она приближалась.       Звук ломающихся под ногами палок пробирал до костей. Попытка бесшумно перепрятаться увенчалась провалом, потому что земля под ногами издевательски зашуршала. Сердце заколотилось так яростно, что оно вот-вот бы вырвалось наружу сквозь глотку, и закричало вместо Итана.       Высокая, чёрная фигура выглядела как нечто, вышедшее из самого страшного кошмара. Бесполезный нож выпал из руки.              Итан зажмурился в надежде, что тьма поглотит его, но ничего не происходило.              — Не бойся.              Голос принадлежал Робину, и, услышав его, Итан тут же широко распахнул глаза.              — Я не рассчитывал, что ты справишься.              — Я п-пытался...              — Знаю, — уступчиво шепнул Робин, от чего Итану захотелось пуще разрыдаться. Он склонился над ребёнком, упираясь руками в колени. — Я всё видел. Ты справился лучше, чем думаешь. Неужели ты действительно поверил, что я оставил тебя одного в лесу?              Голова Итана виновато опустилась, и он робко кивнул.              — Нет, мой котелок ещё варит, — продолжил Робин, выпрямляясь. — Я отогнал машину и следил за тобой. Хотел увидеть, насколько далеко ты зайдёшь, когда боишься. Хотел узнать, сломаешься или сделаешь шаг вперёд. Жизнь будет кидать тебя в подобные ситуации не раз, так что тебе придётся решать, падать или идти. Сегодня ты сделал правильный выбор.       

      ***

             Мистер Грейвс и миссис Кендалл ждали у главного входа. Дворецкий держал осанку, но его уставшее лицо выражало то, что ребёнок ещё не умел распознавать. Речь идёт про скрытое сочувствие, граничащее с осуждением. Миссис Кендалл, вопреки бесстрастному дворецкому, казалась взволнованной. Ей хотелось то ли встряхнуть мальца, то ли прикоснуться к нему, чтобы убедиться, что он живой и невредимый. Стоило Грейвсу только пискнуть, как она оттолкнула его и переняла инициативу на себя:              — Милый, ты выглядишь совсем плохо! Хочешь что-нибудь вкусное? Может, горячий шоколад? Или суп? Только скажи и я приготовлю!              Итана не мучил голод. Ему хотелось лечь и провалиться в сон.       Так уж случилось, что и кухарка, и дворецкий видели Робина совсем ребёнком. Оба знали, через что ему пришлось пройти и теперь могли только догадываться, что всё повторяется, но теперь с другим мальчиком. Пока кухарка помалу подталкивала Итана к лестнице, Грейвс молчаливо за ними наблюдал. Не нужно быть пророком, чтобы понимать: мальцу предстоит ещё многое пережить.              В поместье было настолько тихо, что Итану до сих пор отовсюду слышался шорох листьев. Отныне этот звук навсегда укоренился в памяти, как нечто, предвещающее опасность; он боялся, что лес больше никогда его не отпустит. Ни горячий шоколад, ни тёплый плед не могли дать ему чувство безопасности. Спокойнее стало только тогда, когда он увидел маму, бегущую к нему по коридору.       Она опустилась на колени, хватая сына в крепкие объятия, а пальцы скользнули по его волосам, разглаживая спутанные пряди:              — Ты в порядке? — встревоженно прошептала она, хватая его за щёки и осматривая. — Пожалуйста, скажи, что ты в порядке!              — Да.              — Уверен? Ничего не болит?              — Ничего.              Она хотела задать очередной вопрос, как вдруг из-за её спины донёсся задорный голос Анны:              — Итти вернулся! — воскликнула она, подбегая и хватая его за руку.              — Я же сказала тебе оставаться с миссис Уайт! — разозлилась Натали. — Где она?!              — Не кричи на ребёнка, — возмутился Робин.              Никто не увидел, откуда он взялся.       Вскочив на ноги, Натали вплотную подошла к нему, и ярость, переполнявшая её, не могла остаться незамеченной. Скандал был неизбежен. Она требовала объяснений, обвиняла Робина в жестокости, в отсутствии мозгов, пока тот, в свою очередь, терпеливо молчал. Очевидно, он считал, что делает правильные вещи, закаляя дух ребёнка. Он не нуждался в поддержке или одобрении Натали.       Миссис Уайт, подоспевшая как раз вовремя, ухватила Итана и Анну под руки. Она повела их в другое крыло, желая избавить от неприемлемой картины. Параллельно ей пришлось отлынивать от приставучих вопросов, умело прыгая с темы на тему и, к её огромному счастью, Анна вспомнила, что хотела показать Итану комнаты братьев.              Первая пестрила полками с книгами, в ней имелся спортивный уголок и большая мягкая кровать. Вторая комната оказалась более впечатляющей, из-за чего Итан уже не мог не сравнивать. Его абсолютно точно обделили! Анна болтала без остановки, но Итан думал только о том, насколько же сестра недалёка. Он любил её, очень любил, но его одолевало раздражение. Её радость, наивность, и неспособность понять, что вокруг творится что-то кошмарное, выводили его из себя.       Почему всё самое неприятное досталось ему? Чем он заслужил? Итан не понимал, что сделал не так, и почему дом, который должен был окружить их заботой, только для него превращается в пыточную камеру.              Анна продолжала рассказывать, как будет весело, когда братья вернутся, и её смех, как бы сильно Итан не пытался убедить себя разделить с ней радость, всё больше резал слух. Она не была виновата в том, что он чувствовал, но ему пришлось признать, что любовь к сестре смешивается с горечью, от которой он не знает, как избавиться.       Его размышления прервал голос, раздавшийся у дверей:              — Она предназначалась тебе.              Итан обернулся и увидел Робина. Миссис Уайт тут же подбежала к Анне и подтолкнула её в спину:              — Пойдём, дорогая, у меня есть кое-что интересное для тебя.              Пропустив их первыми, Робин вышел, давая Итану знак следовать за ним.              — С самого рождения я наблюдаю за тобой, — начал он. — Тебе трудно понять это сейчас, но ты воплощаешь всё, что мне нужно.              Он замедлил шаг и мельком глянул на Итана.              — Мне нужен наследник. Тот, кто смог бы продолжить моё дело, и твоя мать дала мне этот шанс.              Смысл слов, возможно, ускользнул бы от ребёнка его возраста, но в голове Итана закрались подозрения.              — Натали знала, на что шла, так что скажу прямо: ты – моя инвестиция в будущее.              Они остановились перед комнатой Итана.              — Сейчас для меня нет ничего важнее тебя, но если ты не будешь выполнять мои требования, твоей семье будет очень нехорошо.              Глаза Итана в панике забегали по лицу Робина. Он не понимал, что тот имеет ввиду, но уже решил, что может стать причиной страдания тех, кого любит.              — Я понял, — ответил он.              — Молодец.              Робин открыл дверь, пропуская Итана в комнату.       Там, у окна, переговариваясь, стояли двое мужчин. Один из них обернулся.       Его лицо, покрытое шрамами, сеяло ужас. Он смирил Итана взглядом, от которого по коже пробежал мороз.              — Это Эдгар, — представил его Робин. — Он будет твоим товарищем. Второго зовут Виктор.              Мужчина отреагировал на своё имя и, увидев Итана, активно помахал ему рукой.       Итан счёл его дурачком.              — А можно оставить только одного?              — Одного? — удивился Робин. — И кого же?              Итан ткнул в сторону Эдгара.              — Ты уверен? — замялся Робин. — Он плохой собеседник, нянчится не будет.              — Я хочу быть таким же страшным.              Робин звонко рассмеялся. Эдгар поморщился:              — Звучит оскорбительно.              — Малый дело говорит, — не переставая смеяться, ответил Робин. — Ты взаправду страшный! За что я, в принципе, и плачу тебе. Завтра его разбуди и забери на тренировку, раз уж он хочет, чтобы его «боялись». Виктор, ты, получается, свободен. Идём, есть что обсудить.              — Спокойной ночи, — кинул ему вслед Итан.              Эдгар остался. Наступила выжидающая пауза.              — Если я страшный, зачем ты выбрал меня?              — У второго лицо тупое.              — И, тем не менее, детям он нравится.              — Мне нельзя быть ребёнком.              — Что значит «нельзя»?              — Робин сказал, я не такой, как мои братья и сестра.              — Ах, вот оно что. А Робин объяснил свои слова?              — Он сказал, что я... — Итан умолк, вспомнив его угрозу. — Должен быть сильным. А ты выглядишь сильным.              — Так и есть. Но со мной тебе будет очень тяжело.              — Хорошо.              — Хорошо?              — Хорошо.              — Ну... хорошо.              Эдгар неловко потёр затылок, переминаясь с ноги на ногу. Больше сказать ребёнку ему было нечего.              — Тогда... я пойду. Утром вернусь.              — Хорошо, — снова повторил Итан.              — Хорошо... — тихо отозвался Эдгар.              Как только дверь захлопнулась, Итан побежал к высокому зеркалу, такому же старому, как и само поместье. Он выпрямил спину и расправил плечи, подражая Эдгару. Всякий раз, когда он хмурился, отражение насмехалось над ним, потому что не было ни той силы, ни той уверенности, одна лишь нелепая попытка мальчишки казаться старше и серьёзнее.       

      ***

             В эту ночь ему приснился отец.       Итан шёл по коридору, который тянулся вперёд огромным тоннелем. На стенах пятнами запеклась кровь, будто кто-то старательно размазывал её ладонью. Из какой-то комнаты доносился стук капель воды. Над всем этим, как испорченная плёнка, циклично шёл материнский голос:              — Закрой глаза. Закрой. Глаза. Закрой…              Он не послушался тогда, и не послушается сейчас.       Впереди со скрипом открылась дверь, а ручка, ударившись о стену, оставила в штукатурке трещину. Погасла единственная лампа под потолком. По полу поползла маленькая струйка света, заманивая в комнату. Итан без раздумий пошёл за ней.              Отец сидел за столом посреди гостиной, хотя столу там точно было не место. Сквозняк, гуляя по комнате, скрипел оконной рамой и периодически шалил с дверцей холодильника. С мокрой скатерти, покрывающей стол, стекали алые капли. На краю лежал нож мясника. Отец поднял голову. Глаза утонули в орбитах, а улыбка перетянула щёки:              — Подойди ближе.              Голос матери продолжал приказывать:              — Закрой глаза!..              Вытягивая вперёд обугленную куклу в платье Анны, отец привстал:              — Давай, не бойся, подойди.              Итан сделал неуверенный шаг и пол вмиг задрожал. Кровь проступила между досками.       Он проснулся в холодном поту.       До рассвета глаза больше не сомкнулись.       

      ***

             Десятки смазанных масляных глаз, навсегда застывших в картинах, неустанно следили за Итаном, которого Эдгар вёл по коридору. Его сознание блуждало в кошмарных снах, пока мысли то и дело возвращались к трагическим событиям прошедших дней.              Ещё один кабинет, с которым ему пришлось познакомиться, совсем не походил на кабинет Робина. Высокие окна заливали его ярким светом, на одном из столов лежали стопки книг. Посреди комнаты стоял пожилой худощавый мужчина, очки которого сползли на кончик носа. Мистер Беркли, как сам он вскоре представился, оказался учителем Итана. Он заметно оживился, когда узнал, что его новый подопечный не просто умеет читать и писать, но и знает основы арифметики вдобавок к нескольким языкам. К слову, он не стесняясь стал нагружать Итана сложным материалом.       В конце концов, оставшись довольным, он не мог не доложить об отличных успехах подопечного. Робин, выслушав восторженный отчёт учителя, дал указание не давать поблажек и максимально использовать потенциал ребёнка.              За обедом Анна попыталась получить внимание брата, но Эдгар грубо пресёк их общение. Итан ушёл, так и не пообедав.       Утром ему обещали тренировку, но из-за прихода мистера Беркли её пришлось перенести, так что он хотел поскорее закончить с ней и вернуться к сестре. Позже, когда он подрастёт, в своём дневнике Итан об этом дне скажет так:              «Он не стал объяснять задачи. Ткнул пальцем в рыхлый грунт, мол, беги. И я побежал, потому что за любой заданный вопрос получал подзатыльник. Сперва были круги между тополями, десять раз туда-сюда, пока на языке не проступил вкус железа. Потом я познакомился с барьерами. Стоило ошибиться, как Эдгар поднимал меня за шиворот и заставлял снова повторять подход, пока он не будет доведён до совершенства. Сетка над глиной окончательно измучила. Конечно, Итан, давай, ползи, раздувая грудь и сгребай грязь зубами. Шепнул «чёрт» и получил очередную оплеуху. Язык пришлось держать за зубами. В конце концов, Эдгар подвёл меня к мокрому мешку, и, как только я накинул его на плечо, то сразу ощутил себя утопленником, которому привязали к шее камень. Так мне пришлось идти до самых ворот, а это, вообще-то, немало. Я подсел, рванул… и сел обратно. Эдгар стоял, как истукан, глядя на меня, пока я умывался собственными слезами, а потом подхватил меня, как я тот мешок, и понёс домой. Болтаться у него на плече было неприятно. Что будет завтра? Тот же мешок и снова тополя?..»              В доме их встретил крик Натали. Увидев обессиленного сына, она схватила Эдгара за руку, намереваясь его остановить, но тот брезгливо скинул её с себя и пошёл дальше, чем пробудил в несчастной матери порыв злости. Она замахнулась, чтобы ударить его, но мистер Грейвс вовремя перехватил её, удерживая от бездумного поступка:              — Пожалуйста, мадам, держите эмоции при себе.              Добравшись до комнаты, Эдгар уложил Итана на кровать и раздел его. Убрал с его лба слипшиеся от пота волосы, что совсем не вязалось с той жёсткостью, с которой он же час назад гнал Итана по кругу между тополями.              — Начинать всегда тяжело, — сказал он.              В дверь постучали. На пороге появился дворецкий с подносом, на котором лежали мази, бинты и тёплые компрессы.              — Должно помочь облегчить боль, — объяснил он, опуская поднос на прикроватную тумбу. — Компрессы снимут воспаление, а мазь ускорит восстановление мышц. Это необходимо, иначе завтра он не сможет встать. Такое мы уже проходили с Робином.              — Благодарю, Грейвс, — ответил Эдгар, взяв один из компрессов. — Могу ли я вас спросить?              — Конечно, всё что угодно.              — Считаете ли вы меня ужасным человеком?              — Разве вы нуждаетесь в моём мнении или одобрении жителей поместья?              — Всего лишь любопытство. Вы видели план, составленный Робином?              — Нет, но догадываюсь о содержании. Он действует так, как его учили. Помнится, его собственный отец был человеком бескомпромиссным и считал, что успех приходит только через боль и дисциплину. Смею предположить, юному господину выпала эта ноша, потому что Робин видит в нём себя.              — Как вы думаете, почему?              Грейвс посмотрел на Итана, который впал в дремоту, и глубоко вздохнул. Казалось, он давно устал от этой семьи и поместья.              — Очевидно, дело в родственной связи. Вы не знали? К тому же, смею предположить, Робин боится, что мир сломает Итана так, как когда-то пытался сломать его. Боится, что мальчик окажется неподготовленным, что разрушит его планы на будущее.              — Страх плохой советчик.              — Согласен, — закивал он. — Однажды всё изменится. Итан справится. Я почему-то уверен.       

      ***

             Примерно через час дворецкий снова вернулся. Он сообщил, что Натали хочет видеть сына, и к тому же, прибыли Джеймс и Оливер. Лицо Итана виделось Эдгару безмятежным во сне, и потому он отказал родным в визите, заявив, что никто не будет беспокоить Итана в ближайшие дни, мол, тому надо как следует прийти в себя. Дворецкий опустил голову, и исчез так же бесшумно, как и пришёл.              Как только дверь за ним закрылась, Итан подал голос:              — Я не сплю.              Эдгар удивился и вернулся на место у кровати, сложив руки на коленях.              — Отдыхай. Всё остальное успеется.              — Почему ты ещё здесь?              — Не знаю. Может быть, потому что ты мне понравился?              — Тогда ты глупец, который совершает ошибку. Сейчас я тебе нравлюсь. Потом ты начнёшь меня жалеть, а потом заботиться. Думаю, поэтому Робин нанял тебя. Он боится, что сам привяжется ко мне.       Эдгар хмыкнул и поднялся, поправляя одеяло Итана.              — Возможно, ты прав. Тогда я пойду, чтобы не совершать ошибку?              — Увидимся завтра.       

      ***

             Наутро вместо окрика или жёсткого приказа последовал вежливый стук в дверь. Эдгар сообщил, что посовещался с Робином, и они пришли к выводу – подход нужно изменить. Итану позволили отдыхать.       День прошёл в ленивом бездействии. Эдгар приходил ещё несколько раз, чтобы проверить, как Итан себя чувствует. Иногда он приносил воду, иногда что-то перекусить. Возникало ощущение, будто бы он дал себе задачу не только следить за состоянием ребёнка, но и за тем, чтобы он не чувствовал себя брошенным. Робин жене появлялся. Анна и Натали пытались прорваться в комнату, но Эдгар твёрдо стоял на своём и раз за разом повторял одинаковые фразы:              — Итану нужен отдых. Никаких визитов.              Прибывшие в поместье братья пытались пройти силой, но столкнулись с той же стальной преградой.       К вечеру Итан смог приподняться на кровати. Он сильно ошибался, предполагая, что к нему проявят снисходительность, потому что вскоре нагрянул Робин и ему пришлось выслушивать лекцию о том, что он здесь не для того, чтобы отлёживаться, и не для того, чтобы поддаваться лени и слабости. Но почему-то никто не задумывался: а надо ли это Итану? Когда Робин закончил читать нотации, то вылетел в коридор, будто бы перед ним лежал больной с заразной болячкой и ему срочно надо продезинфицироваться. Эдгар же, проводив его взглядом, остался у двери, проверяя, не вернётся ли тот обратно. Спустя пару минут он двинулся с места и подошёл к кровати:              — Не принимай близко к сердцу.              Итан отреагировал на его слова поворотом головы. Кто, как не Эдгар понимал, каково это, быть под пристальным наблюдением Робина и знать, что каждый твой поступок оценивается?              — Наверное, ты думаешь, что он ошибается, что все его слова и то, что я с тобой сделал, жуткая несправедливость. В чём-то ты прав. Робин жестокий. Всегда был таким. Я видел, как он обращался с подчинёнными.              Он склонился чуть ниже и, оглянувшись на дверь, прошептал:              — Но знаешь, что я ещё понял? Это вовсе не делает его сильным, таким, каким он хочет видеть тебя. Скорее, это делает его слепым. Он не видит, что находится за пределами физической силы и не понимает, что контроль над жизнью – вовсе не власть над другими людьми. Я не смогу остановить его, но смогу облегчить твой путь.              Итан промолчал. Он счёл его признание слишком личным, чтобы обсуждать.       

      ***

             Последующие дни стали смертной скукой. Комната превратилась в клетку, видеться с семьёй запретили. Существование свелось к белым простыням, подносу с едой и воде, которую приносили в точное время, строго по расписанию. Итан уже мог предугадывать шаги мистера Грейвса по коридору. А иногда, слыша голоса за дверью, он ловил себя на мысли, что надо бы собрать все оставшиеся силы и вырваться наружу, вот только всякий раз строгий надзор Эдгара ставил точку в импульсивных порывах. Он безустанно вторил, что ещё рано, что Итан слаб и его выздоровление намного важнее капризов. В ответ тот фыркал, закатывал глаза и отворачивался, хотя уже знал, что за сдержанностью его наставника скрывалась забота.       Когда Итан просыпался по ночам, мучимый беспокойными снами, он замечал, как Эдгар дремлет на стуле рядом, вместо того чтобы уйти спать в нормальную кровать.              Спустя несколько дней уроки с мистером Беркли возобновились и тоже потерпели корректировку. Учитель не настаивал на громоздких заданиях, вместо этого обсуждал с Итаном темы, которые могли увлечь его. Они беседовали о великих изобретателях, изучали историю, рассуждали о природе человеческого разума.       Полноценно вернуться на тренировочную площадку удалось только спустя две недели. Боль превратилась в ненадёжного союзника, в часть неизбежного трудного пути, но в какой-то степени даже полезного. Итан всё чаще ловил себя на мысли, что наставник, который вначале показался ему беспощадным исполнителем воли Робина, раскрывается с другой стороны. В те моменты, когда тренировка подходила к концу, тот позволял себе что-то похожее на улыбку, хотя и очень кривую.              Отсутствие семьи оставляло свой отпечаток на настроении. Робин ясно дал понять, что общение с ними не входит в график. Он считал, что они отвлекают, мешают думать о будущем. Эдгару приходилось покорно исполнять приказы, предотвращая случайные столкновения или нежеланные визиты, но, живя в одном доме, встречи были неминуемыми.       Как-то раз Анна выскочила из комнаты прямо в тот момент, когда Итан с Эдгаром проходили мимо. Её лицо озарилось нескрываемой радостью, и она тут же бросилась к брату, но сразу была остановлена его «телохранителем». Она вопила, возмущаясь, почему это ей не позволяют поговорить с братом, на что Эдгар отвечал, что всё для его же блага. Он обещал, что они непременно поговорят позже, но Итан знал, что он лжёт.              Единственным утешением оставалась Натали, которая приходила почти каждую ночь. Когда дом затихал, и голоса утопали в стенах, она пробиралась в комнату сына, уговаривая Эдгара, который стоял у двери неприступным стражем.              — Хотя бы немного, — умоляюще шептала она. — Ну пожалуйста!              — Три минуты, — отвечал он. — Не больше.              Она садилась рядом с Итаном, бережно запуская пальцы в его волосы. Иногда она рассказывала о братьях – как Джеймс спорил с Робином, как Оливер пытался починить старую игрушечную машинку, которую Итан когда-то любил. Она говорила о поделках Анны и о том, как сильно сестра хочет подарить их Итану, но тот терпеливо молчал, не выдавая бодрствования. Он притворялся спящим. Особенно сильно полюбились ночи, когда она приходила, чтобы рассказывать сказки. Ему очень их не хватало.       Сказки были не просто сказками. Они все были о нём, и в каждой истории скрывались извинения, которые Натали не выражала при случайных встречах. Когда она гладила сына по голове, он боролся с желанием открыть глаза и обнять её. Он боялся навредить ей, боялся, что Робин в удобный ему час использует их связь.              Днём, глядя в окно, он наблюдал за играющими во дворе братьями, но как только их взгляды скользили к окну, он тут же отступал вглубь комнаты, прячась. Ему хотелось быть с ними, резвиться и смеяться так же громко, но он оставался наедине с собой.       Вскоре Натали перестала приходить. Её последние визиты были намного короче и тревожнее предыдущих. Она почти не говорила, а когда заглядывала в комнату, то передвигалась неестественно быстро, будто боясь, что кто-то её застанет.       В последнюю ночь она не села на кровать, как обычно. Осталась стоять у двери, обхватив себя руками. Эдгар стоял рядом, прислонившись к стене.              — Робин в курсе, — прошептала она, обращаясь к нему.              Итан не знал, что именно мама имела в виду, но слова пробудили страх.              — Он…              — Здесь, — Робин закончил за неё. — Доброй ночи. Разве я не предупреждал?              — Да, но ты не можешь лишить меня…              — Могу. Твоё место там, где я скажу. А ребёнок мой. Ты мешаешь.              Итан хотел встать, закричать, защитить маму, но… чтобы он сделал? Он даже повернуться не мог, иначе выдал бы себя.              — Если ты не прекратишь свои визиты, последствия коснутся не только тебя. Думаешь, твои старшие дети останутся в стороне? Или твоя драгоценная Анна? Хочешь видеть Итана? Без проблем, но тогда выбирай. Сейчас.              Она не ответила. Итан не видел её лица, не видел, что происходит там, около двери. Он услышал только скрип, а после почувствовал касание пальцев к своей макушке.              — Прости, — только и сказала Натали.              А после ушла. Когда дверь закрылась, Эдгар произнёс вполголоса, но достаточно, чтобы Итан услышал:              — Мне очень жаль.              С той ночи Натали больше не появлялась.       

      ***

             Приближался День благодарения.       Робин продолжал держать Итана вдали от семьи, а любые попытки братьев наладить с ним контакт пресекались. Джеймс и Оливер не могли смириться с тем, что их младший брат, грубо говоря, исчез. Они видели мельком его отражение в окнах, слышали отрывки разговоров Натали или Анны, но не могли встретиться с братом напрямую. Праздничным вечером они решили действовать. После ужина, когда дом заснул, они поднялись к нему, уверенные, что смогут хотя бы поговорить. У двери их вновь встретил Эдгар, который в грубой форме обломал их попытку пробраться в комнату.       Пока Джеймс бросал оскорбления, Оливер пытался договориться. Эдгар был непоколебим. Их спор прервал Робин.              — Что за крики?! Что у вас происходит?              — Мы хотим видеть Итана, — повторил требование Джеймс. — Твой пёс нас не пускает!              — Может быть, потому что он делает свою работу? У вашего брата плотный график, он занят более полезными делами, в отличии от вас.              — Иди ты на хрен со своими занятиями! — закричал Оливер. — Ты не имеешь права запрещать нам приходить к брату!              — В моём доме не выражаются.              — Мы не твоя семья и чхали на дом! — поддержал брата Джеймс. — Если думаешь, что мы будем тебе подчиняться, то глубоко ошибаешься!              — Убери их отсюда, — приказал Робин, раздражённый поведением мальчишек. — Пусть остынут.              Позже, той же ночью, когда все уснули, братья вернулись. Они проскользнули через коридор и, увидев, что Эдгара нет на посту, вошли в комнату.       Итан лежал на кровати с закрытыми глазами, но не спал. Заметив движение, он тут же приподнялся.              — Что вы здесь делаете? — встревоженно спросил он, увидев братьев.              — Пришли поговорить. Мы хотим знать, что происходит, — сказал Оливер, садясь на край кровати. — Почему ты заперт? Что с тобой делают?              Джеймс уселся с другой стороны кровати:              — Выглядишь плохо. Анна переживает, мы переживаем.              — Всё в порядке, — солгал Итан. — Тренировки выматывают. Робин хочет, чтобы я был готов к жизни.              — К какой жизни? — не унимался Джеймс. — Почему он так поступает?              — Потому что считает, что так лучше для семьи.              — А ты почему позволяешь ему своеволие? Так нельзя! — упрекнул Оливер. — Почему нас держат в стороне? Почему никто ничего не объясняет? Отец мёртв, мама молчит, а этот Робин ведёт себя, как хозяин!              — Наверное, потому что он и есть хозяин? — возразил Итан.              Джеймс вскочил на ноги:              — Он тебе промыл мозги! Ты что, веришь ему?              — Успокойся, — шикнул на него Оливер. — Итан ребёнок, и подонок этим пользуется.              — Я не ребёнок, — прошептал он, но Джеймс и Оливер его проигнорировали.              Они оставили спор, потратив драгоценные минуты на рассказы о доме, который так и не стал им родным. Оливер говорил, что Анна общается только с миссис Уайт, игнорируя даже Натали. Говорил и о том, что они много времени проводят в саду, и о том, что Анна часто плачет. К удивлению Итану, Натали, по словам Оливера, тоже сильно отдалилась от детей. Она будто забыла про их существование, а когда те пытались заговорить с ней, отводила глаза, пресекая любые темы, особенно те, которые могли бы напомнить об Итане. Джеймс кивал, соглашаясь, а потом добавил:              — Я видел, как она смотрела на твои окна. Стояла в саду и смотрела, но ничего нам не объяснила.              Итан вспомнил нежную и заботливую маму, той, которой больше не было.       Когда братья ушли, он лежал, не зная, как быть. Это его пугало. Единственным утешением оставались воспоминания, те моменты, когда они ещё были семьёй. Он знал, что должен защищать родных, но в ту ночь впервые задумался: а кто защитит его?              Попытка Джеймса и Оливера увидеть Итана на следующий вечер закончилась ещё до того, как они успели войти в его комнату. Они были уверены, что Эдгар снова отсутствует и им удастся проскользнуть внутрь, но, открыв дверь, встретили совсем не то, что ожидали.              Робин сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу. В руках красовался бокал. Итан сидел на кровати с опущенной головой. Ему читали очередную нотацию.              — Ну надо же, — Робин переключил внимание на братьев. — Очередное семейное воссоединение? Как трогательно. Вы так и продолжите нарушать мои правила?              Оливер и Джеймс растерянно переглянулись.              — Не вижу причин запрещать нам видеться, — подал голос Джеймс.              Поднявшись, Робин отставил бокал на столик и спрятал руки в карманах брюк:              — Почему-то вы решили, что можете приходить, когда вам вздумается, нарушать правила и пренебрегать дисциплиной.              Он сделал шаг вперёд, и оба брата одновременно отступили назад.              — Идёмте, — бросил он, — все трое.              Мальчишки покорно последовали за ним в кабинет, который вечером особенно внушал ощущение тесноты из-за обилия тёмной мебели, увешанных картин и массивных полок. Робин встал за письменный стол, облокотившись на него и позвонил Эдгару, потребовав его присутствия. После звонка он обратился к братьям:              — Скажите мне, вы действительно настолько глупы, что не понимаете простых указаний? Вы, двое, вы мешаете Итану.              — Не мешаем! — вспылил Джеймс. — Ты изолировал его! Он наш брат, а не твоя игрушка!              — Я понимаю, вам кажется, что я делаю что-то ужасное, но вы слишком малы, чтобы понять ход моих мыслей. Я не могу разрешить вам общаться с Итаном, потому что вы потянете его вниз. Ваше присутствие разрушает его фокус, а ваш эгоизм может подорвать всё, чего мы пытаемся с ним достичь.              — Ты сломал его! — закричал Оливер. — Посмотри на него! Это ты называешь достижением?!              — Я называю это воспитанием.              Эдгар успел ворвался в кабинет до того, как Робина окончательно вывели бы из себя. Он окинул взглядом присутствующих, и, увидев Итана, покачал головой, как бы говоря: «А я ведь предупреждал тебя».              — Вызывали? — обратился он к Робину.              Тот кивнул в сторону братьев:              — У нас разразилась небольшая семейная драма. Как думаешь, сколько ошибок они ещё допустят?              — Единственная ошибка в нашей семье - это ты! — закричал Джеймс, тыкая в Робина пальцем.              Эдгар не постеснялся отвесить ему подзатыльник:              — Следи за языком, молодой человек. Самое время успокоиться.              — Мы не успокоимся, это ненормально! Всё, что вы делаете, ненормально!              Джеймс готов был накинуться на Эдгара, как вдруг Робин грубо отчеканил:              — Хоть один удар и ты понесёшь наказание.              Пренебрегая предупреждением, тот развернулся и со всей силы ударил Эдгара ногой по бедру. Вспышка необузданного гнева никак не повлияла на него. Он презрительно поморщился и, ухватив Джеймса за плечо, небрежно его встряхнул:              — Не надо. Я ведь могу ответить.              Оливер не собирался стоять в стороне. Он бросился на Эдгара, пытаясь освободить Джеймса, но тот ловко перехватил запястье.              — Хватит! — выкрикнул Робин, оттолкнувшись от стола. – Что за дикость?! Эдгар, выведи их! Ты знаешь, что делать. Необходимо искоренить бунтарские повадки.              — Нет! — выкрикнул Итан, подбегая к братьям. Он знал, что наказание от Робина будет суровым. — Это моя вина!              — В чём?! — возмутился тот. — В том, что они попытались поднять руку на Эдгара?!              — Это я просил их прийти ко мне. Они просто волновались. Они не виноваты! Если кто-то должен быть наказан, то это я!              Робин оцепенел. Возможно, он разочаровался, о чём говорило его выражение лица.              — Геройствовать вздумал? — он вскинул брови, осматривая Итана с головы до ног. — Что ж, хорошо. Если так жаждешь понести наказание за своих братьев, я предоставлю тебе такую возможность. Эдгар, пожалуйста, продемонстрируй Итану мою любимую комнату. В его возрасте я провёл там много времени.              Эдгар схватил Итана под локоть и грубовато потащил к выходу.       Джеймс и Оливер кричали, пытаясь прорваться, но их голоса перекрыл хлопок двери.              В любимой комнате Робина стояла старая лавка, а не стене висел кожаный ремень. Его изношенные края обещали боль, но дилемма заключалась в том, что она стала привычной спутницей Итана, так что с ней он уже научился договариваться. Больше всего его пугало то, что нервничал Эдгар.              — Ложись, — сипло произнёс он, снимая ремень с крюка.              Помедлив, Итан сделал шаг вперёд, потом второй. Стены очень походили на те, что он видел в кошмарных снах, только не хватало повсюду разлитой кровавой жижи. Ложась на скамью, он думал о том, что эта жижа наверняка замурована здесь вместе с чужой болью и криками, с болью Робина. Теперь прибавится и его собственная. К Эдгару он не оборачивался, не хотел видеть его лицо, но всё же попросил:              — Только не медли, пожалуйста. Ожидание намного хуже.              Мускулистые руки взмахнули ремнём, но замерли, скованные невидимыми кандалами. Эдгар привык к тяжёлому труду, но причинить боль хрупкому ребёнку было выше его сил. В тягостной тишине раздалось втягивание воздуха. По всей видимости, он пытался взять себя в руки.       Медленный выдох.              — Давай же, — процедил Итан сквозь зубы.              Хлёсткий удар разорвал воздух.       Жгучая боль полосой прорезала спину. Красная линия вздулась на коже, пылая, как огонь. Лицо Итана исказилось от ужаса, но крик остался подавленным.              — Сильно?.. — испуганно спросил Эдгар.              — Нормально, — проскулил он дрожащим голосом, сдерживая рыдания.              Второй удар оказался мощнее. Эдгар закрыл глаза, чтобы не видеть, как содрогается беззащитное тело и вновь занёс руку.       Удар.       Ещё один.              Тело Итана то напрягалось, то обмякало, но он ни разу не попытался вырваться, убежать или остановить процесс. Это уничтожало Эдгара больше всего. Почему он так покорно принимал боль? Почему смотрел на своего палача так, словно понимал его и прощал?              Ещё один хлёсткий удар.              На этот раз крик Итана оказался высоким, обрывающимся на рыданиях. Полоска багровой крови сочилась крошечными каплями. Эдгар опустил ремень, глядя на свои руки. Те самые руки, которые должны были защищать.              — Хватит… — сам себе приказал он.              Ремень упал на пол, и Эдгар следом, ударяясь коленями о пол. Итан прерывисто дышал, пока из глаз текли слёзы.              — Я… — начал Эдгар, но умолк. Он не мог найти оправдание, потому что его не существовало. — Прости меня.       

      ***

             Дни сменялись неделями, недели месяцами, а месяцы – годами. Жизнь превратилась в монотонную рутину, которую составляли подъёмы до рассвета, тренировки с Эдгаром, занятия с мистером Беркли и встречи с Робином. В строгом порядке не осталось места для детства.       Итан перестал бороться. Он усвоил, что в поместье борьба ничего не меняет. Он начал уходить в себя, избегал братьев, отводил взгляд, прятал эмоции. Одиночество стало стилем жизни, в котором оказалось очень удобно прятаться от окружающего мира. Обеды проходили в гробовой тишине, под бдительным надзором Эдгара. Робин настоял, чтобы Итан больше не ел с семьёй, объясняя это тем, что сентиментальность «отвлекает» от более важных дел.       Одиночество не даровало защиту. По-прежнему его выводили в лес для тренировок.       Итан ненавидел тропы, скопление деревьев, чащи и запах листьев. Он не считал лес безопасным, не находил в нём спокойствия. Это было место, где его снова и снова оставляли одного.              Робин, казалось, питал к лесу фанатичную страсть. Итан не разделял его чувства, он находил лес обманчивым, скрывающим волков за шелестом листвы, а под прозрачной водой – коварные омуты. Густая зелень таила опасности, а звуки ночной жизни внушали страх. Иногда Итану приходилось оставаться в глуши одному на целую ночь, а в другие разы он шёл по воде, преодолевая ледяной поток. Он больше не плакал и не звал на помощь. Его молчание превратилось в его щит.       Робин редко давал прямые указания, предпочитая действовать через намёки и наблюдения. Он никогда не говорил, зачем всё это делает, но в его словах звучал один подтекст: ты должен стать тем, кто будет сильнее меня.              На фоне их совместного времяпровождения семья осталась на периферии его жизни. Итан часто видел Натали, но её образ больше не внушал тепло. Однажды, проходя мимо комнаты Робина, Итан услышал её голос. Хотя она снова кричала, он не остановился, чтобы подслушать. Ему стало безразлично её дальнейшее существование. Иногда они встречались взглядами, когда он смотрел из окна своей комнаты, а она прогуливалась по саду, вот только от таких «встреч» в душе родилось отвращение. Не только к матери, но и к себе. Ему чудилось, что он превратился в зеркало всего, что ненавидел в этом доме, но раздражало его совсем другое. Он перенял привычки Робина – походку, манеру поведения и даже мимику.       Возможно, он опустил бы руки, полностью передал право на свою жизнь Робину, если бы не Анна. Её самодельные подарки заставляли его оставаться собой. Искренность сестры, её улыбка и неподдельная наивность, было тем единственным, что пробивалось сквозь жёсткий панцирь, которым он обрастал.       

      ***

             Зима в этот год пришла особенно рано. Мороз превратил бескрайние леса в застывшее белое море.       Итану исполнилось одиннадцать.       Вместо праздника он получил новый, холодный и пустынный дом. Коттедж, окружённый непроглядной снежной пустотой, стал новым миром.       Дни срослись в однообразное полотно. Утренний подъём, пока ночное небо ещё держало свои звёзды, был первым из множества приказов. Тренировки на морозе – вторым.       Итан бегал, таскал ненавистные мешки, полз на локтях по ледяным сугробам. Воздух разрывал лёгкие, а руки, покрытые трещинами и ссадинами, больше не чувствовали ничего, кроме онемения. По сравнению с физическими нагрузками, он считал настоящей пыткой те дни, когда Робин заставлял его сидеть неподвижно часами. Любое движение было замечено. Стоило только руке дрогнуть или ноге пошевелиться, как Робин тут же появлялся за спиной:              — Ты не контролируешь себя, — упрекал он. — Если у тебя нет власти над собой, как она появится над другими?              Итан привык к наказаниям. Удар по рукам, толчок в спину, голова, прижатая к полу. Всё повторялось до тех пор, пока он не научился сидеть, подавляя даже мучительное желание моргнуть. Периодически Робин выгонял его на улицу, заставляя стоять босиком на снегу. Иногда Итан падал.       Однажды, в самый разгар зимы, его снова поставили во дворе, а снег был почти по колени. Обессиленный, он рухнул лицом в ледяные сугробы.              — Поднимайся, — приказал Робин.              Итан попытался, но голова закружилась. Лёгкие разрывали грудную клетку в агонии. Он снова упал.              — Ты жалок, — всё, что услышал он, прежде чем сознание погасло.              Когда он очнулся, то мутным взглядом увидел сидящего у своей кровати Эдгара. Глядя на его измождённое лицо, Итан признался себе: он ненавидит Робина. Вся его тупая покорность направлялась на возможность выжить. Но выжить ради чего?              Тело охватил жар, суставы закрутило. В нос пробился запах травяных мазей и лекарств, а слух пронзил голос Грейвса, которого Итан не сразу заметил:              — Он очнулся! — тот схватил кружку и, наклонившись к Итану, потребовал: — Пей.              — Я… не могу… дышать, — прохрипел Итан.              Эдгар вскочил на ноги:              — Грейвс, так нельзя, нам нужны врачи!              — Робин не позволит…              — К чёрту Робина! — рявкнул он, пресекая возражения и, схватив телефон, принялся набирать номер. — Начнёт спрашивать, говори, что я вызвал скорую, пока ты вышел из комнаты. Усёк?              Грейвс не стал спорить.       Через час комната наполнилась суетой. Вошли двое врачей и медсестра. После осмотра, вердикт вынесли окончательно: пневмония. Состояние критическое. Требовалась немедленная госпитализация.       Медсестра, изучая синяки на теле Итана, побледнела:              — Это… это что? Я обязана сообщить…              — Кому? — раздался голос только что пришедшего Робина. По велению Эдгара, мистер Грейвс сообщил ему о прибытии медперсонала. — Думаю, вам стоит пересмотреть свои намерения.              Медсестра обернулась.              — Этот ребёнок подвергается жестокому обращению! Я обязана…              — Сделать свою работу и уйти. Остальное не ваше дело.              Другие врачи, переглянувшись, молча опустили головы, давая понять, что сопротивления не окажут.              — Вы не можете…              — Могу. Вам лучше забыть всё, что вы здесь увидели.              — Но... — она лихорадочно оглядывалась по сторонам, ожидая от коллег поддержки, которой не последовало. — Да что с вами?!              Робин скрестил руки на груди и упёрся спиной в стену:              — Продолжайте свою работу. Я буду наблюдать.              Когда врачи закончили со своими обязанностям и вышли из комнаты, медсестра подошла к Итану:              — Извини, малыш, — прошептала она. — Я бы хотела помочь тебе...              — Прошу прощения, — окликнул её мистер Грейвс. — Вам надо идти. Я проведу.              Жар спадал мучительно медленно, оставляя за собой чудовищную слабость. Разум Итана издевался над ним. Его память стала будто бы перекручивать некоторые моменты, от чего он не понимал, где же реальность, а где выдумка. Он запутался в сюжете собственной жизни, и всё списывал на болезнь. Думал, что причина всему – лихорадка.              День ото дня приезжали врачи, отобранные Робином, и молчаливо осматривали пациента. Грейвс метался между ними и кухней, принося компрессы и отвары. Даже Эдгар приходил чаще, чем требовалось. Он ничего не говорил, ни о чём не спрашивал, ничего не делал. Просто сидел в углу, присматривая за ребёнком.       Наконец, одним утром, Итан смог приподняться на кровати. Ещё бы не смог! К нему пришла Анна. В её руках красовалась небольшая коробочка, завернутая в пёструю ткань.              — Привет, — пролепетала она, подходя к кровати. Итан с трудом улыбнулся. Коробочка легла на его колени, и Анна принялась развязывать ленту: — Я принесла тебе кое-что.              Внутри оказалась кривая, и от того, по мнению самого Итана, очень даже симпатичная деревянная фигурка зайчика.              — Ты его сделала?              Анна гордо закивала, заявив, что её научила миссис Кендалл, а после она увлеклась своим рассказом так сильно, что начала болтать обо всём на свете без разбору. Немного погодя, Итан понял, что чего-то не хватает. Точнее, кого-то.       Эдгар исчез.       Первым предположением было то, что ему дали отдых, или он выполняет какой-то приказ Робина. Но дни сменялись неделями, а его наставник так и не появился.              — Где Эдгар? — как-то спросил он у мистера Грейвса, когда тот принёс ему тарелку горячего супа.              — Не знаю. Кажется, он уехал.              Уехал? Не мог. Итан знал, что без предупреждения Эдгар его бы не бросил.       Неизвестность сопровождалась тоской. Окончательно оправившись, он смог позволить себе наглость задать те же вопросы прямо в лицо Робину.              — Он допустил ошибку, — всё, что тот ответил. — За неё надо заплатить.              — Что ты с ним сделал?              — А ты уверен, что хочешь знать?              — Уверен.              — Что ж...              Машина неслась по заснеженной дороге. Всё тот же лес тянулся скелетными руками, желая вытянуть Итана из машины и зажать в своих ледяных объятиях, украсть в свою вечную мерзлоту. Снегопад усиливал жуткое ощущение тревоги, пробуждая интуицию, которая панически вторила о чём-то невероятно ужасном.       На горизонте появилась фабрика с высокими трубами, уходящими в пасмурное небо. Охранники у двери были безупречны, но несмотря на их бесстрастность, от них веяло животным страхом. По крайней мере, так решил Итан, когда увидел, как вмиг выровнялся один из них при виде Робина.              Внутри, при жёлтом свете одинокой лампы, сидел Эдгар.       Цепи, прикованные к стене, впивались в его запястья и лодыжки, оставляя кровавые следы. Некогда сильное тело походило на сожжённый труп, истощённый и искалеченный. Лицо, изуродованное ударами, превратилось в неузнаваемое. Глаза заплыли, на щеках запеклась кровь, застывшая в рваных линиях. Одежда, если её можно было так назвать, висела тряпками, обнажая раны. На полу валялись обломки ржавых инструментов и клочья верёвки.              — Вот что случается с теми, кто забывает, где их место, — сказал Робин. — Эдгар забыл о своём контракте, забыл о наших договорённостях, начхал на моё мнение и помимо того, что вызвал врачей, не поставив меня в известность, нарушил ещё несколько пунктов.              Итан отвернулся от ужасной картины.       Робин продолжал:              — Возможно, ты думал, что я нашёл тебе друга. Пусть так. Но я не искал тебе второго отца.              Эдгар медленно поднял голову, Итан зыркнул на него и на глазах проступили слёзы, которые он тут же утёр.              — Подойди к нему, — приказал Робин.              Маленькие неуверенные шаги со стороны Итана вывели его из себя, и он, схватив мальчишку за руку грубой хваткой, толкнул его вперёд:              — Давай, ударь.              — Нет, — пробормотал Итан, пятясь назад. — Я не сделаю этого!              — Тогда я сделаю хуже, — он потянулся к столу и взял нож.              Прежде, чем Итан понял, что происходит, острие уже всунули в его руку.              — Давай.              — Нет! — завопил он.              И тогда Робин, закатив глаза, сам направил его руку.       Один рывок и нож вонзился в плоть под истошный стон Эдгара. Охваченный ужасом, Итан попятился назад, не отрывая взгляда от своих дрожащих пальцев. Тошнота подкатила к горлу.              — Как ты мог?!.. — испуганно зашептал он, давясь слезами. — Как ты посмел моими руками…              — Я? — ухмыльнулся Робин. — Это ты! Проблемы с головой? Кстати, есть вероятность, что он не доживёт до утра.              — Что мне делать?! — в панике закричал Итан.              Перед глазами пронёсся образ отца. Тогда он не мог его спасти, но сейчас... сейчас он не мог позволить Эдгару повторить печальную участь.       Робин опустился перед Итаном на корточки:              — Спасти, значит, хочешь? Хм... Да, это возможно при определённом условии. Ты заменишь его собой?              — Заменить, в смысле...              — В самом прямом. Я отпускаю Эдгара, а тебя оставляю тут. Как тебе идея?              — Ужасная! — истерически выкрикнул Итан.              — Тогда оставляем его.              — Нет, нельзя!              — Ты сделал выбор.              — Не сделал! Я согласен! Согласен остаться вместо него! Отпускай! Помоги ему!              — Печально, — бросил Робин, поднимаясь на ноги. — Если бы ты отказался, я бы его отпустил.              — Что?.. Ты же сам...              Сильный толчок почему-то оказался куда больнее удара ремнём, а потом Итан понял – его тело пронзил острый нож. Воздух вырвался из лёгких рваным криком, прежде чем тело рухнуло на ледяной пол.       Кровь стремительно пропитала одежду. Боль была слишком реальной и слишком сильной, чтобы сдерживать её. Безудержный плач превратился в разбушевавшийся поток. Глотая воздух, Итан стонал, сжимая рану, откуда медленно ускользал багряный поток.              Робин присел рядом и, схватив мальчишку за волосы, процедил:              — Каково это, Ит? Каково быть жертвой?              В ответ он прошипел не своим голосом:              — Когда-нибудь я задам тебе тот же вопрос.              Робин хмыкнул, разглядывая его лицо.              — Славно. Буду ждать с нетерпением, но пока ты ещё не угроза мне.              В глазах Итана потемнело. Он почувствовал, как охранники перекладывают его тело на металлические носилки.       Что ж, сегодня он ещё поживёт.