Сегодня или век спустя

Очередной семейный ужин протекает чрезвычайно уныло. Эйгон вливает в себя третий по счету кубок вина, иногда о чем-то препираясь с хмурым Джейсом. Бейла и Рейна ведут оживленную беседу, временами хихикая и переходя на заговорщический шепот. Рейнира, держа увлеченного инжиром Деймона за руку, тихо беседует с Алисентой. Время, словно патока, течет медленно и вязко. Эймонд сидит напротив Люцериса, сжимая в пальцах узорчатый кубок, и в его статной фигуре сквозит сплошное напряжение. Ворот наглухо застегнутого парадного дублета трет нежную кожу шеи. Легкий сквозняк, гуляющий по просторной зале, то и дело подхватывает белоснежные пряди, опуская их на бледные щеки и высокий лоб. Люк смеется, отвечая на реплику брата, дарит смущенную улыбку Рейне и салютует бокалом захмелевшему Эйгону. На Эдмонда Люк не смотрит. Точнее, так кажется самому Эдмонду. Он не замечает пристального взгляда глубоких карих глаз, не чувствует, как племянник проходится взором по красивому лицу, белоснежным волосам, широким плечам. Эймонд сжимает челюсти, задирая подбородок выше, в надеже вернуть себе хоть каплю самоконтроля — внутри у него все полыхает. Он задыхается здесь, в этом замке, за этим столом, сидя в окружении своей семьи. Он задыхается в своем одеянии, в собственном теле, в собственных мыслях. Ему хочется, чтобы всему разом пришел конец, чтобы от него самого осталась лишь горстка пепла. Тогда, быть может, все перестанет быть настолько невыносимым. Тогда, быть может, Люцерис оставит его в покое. Эймонд поднимает тяжелый взгляд — Люк улыбается. Пекло, он всегда улыбается. Открыто, легко, отчего на его веснушчатых щеках появляются маленькие ямочки. Люк улыбается всем, но ему — никогда. Секунда, и бастард перехватывает фиалковый взгляд, поджимает губы и приподнимает темную бровь в немом вопросе. Пожар внутри причиняет физическую боль. Эймонд первым отводит взгляд, пытается вдохнуть полной грудью, но не может. Его племянник снится ему каждую ночь. Это разные сны, пугающие и волнующие, однако после каждого взмокший Эймонд шепчет сорванное «сегодня» в предрассветную темноту собственных покоев. Иногда они обагрены густой кровью, липкой и горячей — бастарда и его собственной. Она течет по лицу и рукам, разбивая тяжелыми рубиновыми каплями звонкую тишину тронного зала. Но временами Эдмонду снится, как ненавистный мальчишка целует его — добровольно и смело — отвечая на все невысказанные вопросы. После таких снов привычное «сегодня» звучит в измученном сознании оглушительно громко. Пламя сотен свечей отражается мягкими отсветами на серебряной поверхности блюд и кубков, пляшет неровными искрами в блестящих глазах напротив. Люк все смотрит, смотрит и видит, как Эймонд распадается на острые осколки. Взгляд Стронговских глаз прошивает насквозь. Люк знает, ведь каждую ночь пробует губы дяди на вкус. Музыка постепенно затихает, теряясь во мраке дальних углов и ниш. Cмех становится громче, заразительнее. Вот Деймон встает, галантно протягивая ладонь румяной Рейнире, Джейс улыбается Бейле, Алисента подходит к задумчивой Хелейне, а Эйгон пытается ухватить напуганную служанку за подол платья. Все выглядят довольными и счастливыми, и Эймонд, стремительно бледнея, резко встает из-за стола. Мимолетный взгляд — Люк небрежно опирается на широкий стол, стоя к нему спиной. Тонкие руки Рейны на его плечах, ее васильковые глаза блуждают по юношескому лицу. Эймонд беззвучно покидает пиршество, и лишь темные глаза смотрят ему в след. Оказавшись в собственных покоях, Эймонд хватает графин с вином, пьет прямо из горла, и рубиновые капли текут по бескровным губам, волевому подбородку, оставляют алые дорожки на бледной шее, стекая за грубую кожу дублета. Как его собственная кровь, много лет назад пущенная малышом Люком. Эймонд разжимает дрожащие пальцы — вино оставляет багровое клеймо на оленьей шкуре. Его трясет, голова идет кругом, а за окном бушует буря. В покоях темно и холодно, но все внутри давно горит — мощно и ясно. Эймонд чувствует себя выпаленным дотла, иссохшим, сломанным. Глаза Люка похожи на неизведанные морские глубины — темные и манящие, и от мысли утонуть у Эдмонда темнеет в единственном глазу. В два больших шага он оказывается на пороге просторного балкона. Остроконечные молнии прорезают чернильное небо, расходясь золотистыми всполохами. Ледяной дождь льет мощной гудящей стеной. Эймонд срывает повязку, растрепывая аккуратную прическу, и шагает навстречу шторму. Длинные волосы мгновенно тяжелеют, неприятно обрамляя худое лицо. Одежда мокнет насквозь, сковывая движения. Капли путаются в бровях, острых ресницах, мерно разбиваются о сапфир, бегут по теплым губам. Эймонд подходит к самому краю, поворачивается спиной к пропасти и облокачивается на каменные перила, откидывая голову. Он окружен темнотой и колючим мокрым холодом. Сильные пальцы, сжимающие скользкий камень, подрагивают. Ледяные дорожки бегут за ворот мокрой ткани, и Эдмонда начинает лихорадить. Так невыносимо. Он сгорает изнутри. — Если упадешь, Вхагар сумеет тебя поймать, дядя? Проклят, не иначе. Люцерис стоит на пороге балкона, порывы ветра касаются его каштановых волос, приводя их в еще больший беспорядок. От его парадного наряда остались лишь чёрная рубаха, расшитая алыми нитями, простые штаны и высокие сапоги. Тонкие губы Эдмонда изгибаются в оскале. — Ах, милый племянник. Желаешь проверить? Эймонд так и остаётся стоять у каменных перил, опираясь на локти. Сквозь серую пелену дождя он перехватывает темный взгляд Люка. Новая вспышка молнии озаряет небосвод, на мгновение заливая все вокруг густым желтоватым сиянием. Что-то в руке Люцериса ловит это сияние, отражая его. Оскал Эдмонда становится шире — в правой руке Люк сжимает кинжал. — Пришел вернуть старый должок? Отлично, а то я уж думал, что до тебя никогда не дойдёт. Одним резким движением Эдмонд отталкивается от камня, сплевывая потоки ледяной воды. А Люк смотрит, широко распахнув глаза — темная фигура Эдмонда медленно приближается к нему. Капли дробно бьются о ровную линию широких плеч, стекая по сильному телу. Остановившись у самого порога, Эймонд замирает напротив племянника, возвышаясь. Мощный раскат грома на секунду оглушает, сотрясая окружающую материю. Люк крупно вздрагивает — от Эдмонда его отделяют считанные сантиметры и водяная завеса. — Нет. Нет, я… Движение настолько быстрое, что Люк успевает лишь судорожно втянуть холодный воздух губами. Схватив его за рубаху, Эдмонд с силой толкает его к перилам. От разбитого носа Люцериса спасают собственные ладони, чудом выставленные вперед. Шероховатая поверхность тут же вспарывает нежную кожу. Каштановые локоны намокают, падая на глаза. Одежда становится неприятно тяжелой, обрамляя тонкий стан. Рвано выдыхая, Люк оборачивается. Хлесткий удар обжигает левую сторону лица, разбивает мягкие губы. Эймонд зарывается ладонью в его мокрые волосы, больно сжимая на затылке, вынуждая поднять голову. Глаза Люка темны и непокорны, глядят с вызовом — в правой руке у Эдмонда блестит его собственный кинжал. — Ну же, — шипит Эймонд. — Ну же. Вода затекает Люцерису в глаза, отчего бледное лицо дяди кажется нечетким, размытым. Синий сапфир в пустой глазнице горит холодным, уверенным огнем — бескровные губы сжаты в тонкую линию. Лезвие клинка касается гладкой кожи шеи, ползет вверх, царапает подбородок. Что-то проскакивает во взгляде мальчишки, когда лезвие касается нижнего века. — Нет. К удивлению Эдмонда, Люк выбивает кинжал из его руки одним быстрым, выверенным движением. Метал жалобно звенит, ударяясь о мокрый каменный пол. Люк смотрит открыто и прямо, все так же стоя у перил. Темные глаза, обрамленные угольными ресницами, мерцают в темноте. Эймонд подходит ближе, склоняясь к его лицу. Длинные пальцы цепляют подбородок, вынуждая закинуть голову. Дядя стоит так близко, что Люк без труда может сосчитать каждую морщинку на бледном лице, каждую капельку воды. — Трус, — голос Эдмонда тихий и ломкий. — Ты трус, племянник. Он ожидает чего угодно — какой угодно реакции — однако когда на чужих губах расцветает колкая ухмылка, он отшатывается назад. Ухмылка становиться шире, и Люк устало качает головой. Эймонд смотрит на него и не узнает. Отрада королевства. У Люцериса давнее прозвище его матери, ведь он всегда вежливый и добрый, всегда мило улыбается и слушает старших. Он будто излучает свет, и все тянутся к нему. Малыш Люк. Однако мальчишка, стоящий перед ним сейчас, не имеет с тем Люком ничего общего. Его каштановые волосы намокли и потемнели, обрамляя красивое лицо. Румянец немного сошел с гладких щек, отчего веснушки стали резче выделяться на коже. Вечно розовые губы побледнели. Потемневшие карие глаза смотрят не по годам цепко. Люцерис смотрит так, будто видит Эдмонда насквозь. Видит, что за напускной злостью Эймонда скрывается страх. Он отходит от перил и делает шаг навстречу дяде. — Неужели? — тихо произносит Люк. В его голосе нет ни страха, ни насмешки. Только знание — темное и печальное. На лице нет и следа былой ухмылки. Голова Эймонда начинает идти кругом. Он кивает и открывает рот, намереваясь съязвить. В один отрывистый шаг Люк преодолевает расстояние между ними и, потянувшись, накрывает холодные губы дяди своими — мягкими и горячими. Эймонд дергается всем сильным телом, дыхание сбивается. Едва ли это поцелуй, скорее простое касание. Влажные губы на влажных губах. Однако в единственном глазу темнеет, а грудь сковывает спазм. Ломаным движением Эймонд толкает Люка обратно к перилам, отстраняя от себя. Его начинает бить озноб, а в глазу рябит. На собственных губах он чувствует мягкость и тепло чужих. Боги, за что... — Похоже, я был не прав, — шипит Эймонд, вытирая губы рукавом. — Возможно, ты никакой не бастард. Возможно, сир Лейнор действительно трахнул твою шлюху-мать. Люк сжимает губы, дергаясь в сторону дядиных покоев, но у Эймонда реакция лучше. Люк оказывается прижатым к мокрой стене чужим горячим телом, а на его шее смыкаются сильные пальцы. Эймонд глядит на него широко распахнутым фиолетовым глазом, пока в другом, сапфировом, отражается темное небо. Его скулы привычно бледны и остры, а тонкие губы плотно сжаты. Однако лицо не бесстрастно, как обычно. Рука, сжимающая горло, дрожит. Мгновение Люк всматривается в благородный лик, а затем, прикрыв глаза, вновь вжимается в неподатливые губы. Мягко целует верхнюю, потом нижнюю, едва касаясь языком. Эймонд намного выше, и это неудобно — губами Люк то и дело соскальзывает на чужой подбородок. Пальцы сильнее сдавливают его горло, и Люк, приоткрыв глаза, сталкивается лишь с холодным блеском сапфира. Здоровый глаз Эймонда закрыт, а темные брови сведены на переносице. Чужие губы чудятся такими сладкими, что Люк, теряя самообладание, стискивает пальцами ворот кожаного дублета, притягивая ближе к себе. Стены сожаления и ненависти, по крупице воздвигаемые на протяжении двенадцати лет, стремительно падают, погребая под собой всю былую жизнь. Эймонд рвано выдыхает и отпускает себя. С шеи ладонь перемещается на мальчишескую скулу, и Эдмонд, склонившись сильнее, отвечает на поцелуй. Люк целует неумело, порывисто и влажно. Его губы мягкие и мокрые от дождя. Эймонд целует грубо и жарко, прижимаясь ближе. Пальцы вплетаются в мокрые каштановые пряди, сжимая у корней. — Давно? Эдмонд не знает, о чем именно спрашивает Люк. Давно ли ненависть и жажда отомстить переросли в желание обладать? Давно ли Эдмонд хочет его? Давно ли полюбил? Он легко задевает кончик чужого носа своим, потираясь. Люк срывается на тихий стон. Это и не важно, ведь ответ на все вопросы уже давно один и тот же. — Да.