Петушиное

Тишина в пустыне ощущается особенно четко: как только затихает ветер, затихает и вся целиком пустыня. Не шумит песок, не видать нигде живности какой, хотя днём иногда и можно разглядеть ящериц, змей, а иногда и верблюдов даже. Днём звуки издает будто бы и само солнце, потрескивает так еле слышно. Но сейчас, ночью, в безветренное абсолютно время всё так молчало, что хотелось прикрыть уши и сделать вид, что дело в этом или наоборот, разрушить чем-нибудь тишину. Например жужжанием работающего машинного двигателя. Или непрекращающимся шумом колес, что безжалостно подминали под себя песок, отталкивались от него и упрямо двигали вездеходный автомобиль вперёд. В салоне тоже царила тишина. Не работало радио, не звучали приглушённые разговоры. В машине, на передних сидениях, сидело двое мужчин. Один–темноволосый, почти юноша, с несвойственным солдату любопытством осматривающий пустыню вокруг: явно совсем зелёный, молодой боец, возможно получивший первое в карьере задание, не видевший прежде воочию пустынь даже издалека. Второй–блондин чуть крупнее первого, скучающе ведущий машину, придерживая руль одной рукой и время от времени поглядывая со спокойной ухмылкой на сидящего рядом. Остальной отряд прибудет на других машинах утром, да и лагерь они должны разбить тогда же. Вадим–блондин, десяток раз и пустыни, и вулкани, и чего только ещё ни видавший решил, что новому члену отряда стоит показать то, чего нельзя увидеть нигде, кроме ночной пустыни. Не потому, что это он сделал бы для каждого. Но потому, что у него–выросшего в столице, с детства мечтавшего только обоготиться, никогда не могло возникнуть тех эмоций, которые так хорошо считывались на лице Олега–восхищенного брюнета, сейчас. Вадим никогда бы и не подумал, что человек может быть столь впечатлён большим скоплением песка и палящим солнцем и именно по этому за представшей перед его глазами картиной был интересно наблюдать. Ин-те-рес-но и только. Только по этому! Хотелось удивить сильнее. Показать больше. По этому остановившись посреди пустыни, блондин выскакивает из машины, будто опасаясь не успеть куда-то и стягивает с себя тонкую непродуваемую ветровку, которая сразу же после оказывается расстеленной на песке. Садится на нее сам, а Олег, следом почти выбежавший из машины, не ожидая приглашения сесть рядом, присаживается на песок, вытягивая ноги в тяжёлых берцах. – чего на меня-то смотришь, Волчик? Наверх смотреть надо. Подсказывает Вадим, ладонью для наглядности на него указывая. А на небе...ни тучи, ни малейшего облачка даже. Чистота кристальная, оттого и небо какое-то особенно глубокое, черно-синее, контрастно-темное по сравнению с ярко сверкающими звёздами. Звёзды светились почему-то цветами разными: красноватым, голубоватым, белым и желтоватым. Перемигивались, как рассыпанные по столу блёстки с пайетками, чему Олег с восторгом внимал, разомкнув от неожиданности губы. – Господи.. Срывается с губ его обветренных тихо, сжато, явно от вида у говорящего почти целиком перехватило дыхание. И в правду так уж удивительно? Вадим смотрит для начала на небо, но не находя там ничего нового внимательно вглядывается в чужое лицо, в самоцветы звёзд, отражающихся в широко раскрытых темных Олеговых глазах. И в них, в этой тёмно-коричневой бездне, они выглядят куда привлекательнее. – да. Никогда не видел такого? Олег не молчит, но глаз отвести все равно не может, гуляя взглядом по всему небесному полотну пред ним открывшемуся. Соглашается: не видел. – у меня небыло возможности...путешествовать? Даже в деревню какую-нибудь условную не ездил, там...обстоятельства были такие. Вадим неопределенно хмыкает. Да. Обстоятельства. Дракон первым делом заглянул тайком в волковское досье и четко выведенное черной ручкой слово прочитал в графе семейного положения: сирота. Холостой сирота, логично, что небыл нигде: а одиночку выпускнику детского дома путешествовать некуда. Но озвучивать это Вадим, конечно, не считает нужным. незачем Волчику знать о том, что Дракон о нем уже многое знает. Зато диалог продолжить хочется. Открывает Вадим было рот, как сбоку тут же вопрос слышится. – а ты был здесь уже, да? Вадим только улыбается в ответ, но напрямую положительно не отвечает. – ты позже привыкнешь к этому. В Америке побываешь, в Японии какой-нибудь, в Африке. Много чего посмотришь и привыкаешь. Я лично сопровожу, напарник. И наконец Олег отрывает глаза от небосвода, утыкаясь ими в чужие, серые. Карие светятся благодарностью и спокойствием, искорками интереса. Губы в улыбке разъезжаются. И Вадим улыбается ему в ответ. Поднимает голову вверх и молчит. Тишина ночной пустыни вызывает желание смотреть на звёзды или в чужие глаза, на то, как в них отражается ночной свет.